Перемены в стране, которые происходили после крушения КПСС и СССР, одни авторы называют «шоковой терапией», другие – структурной трансформацией общества, третьи с пафосом говорят о победе капиталистической революции в России. В любом случае нужно признать, что условия для бизнеса и бизнес-элиты в 1992–1993 годах существенно изменились. Приход к власти демократов, либерализация цен и стремительное раскручивание инфляционной спирали создавали сразу несколько возможностей быстрого обогащения, которыми спешили воспользоваться как некоторые иностранцы, так и некоторые российские граждане. При стремительно выросшем спросе на доллары покупательская способность иностранной валюты в России значительно превышала покупательскую способность этой валюты на Западе. Поэтому покупка всех почти товаров по внутрироссийским ценам и продажа этих товаров по ценам мирового рынка давали быстрые и большие прибыли. В массовой скупке товаров повседневного спроса, предметов искусства и народных промыслов, антиквариата, посуды, инструментов доминировали не слишком крупные западные дельцы, имевшие доллары и марки. Занимались этим бизнесом и вьетнамцы, работавшие в 80-е годы в СССР. Но в продаже на Запад нефти и нефтепродуктов, металлов, особенно цветных и редкоземельных, лесоматериалов, химических удобрений, пушнины и других видов сырья доминировали российские граждане, сумевшие благодаря положению и связям получить нужную лицензию, разрешение, квоту. Экспортные льготы позволяли в короткие сроки делать огромные состояния как некоторым чиновникам, так и бизнесменам. Кирсан Илюмжинов, молодой президент Калмыкии и миллионер, не скрывает, что заработал свои первые миллионы на продаже нефти и нефтепродуктов. Разумеется, ему очень помогло то обстоятельство, что как народный депутат РСФСР он занимал видное место в Комиссии Верховного Совета РФ по международным отношениям и внешнеэкономическим связям. Основанная К. Илюмжиновым в 1991 году корпорация «САН» быстро обросла разнообразными коммерческими структурами, охватывающими туристический и игорный бизнес, транспорт, текстиль, издательское дело. Уже в 1992 году Илюмжинов был избран президентом Палаты предпринимателей России. «Я не демократ и не коммунист, – говорил он во время избирательной кампании по выборам президента Калмыкии, – я капиталист. <…> Демократов нельзя подпускать к власти. Где начинается власть – там заканчивается демократия». Илюмжинов обещал быстро поднять уровень жизни в Калмыкии вдвое выше, чем в соседних российских областях. Это обещание не было выполнено, и сегодня в Калмыкии уровень жизни заметно ниже, чем в соседних областях: Астраханской, Ростовской и Волгоградской.
Деловые качества в экспортном бизнесе играли второстепенную роль. Дело решали связи, информация и взятки. По свидетельству самих бизнесменов, в 1992–1993 годах ни одна крупная сделка в экспорте лесоматериалов не обходилась без посреднических услуг сына одного из руководителей бывшего Министерства лесной промышленности, который сам не владел ни одной компанией и не подписывал ни одного контракта. Лесная промышленность уступала по объемам экспорта газовой, нефтяной и металлургической, но и здесь в 1993 году объем экспортных сделок составил 1,4 млрд долларов. Очень выгодно было в 1992–1993 годах приобретать недвижимость. Неплохая двухкомнатная квартира в Москве стоила две-три тысячи долларов, а за восемь – десять тысяч долларов наличными можно было купить и хорошую трех-, четырехкомнатную квартиру.
Крупным источником обогащения стали легализация продажи и покупки валюты и получение кредитов. Большие кредиты под 10–25 процентов годовых предоставлялись государством сельскому хозяйству и жизненно важным предприятиям. Однако в большинстве случаев деньги доходили до назначения нескоро. При годовом уровне инфляции в 2500–3000 процентов эти кредиты крутились в других сферах, давая огромные прибыли банкирам, сидевшим на деньгах. Огромный доход можно было получить, задержав на два-три месяца выплату заработной платы шахтерам, учителям или офицерам. От соблазна не удерживались даже некоторые из военных финансистов. Коммерческие банки создали и большую часть пунктов обмена валюты. Росло не только богатство уже имевшихся в стране банков и банкиров. Быстро увеличивалось и количество самих банков, по их числу на душу населения Россия вышла на первое место в мире. Тысячи банков позднее разорились, что привело к разорению многих клиентов, но не самих банкиров. Они заранее подстраховались крупными вкладами в западных финансовых учреждениях или покупкой недвижимости – также подальше от России. Многие из банкиров или экспортеров сумели получить второе гражданство, и не только в Израиле, но и в других странах, где эта процедура облегчена для состоятельных людей, владеющих в данной стране недвижимостью и деловыми интересами. Некоторые из крупных бизнесменов и вовсе покинули страну. Так, например, перебрался на постоянное место жительства в Англию один из первых советских миллионеров Артем Тарасов, заработавший огромные деньги еще в 1990–1991 годах в ходе скандально известной кампании «Урожай-90». Тысячи колхозов сдавали тогда российскому правительству сверхплановое зерно в обмен на специальные чеки, по которым им должны были выдавать дефицитные товары. Большая часть этих чеков так и не была оплачена. Позднее Тарасов занимался посреднической деятельностью, игорным бизнесом, финансировал телешоу и лотерею «Русское лото». Узнав о заведенном на него уголовном деле, он счел слишком опасным внимание к своей персоне со стороны правоохранительных органов и бежал из страны. По американским законам это считалось бы признанием своей вины. Владимир Гусинский, миллионер и банкир, основатель информационной корпорации «Медиа-Мост», причисляет себя к «первой волне предпринимателей», которые были связаны с прежней системой и структурами власти. Он весьма критически отзывается о «второй волне предпринимателей», которые пришли в бизнес в 1992–1993 годах. По мнению Гусинского, «вторая волна» была самой крутой и преступной. Большая часть ее представителей оказалась сегодня на Западе, поближе к своим миллионам[560]. Сам Гусинский остался в России. Он ведет свои дела осторожно, внимательно наблюдая за конкурентами и партнерами. Мост-банк и «Медиа-Мост» имеют не только созданную профессионалами солидную систему безопасности, но и лучший в Москве информационно-аналитический центр. Однако главная газета корпорации «Медиа-Мост» – «Сегодня» все же уступает по глубине и авторитету «Независимой газете» и ее дочерним изданиям. На третье место я бы поставил здесь Издательский дом «Коммерсантъ» с его газетой «Коммерсантъ-Daily» и еженедельниками. Основатель этой корпорации Владимир Яковлев также относит себя к предпринимателям «первой волны».
Экономисты и социологи Запада много писали еще в 50-х годах о так называемой революции управляющих. В крупных корпорациях и акционерных компаниях высшие администраторы стали получать не только огромные оклады – до миллиона долларов в год, но и имели возможность приобрести на льготных условиях акции своего же предприятия. Тем не менее эти люди не становились собственниками корпораций и могли быть смещены со своих постов владельцами контрольного пакета акций или на собрании наиболее крупных акционеров компании. Сходные, но не тождественные процессы происходили и в России. Поспешная и проводимая по низким ценам приватизация государственных предприятий открыла возможности приобретения крупных кусков государственной собственности директорами и другими хозяйственными руководителями. Проводить приватизацию против воли и интересов реальных руководителей предприятия оказалось делом не только трудным, но чаще всего невозможным. Директорский корпус не желал и не хотел удовлетворяться новыми и очень высокими окладами. Пришлось пожертвовать значительной частью акций, которые распределялись в руководстве предприятиями по закрытой подписке. Это не был контрольный пакет, но в сочетании с положением в деле даже несколько процентов акций делало директорат фактическим собственником предприятий. Новых людей здесь было не много. Чаше всего речь шла о прежних директорах, которые еще в годы горбачевской перестройки сумели приспособиться к новым условиям. Именно этих людей имеют в виду, говоря о «номенклатурной приватизации». Людей со стороны и новичков чаше всего ждала неудача. Что мог сделать на столичном ЗИЛе владелец фирмы «Микродин» Александр Епифанов, купивший всего за один миллион долларов 25 процентов акций ЗИЛа и ставший генеральным директором этого автомобильного гиганта? Дела завода, перешедшего в частую собственность, резко ухудшились; вместо прибыли росли долги и убытки, производство грузовиков стремительно сокращалось. Мэрия Москвы не могла смотреть на это равнодушно, так как от благополучия завода зависели благополучие и жизнь сотен тысяч жителей города. В конечном счете Юрий Лужков был вынужден выкупить акции завода, ставшего теперь муниципальной собственностью. Не изменилась к лучшему и работа знаменитого «Уралмаша», контрольный пакет акций которого купил всего за два миллиона долларов московский бизнесмен Каха Бенукидзе, владелец фирмы «Биопроцессор». Бенукидзе возглавил Совет директоров «Уралмаша», он – в числе наиболее влиятельных предпринимателей России. Но он все чаше выступает в печати, призывая государство снизить налоги и цены на энергоресурсы и жалуясь на трудную ситуацию на «Уралмаше».
Директора становились фактическими хозяевами предприятий и при распределении 51 процента акций среди рабочих и служащих этого предприятия. Администрация имела право по закону на получение 5 процентов акций, и внедрить здесь новых владельцев оказалось делом почти невозможным. Объединение в лице директорского корпуса власти и собственности имело для постсоветского режима немалый политический смысл, снижая уровень и силу оппозиции. Оставить без собственности, а то и без работы сильных управленцев, крепких хозяйственников и даже опытных партийных руководителей означало бы многократное усиление оппозиции. К директорам-предпринимателям, безусловно, следует отнести таких людей, как Рэм Вяхирев из «Газпрома» или Владимир Каданников из производственного объединения «АвтоВАЗ» в Тольятти. К директорскому корпусу принадлежит и Вагит Алекперов, президент компании «Лукойл», которого Мухарбек Аушев, вице-президент компании, называет «гением бизнеса»[561]. Николай Бех из «КамАЗа» и Александр Смоленский из «СБС-АГРО» и Агропромбанка – это также выходцы из директорского корпуса.
«Собственность перешла к тем, кто оказался более других готовым ее взять, в то время как революционный напор масс в сторону просоциалистических вариантов – вроде перехода средств производства во владение трудовых коллективов – оказался очень уж слабым. Что ж, может быть, и к лучшему»[562], – констатировал Юрий Александров в журнале «Новое время».
Заметим: собственность перешла не к тем, кто имел на нее наибольшие права, и даже не к тем, кто был в состоянии использовать ее наиболее эффективно в интересах общества. Она перешла не к тем, кто мог оплатить ее по реальным рыночным ценам; таких денег не имелось ни у директоров, ни тем более у работников предприятий. Собственность перешла к тем, «кто оказался более готовым ее взять». Таких необычных способов формирования нового класса собственников не было, пожалуй, ни в одной стране в пору формирования там капиталистического общества.
О том, что вся эта трансформация крупных хозяйственных руководителей являлась следствием сознательно проводимой политики, свидетельствует и Егор Гайдар. «Обмен номенклатурной власти на собственность… – пишет он в одной из своих книг. – Звучит неприятно, но, если быть реалистами, если исходить из сложившегося к концу 80-х годов соотношения сил, это был единственный путь мирного реформирования общества, мирной эволюции государства. Альтернатива – взрыв, гражданская война… с последующей диктатурой новой победившей номенклатуры. Россию у номенклатуры нельзя, да и не нужно отнимать силой, ее можно “выкупить”. Если собственность отделяется от власти, если возникает свободный рынок, где собственность все равно будет постоянно перемещаться, подчиняясь закону конкуренции, это и есть оптимальное решение… В любом случае такой обмен власти на собственность означал бы шаг вперед от “империализма” к свободному, открытому рынку, от “азиатского способа производства” к европейскому, означал бы конец номенклатуры как стабильной, пожизненной, наследственной, неподвластной законам рынка политико-экономической элиты»[563].
Это довольно наивная и странная концепция. В реальной жизни мало кто обменял власть на собственность, но очень многие деятели из прежних политико-экономических элит прибавили к своей власти еще и громадные куски собственности, которой они теперь бесконтрольно распоряжаются. Владимир Брынцалов не раз утверждал, что по своему личному состоянию он превосходит и Рэма Вяхирева, и Владимира Потанина. Но никто из экспертов не включал еще Брынцалова ни в число пятидесяти, ни в число ста наиболее влиятельных предпринимателей России, хотя он и претендовал даже на пост Президента Российской Федерации.
Разные авторы по-разному относятся к этой российской специфике формирования «нового класса» и его деятельности. С восторгом пишет о «новых русских» бывший помощник Гайдара Алексей Улюкаев: «На протяжении долгого времени, – вещает он, – Америка была землей обетованной. Там люди сами себя создавали, вырываясь “из грязи в князи”. Там были самые быстрые карьеры, сколачивались самые крупные состояния, самая высокая степень личной свободы, широты индивидуальных возможностей преуспеть в жизни. Теперь это эльдорадо в России. Самые быстрые карьеры и самые крупные состояния делаются здесь. Сюда тянутся деловые люди, все те, кто ориентирован на успех, на свободное и не стесненное творчество собственной жизни. Поэтому и идеология практического либерализма, понимание того, что “Бог любит работящих и богатеющих”, а не бедных, сирых и убогих, укореняются в России и скоро займут тут лидирующие позиции»[564].
Не ясно, какого бога имеет в виду Улюкаев, ибо, как говорится в Евангелии, «легче верблюду пройти через игольное ушко, чем богатому войти в Царство Божие».
Более спокойно размышляет об особенностях создания «нового класса» Ольга Крыштановская, заведующая сектором изучения элиты Института социологии РАН.
«Основу российской экономики, – писала она, – составляет класс “уполномоченных”, или крупных собственников, которым государство поручило развитие рынка. Эта экономика функционирует при отсутствии равных для всех возможностей “делать деньги”. <…> Современный государственный капитализм сам вырастил “дельцов”, породив из своих недр класс уполномоченных. Это был продуктивный ход. Во-первых, уполномоченные были лично заинтересованы в прибыли (так же как и государство в лице своих чиновников); во-вторых, “уполномоченный бизнес” был гарантирован от банкротства и всяких неурядиц и, следовательно, вносил элемент стабильности в стихию рынка; в-третьих, новая экономическая элита являлась естественным заслоном на пути “плутократии” новых русских нуворишей, для которых закон не писан»[565].
Крыштановская преувеличивает продуктивность «класса уполномоченных», которых государство не столько вырастило, сколько назначило из своих рядов. Эти дельцы отличались, конечно, от нуворишей и плутократов, поднявшихся «из грязи в князи», которых воспевает А. Улюкаев. Но и «уполномоченные» миллионеры, как и чиновники, быстро научились получать немалые прибыли в собственный карман не только при хорошей, но и при плохой работе своих предприятий. Имелось много случаев, когда на заводе или шахте дела шли из рук вон плохо, а рабочие месяцами не получали зарплаты, хотя директора этих заводов и шахт находили деньги и для строительства роскошных коттеджей, и для отдыха на Канарах.
Историк Владимир Иорданский более критичен.
«Напряженность взаимоотношений внутри “нового класса”, – писал он, – предопределена условиями его возникновения. Он уродлив, внутренне дисгармоничен, потому что его развитие не было естественным, и на нем лежит неизгладимый след усилий по его искусственному поощрению постперестроечной властью… В этих условиях доминирующей чертой “нового класса” стал его паразитический характер»[566].
Не слишком высокого мнения о новом классе российского общества придерживается директор Гуманитарного центра Государственной академии управления Вадим Кортунов.
«Нынешнее поколение российских “деловых людей”, – писал он, – формируется в своей основе по остаточному принципу. Прежде всего это люди, неспособные к реализации своей интеллектуальной собственности, к конструктивной, созидательной деятельности и вследствие этого выброшенные обществом на периферию духовной и культурной жизни… Это либо бывшая номенклатура, вовремя оказавшаяся возле приватизируемых предприятий, с легкостью сменившая свои коммунистические убеждения на монетаристскую психологию. Либо это откровенно уголовные элементы, смекнувшие, что в условиях общественно-политической и правовой нестабильности действовать под прикрытием коммерческой вывески наиболее эффективно и безопасно. Либо это вновь пришедшая молодежь, не освоившая толком школьную программу, но зато и не отягощенная какими-либо признаками мыслительного процесса… Поколение новых русских объединяет нравственный нигилизм, полная неспособность к духовной деятельности, монетаристская психология и, как следствие, паразитический способ существования под флагом предпринимательской деятельности. Поэтому вполне закономерно, что рост благосостояния современного российского бизнесмена вершится на фоне общего спада производства, обнищания населения, инфляции и развала экономики страны в целом»[567].
Эти утверждения справедливы применительно к очень многим, но далеко не ко всем представителям российских деловых людей, о чем я еще буду говорить ниже. Только недавно мне довелось познакомиться с работой закрытого акционерного общества «Измайлово» – туристическими гостиничными комплексами. При той жесткой конкуренции, которая существует сегодня в туристическом и гостиничном бизнесе, огромные гостиничные корпуса в Измайлово были бы обречены на банкротство, если бы владельцы контрольного пакета акций этого комплекса «не были отягощены какими-либо признаками мыслительного процесса» и «полностью неспособны к духовной деятельности». Новый генеральный директор комплекса Валерий Рязанцев сумел не только хорошо организовать обслуживание иностранных гостей и российских граждан, но и превратил гостиницу в своеобразный культурный центр района. Гостиничный центр устраивает интересные выставки, проявляя редкую по нынешним временам щедрость к художникам и скульпторам столицы. Неслучайно именно в комплексе «Измайлово» в последние два года проводят свои съезды и конференции многие из российских политических партий и движений самых различных направлений. Естественно, что добрая слава комплекса способствует и успешному бизнесу.
Хорошее впечатление оставила у меня и работа акционерного коммерческого банка Интеллект-банк, который был основан в 1994 году, когда это стало совсем нелегким делом. И рядовых работников Интеллект-банка и председателя правления этого банка Виктора Серебряного, почти все они окончили недавно Московскую финансовую академию, никак нельзя назвать людьми «неспособными к реализации своей интеллектуальной собственности». Внимание к клиентам и их пожеланиям здесь на порядок выше, чем в банке «Менатеп», не говоря уже о Банке внешней торговли, который поразил меня грубым, если не сказать сильнее, отношением к частным вкладчикам.
Наиболее резко оценивает методы выращивания нового класса в России известный политик и лидер движения «Вперед, Россия!» Борис Федоров.
«Похоже, – писал он, – что присутствуешь на крупнейшем ограблении века, а может быть, и в истории всего человечества. Протестов не слышно. Склонили головы и талдычат, как бы хуже не стало. Вроде всё как надо. Щедрые мы и очень добрые»[568].
И это утверждение отчасти является справедливым. Странно, однако, что Б. Федоров понял, что присутствует при «крупнейшем ограблении века», только после того, как лишился поста министра финансов и вице-премьера Правительства Российской Федерации. В самый разгар «шоковой терапии» Б. Федоров являлся не только советником Ельцина по финансовым вопросам, но и директором Всемирного банка от Российской Федерации. У него имелось немало возможностей влиять на характер и условия формирования нового класса российского общества, частью которого он сам являлся в 1992–1993 годах. Даже Гайдар неоднократно называл в последнее время появившихся в России капиталистов некомпетентными и вороватыми. Он связывает эти качества новых русских лишь с недостатками их советского воспитания, а не с поспешностью, бессистемностью и некомпетентностью разработанной его командой программы «системной трансформации» советского общества. Русский язык очень богат на пословицы и поговорки на этот счет: «Станешь торопить, так толку не быть», «Не будь тороплив, будь памятлив». Есть и еще более подходящая к нашим «шоковым реформам»: «Торопить – слепых родить».
Конечно, богатство, которое не было нажито трудом и потом, происхождение и размеры которого надо скрывать, создает нередко у «новых русских» комплекс неполноценности и страха, который не всегда удается скрыть и под присущими многим из этих людей наглостью и снобизмом. Этот страх и неуверенность российских богачей вполне понятны для страны, в которой крупные и мелкие капиталисты уже дважды теряли свою собственность – в 1917–1918 годах после Октябрьской революции и в 1927–1930 годах при ликвидации кулачества и нэпманов.
Неудивительно, что разоренная и обнищавшая Россия стала в 1992–1993 годах крупнейшим экспортером капитала; в западные страны уходило из нашей страны от 20 до 30 миллиардов долларов в год, и этот процесс продолжается до настоящего времени. «Новые русские» боятся вкладывать деньги в экономику России, они не хотят держать их на счетах российских же банков. Лучше купить или построить виллу на Кипре, в Ницце, в Испании или прокутить в Италии годовой фонд заработной платы крупной шахты.
«Что это, – спрашивает политолог Кирилл Холодковский, – неизбежные издержки переходного периода и все постепенно утрясется и войдет в норму? Или это контуры некоего нового уклада, при котором обществу придется кормить новый тип захребетников, качающих российские богатства в свой бездонный карман, находящийся чаще всего за границей?»[569]
Ответ на этот вопрос зависит от характера власти и экономической политики ближайшего десятилетия.