«Либерализация» цен и отказ от государственного регулирования российской экономики были не единственной реформой, которую попыталось провести в жизнь правительство Ельцина – Гайдара – Черномырдина. Другой реформой, которую радикальные демократы-западники считали наиболее важной частью «системной трансформации» российской экономики, являлась приватизация государственной собственности.

Российская приватизация прошла несколько этапов. Ее первый этап начался в конце 1991 года и завершился в конце 1994 года. Это была так называемая народная приватизация, символом которой стал небезызвестный ваучер.

Различные варианты приватизации обсуждались среди экономистов и политиков России еще в 1990 году. В середине 1991 года был создан Государственный комитет по управлению государственным имуществом Российской Федерации, во главе которого оказался кандидат технических наук и специалист в области электротехники Михаил Малей. Осенью 1991 года Верховный Совет Российской Федерации принял два закона о порядке приватизации. Согласно закону «Об именных приватизационных счетах и вкладах в РСФСР» на каждого гражданина России следовало завести именной приватизационный счет, на который государство должно будет перечислить установленную законом сумму. Другой закон – «О приватизации государственных и муниципальных предприятий в РСФСР» определял источники средств для приобретения приватизируемой собственности. Это были личные сбережения граждан, приватизационные вклады, личные приватизационные счета, собственные счета юридических лиц и заемные средства. В середине октября Михаил Малей направил в Верховный Совет 14 документов, устанавливающих конкретные сроки и механизмы приватизации. Однако Комитет Верховного Совета по вопросам экономической реформы и собственности отверг эти документы и выразил недоверие М. Малею, которого Ельцин вскоре перевел на другую работу. По рекомендации Егора Гайдара Председателем ГКИ был назначен в ноябре 1991 года малоизвестный петербургский инженер и кандидат экономических наук Анатолий Чубайс, который, узнав о своем назначении, прилетел в Москву и поселился в одной из гостиниц. Вместе с Гайдаром Чубайс быстро подготовил новую программу приватизации, основные положения которой были утверждены Указом Президента Российской Федерации от 29 декабря 1991 года. Этот акт положил начало не только масштабной приватизации государственной собственности в нашей стране, но и крупнейшей в мировой истории революции в отношениях собственности. Как писал позднее известный политолог и президент фонда «Политика» Вячеслав Никонов, началась «самая, наверное, увлекательная игра в истории человечества, которая называлась “Купи Россию”. Впервые в истории мироздания огромная страна, в которой всё – от болта до ядерных реакторов – принадлежало государству, переходила в частные руки»[506].

О самом Чубайсе, однако, мало что знали и мало говорили в Москве и в России зимой 1991/92 года. Новый 35-летний министр ничем не отличился в прошлом ни на поприще науки, ни в политике. Выходец из Белоруссии, Чубайс окончил Ленинградский инженерно-экономический институт в 1977 году. Он мечтал стать директором завода, но остался работать на кафедре в качестве ассистента, а позднее и доцента. Он вступил в КПСС, защитил кандидатскую диссертацию и стал думать о докторской. В конце 80-х годов Ленинград стал одним из центров движения «неформалов», которое переросло затем в демократическое движение. Комсомольского активиста Чубайса можно было видеть в 1989 году в разных общинах и клубах, он выступал здесь иногда по проблемам экономики и консультировал некоторых кандидатов в народные депутаты. Однако гораздо более заметной и авторитетной фигурой среди «неформалов» был не Анатолий, а его старший брат философ Игорь Чубайс. Люди, знавшие в ту пору Чубайса, отзывались о нем как об активном общественнике с умеренными амбициями. Чубайс всегда был предельно лояльным к начальству и управляемым человеком. «Я никогда не рвался быть первым», – говорил он много раз и позднее. В 1990 году Анатолий Борисович стал одним из заместителей председателя Ленгорисполкома. С приходом сюда Анатолия Собчака именно Чубайс возглавил Комитет мэрии Санкт-Петербурга по экономической реформе. Идей у Собчака и Чубайса было много, однако реальных дел мало. Отношения между двумя этими демократами не сложились, и вскоре Чубайс оказался на более скромном посту главного экономического советника мэра города. Вероятно, мы никогда бы не узнали о существовании Чубайса, если бы не Гайдар. Их встреча, которую сам Чубайс называл позднее «исторической», произошла еще в 1986 году на экономическом семинаре в одном из пансионатов на Змеиной горке под Ленинградом. Молодые экономисты обсуждали почти всё – от своего возможного прихода к власти до сроков вероятного тюремного заключения. Гайдар не забыл нового приятеля из Ленинграда и, получив карт-бланш от Ельцина и Бурбулиса на формирование правительства, пригласил на один из ключевых постов Анатолия Чубайса. Работать много и интенсивно новый министр умел. Недостаток опыта и знаний сочетался у Чубайса с крайним радикализмом, организационными способностями и энергией. Все экономические реформы, включая приватизацию, было решено проводить по ускоренной программе. «Целью приватизации, – говорил позднее Чубайс, – является построение капитализма в России, причем в несколько ударных лет, выполнив ту норму выработки, на которую у остального мира ушли столетия»[507].

Вакансий в ГКИ в конце 1991-го и в начале 1992 года было немало, и Чубайс, продолжая жить в гостинице, стал приглашать на работу в Москву своих многочисленных друзей и знакомых, главным образом из Санкт-Петербурга. Альфред Кох, Петр Мостовой, Сергей Беляев, Сергей и Дмитрий Васильевы, Сергей Игнатьев, Максим Бойко, Александр Казаков, Андрей Илларионов, Петр Филиппов, как и многие менее известные сотрудники ГКИ и других ведомств, составили костяк петербургской команды в Москве. После свердловского землячества, во главе которого стояли Ельцин, Лобов, Илюшин, Бурбулис, Юрий Петров, ленинградское землячество оказалось самым сильным в составе новой власти в Москве.

Мало кто разбирался в те времена в проблемах приватизации. Среди российских экономистов всех поколений и рангов не было специалистов по проблемам приватизации. Упрощая ситуацию, Егор Гайдар заявлял: «К сожалению, в области приватизации пока нет науки. Есть только опыт некоторых стран, который показывает: все идут здесь на ощупь, опираясь на политический опыт и здравый смысл»[508]. Это заявление не соответствовало действительности. Еще в 70—80-е годы в западных странах был накоплен немалый опыт в области приватизации, который удалось обобщить и систематизировать в различного рода руководствах и справочниках. Классическим примером осторожной и разумной приватизации экономисты считают программу приватизации в Великобритании. Известно, что и сам термин «приватизация» вошел в широкое употребление в связи с программой экономических реформ, провозглашенной кабинетом Маргарет Тэтчер. С 1979 года в Англии было приватизировано две трети из имевшегося здесь государственного сектора. Число владельцев акций в стране возросло с 7 до 25 процентов от общей численности самодеятельного населения. Преобразования затронули 46 видов бизнеса, в том числе транспорт, связь, добычу и переработку газа, нефти и угля, электроэнергетику, то есть все отрасли, образующие базу национальной экономики[509]. На приватизацию одного крупного предприятия в Великобритании уходило в среднем шесть лет. Английские экономисты рассматривали приватизацию как целый пакет реформ, в котором смена собственности является завершающим этапом преобразований»[510]. Немалый опыт в области приватизации накопили такие страны, как Франция, Австралия, даже Новая Зеландия. В широких масштабах приватизация проводилась и в развивающихся странах Африки и Латинской Америки, и этот опыт также был обобщен в нескольких солидных руководствах. Общий вывод экономистов, которые участвовали в разработке приватизационных программ, был однозначным: превращение государственной собственности в частную является чрезвычайно сложным и деликатным процессом, которым могут руководить только высококлассные специалисты. Эксперты отмечали, что успех любой стратегии приватизации может обеспечить только комплекс условий, главным из которых назывались разработка плана приватизации, четкая система процедур и подготовка компетентного персонала для реализации этой сложной задачи. В одном из руководств по приватизации выделялись несколько подготовительных этапов, без прохождения которых приватизация обречена на неудачу. Это:

– проведение детальной инвентаризации и на ее основе классификации предприятий;

– оценка реальной стоимости предприятий;

– законодательное или иное юридическое оформление правил и процедур приватизации;

– обеспечение, во избежание коррупции и махинаций, открытости всех элементов приватизации: сделок, торгов, аукционов, правил, процедур, критериев;

– создание «приватизационной» инфраструктуры, включающей систему государственных органов по управлению имуществом всех уровней, независимых организаций по экспертизе и оценке приватизации, приватизационных кредитных организаций и фондов, системы лицензирования и сертификации и другие[511].

Лишь немногие из этих рекомендаций были приняты Чубайсом и его наспех сформированной командой. В первую очередь не было обеспечено никакой открытости в подготовке российской приватизации. И Чубайс и его коллеги решительно отказывались выступать в печати. Отвергнув концепции прежнего руководства ГКИ и приступив к спешной разработке новых концепций и принципов приватизации, Чубайс даже не пытался объяснить эти концепции широкой общественности или обсудить их среди экономистов. Недостаток знаний и опыта в области приватизации Чубайс и Гайдар пытались компенсировать привлечением к работе в ГКИ иностранных специалистов. Многие десятки американских, британских, шведских и других молодых экономистов и менеджеров готовы были принять участие в российских реформах. Некоторые уже поработали с немалой для себя пользой в области приватизации в странах Африки и Латинской Америки. Этих людей не устраивали, однако, скромные оклады российских чиновников. С согласия Ельцина Чубайс подписал постановление ГКИ «Об участии консультационных фирм и индивидуальных консультантов в проведении работ по приватизации государственных и муниципальных предприятий», которое, естественно, не было опубликовано. Это постановление открывало возможность установления очень высоких окладов для иностранных специалистов. При этом их услуги оплачивались за счет займов и помощи, полученных от американских и других западных организаций и Всемирного банка. Доступ к этой помощи получили, впрочем, и многие российские специалисты. Чубайс был, видимо, вполне искренен, когда, защищая А. Коха, огромный гонорар которого за книгу о приватизации привлек внимание не только прессы, но и прокуратуры, сказал: «И эти несчастные сто тысяч долларов».

Иностранные специалисты, число которых только в ГКИ достигло почти двухсот человек, занимали здесь должности не только советников, но и начальников секторов и отделов. Их работа не афишировалась, но их влияние было очень велико. В российской оппозиционной печати на этот счет приводилось немало фактов. Так, например, приказом по Госкомимуществу № 141 А. Чубайс назначил гражданина США Дж. Хея начальником отдела иностранной технической помощи и экспертизы. В другом приказе (№ 188 от 5 октября 1992 года) говорилось о создании экспертной комиссии, которой было поручено среди прочего «в обязательном порядке рассматривать все проекты указов Президента России, постановлений правительства, распоряжений председателя и заместителей председателя Госкомимущества по поводу определения специфики приватизации в отдельных отраслях народного хозяйства, создания холдинговых компаний и передачи управления предприятиями (пакетов акций) в траст». Джонатан Хей стал заместителем председателя этой комиссии, в которой большая часть членов также состояла из иностранных граждан[512]. Позднее Дж. Хей и некоторые другие иностранные сотрудники ГКИ отличились, покупая акции оборонных предприятий России и выкладывая за них десятки миллионов долларов. В специфике этих предприятий они разобрались очень хорошо.

Даже Верховный Совет Российской Федерации был исключен весной и летом 1992 года из процесса обсуждения новой концепции и новых нормативных актов приватизации. Опираясь на полученные Ельциным чрезвычайные полномочия, было решено проводить приватизацию на основе указов, которые не обсуждались, а немедленно принимались к исполнению. По одному из таких указов все средние и крупные предприятия (кроме военных и ресурсодобывающих) должны были преобразоваться в акционерные компании и составить планы приватизации через продажу акций. Эти планы следовало утвердить на собраниях рабочих и служащих и представить в правительство. Сумма полученных на приватизацию каждым человеком средств была определена в 10 тысяч рублей. Откуда взялась именно эта сумма?

План «народной приватизации» в России исходил из того, что весь производственный потенциал страны является общенародной собственностью. Поэтому каждый гражданин должен получить равные стартовые возможности в виде «своей доли» в этой общей собственности. Рыночная цена государственных предприятий в России не была определена в 1991 году. Ее просто не существовало, так как экономика нашей страны еще не являлась рыночной. Предлагаемая в ряде документов начальная цена приватизируемого предприятия, которую следовало установить в соответствии с представлением о его предполагаемой доходности, также была чем-то не очень понятным. Но у каждого предприятия, электростанции, аэропорта имелась так называемая балансовая стоимость, или «книжная» стоимость по бухгалтерскому балансу. Она отражала те затраты, которые были необходимы для их постройки и введения в эксплуатацию. Балансовая стоимость обычно не пересматривалась после постройки предприятий, и при общей денежной оценке национального богатства страны просто суммировалась по отраслям. В 1991 году балансовая стоимость производственных фондов Российской Федерации определялась суммой в 1 триллион 260,5 миллиарда рублей. Разделив эту сумму на численность населения России (148,7 миллиона), мы получаем цифру в 8476 рублей. Округлив ее до 10 тысяч, Правительство России и определило долю собственности каждого гражданина. В 1991 году сумма в 10 тысяч рублей казалась достаточно большой, она составляла примерно 50 процентов стоимости автомашины «Волга». Предполагалось при этом, что купленные гражданами России акции будут увеличиваться в цене. Известно, что номинальная стоимость акций и других ценных бумаг в условиях рыночной экономики не имеет определяющего значения. Акции многих процветающих предприятий при начальной стоимости в 50 центов могут продаваться позднее на бирже за сотни, а порой и тысячи долларов. Это обстоятельство и позволило Чубайсу неосторожно заявить летом 1992 года, что каждый гражданин России сможет получить свою долю собственности, которая к концу года будет равна по стоимости автомашине «Волга», а может быть, и двух «Волг». Это обещание граждане России не забыли и до сих пор.

Для оценки итогов и характера приватизации едва ли не главное значение имеет ее цель, которая в разных случаях различна и не всегда совпадает с открыто провозглашенной. У большинства стран Западной и многих стран Восточной Европы главной целью приватизации и акционирования было привлечение средств для модернизации предприятий или отраслей производства и повышения эффективности их управления. Второй по важности задачей считалось сокращение расходной и увеличение доходной частей бюджета. В Эстонии и Латвии важнейшей целью приватизации было возвращение собственности ее прежним владельцам, или реституция. Это обстоятельство предопределило здесь сложный и длительный характер приватизации, которая затронула также земельную собственность и жилые дома. Но в России на первый план выдвигались иные цели. Многие апологеты либерализма писали о необходимости «сбросить с плеч государства» ответственность за управление неэффективными предприятиями. Но главной целью приватизации было скорейшее образование класса, или слоя частных собственников, которые могли бы стать прочной опорой создаваемого в стране нового режима. Подобного рода приватизация ни по целям, ни по масштабам, ни по срокам ее проведения не имела прецедентов в экономической истории. В течение трех-четырех лет предполагалось акционировать, продать или просто распределить между гражданами страны большую часть государственных предприятий, которые были созданы в России не только за 74 года ее советской эпохи, но и за весь период ее индустриального развития еще с 70-х годов XIX столетия. Одновременно должен получить завершение начатый в конце 1991 года переход к капиталистической рыночной экономике. Ни эффективность управления, ни модернизация, ни бюджет не являлись в первые годы «реформ» целью приватизации.

В своем предисловии к получившей скандальную известность книге «История российской приватизации» Чубайс признавал, что проводимая в стране поспешная приватизация могла временно снизить экономическую эффективность производства. Но это его мало беспокоило. «Нам постоянно, – писал он, – приходилось решать задачу соотношения цели и средств. Но я считал и считаю, что создание частной собственности в России – это абсолютная ценность. И для достижения этой цели приходится иной раз жертвовать некоторыми экономически эффективными схемами. Это категории, существующие в разных измерениях. Экономическая эффективность существует в режиме год, два, десять лет, частная собственность работает в режиме сто лет, тысячу лет и так далее»[513].

Один из сторонников демократов публицист Анатолий Стреляный писал, объясняя философию приватизации, более откровенно: «Среди тайн современности, представляющих интерес для читателей, тайна Гайдара и Чубайса. Еще не приступив к делу, они поняли, по их словам, что раздать собственность по справедливости не получится: помешает и “совок”, который свои интересы поймет, как обычно, тогда, когда уже будет поздно, и чиновник, который свои интересы всегда осознает своевременно. Поэтому они, Гайдар и Чубайс, положили добиться малого, которое, как они надеялись, станет великим. Раздать собственность кому угодно, хоть бандитам, лишь бы вырвать ее из рук государства. Если бандит окажется умелым хозяином своего капитала, он перестанет быть бандитом, нет – потеряет богатство»[514]. Но дело не только в задачах и целях. Любая, даже предосудительная цель требует для осуществления определенных условий и сроков. Это именно и вызывало сомнения даже у демократически настроенных российских экспертов. Еще в 1993 году экономист М. Гельвановский писал: «Во всех странах и во все времена процесс распределения собственности – один из наиболее деликатных и болезненных. На формирование класса современных собственников на Западе ушло несколько веков… Во всяком случае, процесс формирования класса собственников всегда был исторически легитимным и потому длительным. Ни в одной стране он не происходил в соответствии с каким-либо организационным планом и в исторически краткие сроки… На Западе не было таких прецедентов, когда вся собственность в предельно сжатые сроки превращалась из общественной или государственной в частную… Между тем Россия в действительности стоит перед эпохальным событием: приватизация, если она будет доведена до конца в том виде, как ее задумали авторы, будет означать молниеносное по историческим меркам и гигантское по масштабам перераспределение собственности, сравнимое лишь с большевистской революцией 1917 года, только с обратным знаком. Причем “возврат” собственности в частные руки будет в значительной степени лишен исторической легитимности, а потому его последствия для экономики, для социальной и политической стабильности страны представляются весьма печальными»[515].

Разочарование ждало отечественных приватизаторов с первых же месяцев проведения приватизации. Чувствительный удар по их планам нанесла либерализация цен, которая привела к гораздо большему повышению цен, чем ожидалось. Уже в первом квартале 1992 года цены выросли не в два или три раза, как рассчитывали Гайдар, Шохин и Чубайс, а почти в 10 раз. Это стремительное повышение цен, не сопровождаемое индексацией сбережений и адекватным повышением заработной платы и пенсий, привело к исчезновению тех основных источников для приобретения приватизируемой собственности, которые были установлены законом о приватизации, то есть личных сбережений, заемных средств, специальных счетов.

Еще не зная, как далеко зайдет в стране инфляция, Чубайс и Гайдар запустили в производство в марте 1992 года изготовление миллионов приватизационных чеков. Им казалось, что получение гражданами России чека на 10 тысяч рублей сможет ослабить негодование вкладчиков сберегательных банков, чьи сбережения стремительно обесценивались. Однако инфляция и эмиссия шли быстрее изготовления ваучеров. Уже к маю-июню 1992 года сумма в 10 тысяч рублей не казалась особенно значительной. На фоне громадных потерь, которые понесли почти все граждане России в 1992 году, получение чека на 10 тысяч рублей никому не могло казаться важным приобретением. К тому же Правительство России, вопреки закону, отказалось от введения именных приватизационных счетов, заменив их анонимными приватизационными счетами, или «ваучерами», безродными бумажками, не имеющими никакой государственной гарантии. Указ о приватизационных чеках был подписан Ельциным 14 августа 1992 года, когда Верховный Совет РФ уже был распущен на каникулы. Именно в примечаниях к этому указу говорилось, что «приватизационный чек является документом на предъявителя». Главным доводом в пользу замены именных счетов безымянным, но ликвидным ваучером были соображения простоты и быстроты в проведении приватизации. Один из главных советников правительства Гайдара – Ельцина А. Ослунд из Стокгольмского института экономики Восточной Европы заявлял: «В России нужно проводить приватизацию как можно быстрее. Особенность России в том, что если не успеть продать собственность народу, ее просто раскрадут»[516]. Ради справедливости надо отметить, что сам термин «ваучер» ввел в употребление не Чубайс. Это слово из жаргона американских брокеров появилось вначале в среде западных советников, не знавших русского языка. Этот термин, однако, быстро прижился и среди «чикагских мальчиков» из правительства Гайдара. Ельцин ненавидел это слово, считая его неприличным. Он даже запретил его употребление на заседаниях правительства и на официальных совещаниях по приватизации. Но слово, как известно, не воробей… Термин «ваучер» вошел в народную речь, и судьба навсегда связала его именно с личностью и деятельностью Анатолия Чубайса. Почти по Маяковскому: «Чубайс и ваучер – близнецы-братья…»

С 1 сентября 1992 года во всех отделениях Сберегательного банка России началась выдача ваучеров населению. Очередей не было, преобладали настроения явно отрицательные: сомнение, раздражение, непонимание. Выдача ваучеров и их обмен на акции каких-либо предприятий были разделены по времени почти на год. С другой стороны, анонимность ваучеров снимала всякие вопросы о том, как они попали к тому или иному человеку. Открывалась возможность их скупки и продажи, получения за долги и т. д. Предприятия, которые в это же время начали акционирование, вовсе не были обязаны принимать в уплату за акции анонимные ваучеры. Они могли как принимать ваучеры, так и отказаться от них как от платежного средства. Для обязательного участия в ваучерной приватизации были выделены в 1993 году отнюдь не самые перспективные объекты. А между тем рост цен продолжался, лишая ваучер какой-либо реальной стоимости. Выступая 23 сентября 1992 года с пояснениями, Чубайс, в частности, заявил: «Не является ли обманом населения тот факт, что определенные группы скупят у людей чеки? Но если у людей скупят, то это значит, что люди продадут. А если люди продадут, то это их решение. Это означает, что мы даем им реальную возможность не на уровне лозунгов и призывов, а на уровне нормальных экономических отношений получить реальный, живой дополнительный доход, который для многих сегодня является вопросом жизни и смерти. Давайте дадим людям возможность такой доход получить»[517]. И действительно, многие из быстро нищавших граждан России стали продавать свои только что полученные ваучеры. Однако трудно было назвать вырученные за ваучер деньги «реальным» доходом. Первые скупщики предлагали за ваучер 7–8 тысяч рублей. Но чем больше появлялось у населения ваучеров, тем ниже становилась их цена. При стремительной инфляции ваучеры оказались единственным товаром, цена на который падала и относительно и абсолютно, достигнув к маю 1993 года 3–4 тысяч рублей за одну «ценную» бумагу. В Москве во всех переходах в метро стояли люди с плакатиком «Куплю ваучер»; гораздо реже – с плакатиком «Продам ваучер». По сопоставимым ценам 1991 года один ваучер стоил не более 30 рублей. Только в самом конце 1993 года ваучеры продавали по 10–12 тысяч рублей, но теперь это была цена трех-четырех бутылок водки. Многие граждане страны вообще не стали получать свои ваучеры, а те, кто получил, не стали обменивать их на акции. Пренебрежение и презрение к ваучерам стало всеобщим. Даже студенты, скупавшие ваучеры по деревням за 3–5 тысяч рублей и продававшие их городским дельцам за 8—10 тысяч, относились к этим «ценным» бумажкам без всякого уважения. Один из народных депутатов Российской Федерации швырнул пачку ваучеров под ноги Чубайсу, когда тот пришел на заседание Верховного Совета. «Что есть ваучеры? – писал экономист и литератор Николай Шмелев. – Не смешите меня, это всего лишь безобидная детская игра – вреда от нее нет, но и прока не будет. У людей отняли настоящие деньги и теперь дали ваучеры, то есть примерно одну пятнадцатую того, что отобрали!»[518]

Команда Чубайса предпринимала громадные усилия для повышения авторитета ваучера и других приватизационных программ. Для этой цели использовались и десятки миллионов долларов, поступивших из США. Еще в конце 1991 года некоторые влиятельные американские организации и фонды приняли решение о финансовой поддержке российских реформ и отдельных групп реформаторов. Так, например, американское Агентство международного развития приняло решение поддержать «Петербургскую группу», то есть группу Чубайса. Эту же группу поддерживал Институт международного развития Гарвардского университета. Из денег, полученных из США в рамках «мер по общественному просвещению», в 1992–1993 годах было израсходовано на пропаганду ваучеров и ваучерных аукционов по телевидению почти 20 миллионов долларов. «Ваш ваучер – ваш выбор», – упорно твердили нам на всех телеканалах, впрочем без большого успеха. Американские деньги использовались, конечно, не только для рекламы ваучеров. Связи Чубайса и его группы с западными финансовыми и идеологическими организациями и специальными фондами были предметом изучения как на Западе, так и в России. Например, в специальном докладе, составленном Жаниной Ведель из университета имени Джорджа Вашингтона в США, можно было прочесть: «Петербургская группа была единственной из российских, которая получила прямой доступ к американским деньгам для осуществления рыночных реформ. Финансовая поддержка, оказанная Агентством международного развития реформаторам, выражалась в сумме 40,4 миллиона долларов для работы в России, плюс еще 17,4 миллиона долларов, запланированных на дальнейшие работы… Участники проектов с американской стороны, от которых зависело выделение финансовой помощи, имели возможность инициировать нужные тексты президентских указов в России, им также удалось добиться ограничения полномочий парламента в реформаторской деятельности и его влияния на проведение рыночных реформ. По словам Уолтера Коулза, стоявшего у истоков программы Агентства по приватизации и экономической перестройке в России, «когда американским специалистам был нужен вполне определенный указ, то за это брался Чубайс. Ему не нужно было проходить через бюрократические процедуры… Реформаторы могли действовать, не обращая внимания как на законодательные органы власти, так и на исполнительные в виде министерств и ведомств». Американские деньги были широко использованы и для избирательной кампании по выборам первой Государственной думы. Просто лозунг «Ваш ваучер – ваш выбор» был заменен лозунгом «Ваш выбор – “Выбор России”»[519]. Комментируя этот обширный доклад Жанины Ведель, друг Чубайса Максим Бойко назвал его тенденциозным. Но он указал при этом только на один ошибочный факт; не все люди из «команды Чубайса» происходят из Ленинграда/Санкт-Петербурга. Сам он, Бойко, москвич.

Массированная пропаганда ваучеров привела к тому, что почти все граждане страны получили в отделениях Сберегательного банка свои ваучеры. К 31 декабря 1993 года в России было выдано 99 процентов приватизационных чеков. Но куда с ними идти и что делать? Скептики утверждали, что правительство никогда не сможет собрать эти чеки, что лучшее применение для ваучеров – обклеить этими «ценными» бумагами не только Госкомимущество, но и все принадлежащие правительству здания. В самом деле, многие предприятия охотно принимали ваучеры в обмен на свои акции, но только у своих же рабочих и служащих. Но к чему были предприятиям ваучеры других граждан? Они не являлись реальными инвестициями, и даже за мешок ваучеров нельзя было купить новое оборудование и материалы. Тем более трудно было рядовым гражданам получить за ваучеры акции заводов, расположенных в других регионах. К концу 1993 года было реализовано и «погашено» лишь 23 миллиона ваучеров из розданных населению 147 миллионов, хотя приватизация шла под очень сильным давлением правительства. Чтобы помочь «народной приватизации», в стране были спешно созданы разнообразные чековые инвестиционные фонды, или ЧИФы, задачей которых был обмен ваучеров на акции конкретных предприятий. К весне 1994 года в России имелось уже около 650 ЧИФов с самыми привлекательными названиями, и некоторые из них вели крайне назойливую саморекламу и раздавали непомерные и явно невыполнимые обещания. Чубайс также включился в рекламу самого института ЧИФов. Выступая 12 апреля 1994 года на слушаниях в Государственной думе по проблемам приватизации, он говорил: «Очень важен такой элемент процесса приватизации, как чековые инвестиционные фонды, созданные специально для тех, кто не особенно настроен вникать в тонкости данного процесса или не очень хотел бы разбираться, какое предприятие эффективно, а какое нет. Чековый инвестиционный фонд – это и есть те специалисты, эксперты, финансисты, которые знают, куда вложить приватизационный чек… Инвестиционный фонд – абсолютно необходимый элемент финансового рынка, без которого создание эффективной экономики в России невозможно. Значение чековых инвестиционных фондов выходит далеко за пределы собственно приватизации. Они будут существовать и после 1 июля, работать в частной экономике, аккумулировать инвестиционные ресурсы, собирать финансы и профессионально их размещать»[520]. Но где сегодня эти хваленые ЧИФы?

К сожалению, чековые инвестиционные фонды не оправдали возлагавшихся на них надежд. Они сумели принять у населения и обменять на акции около 115 миллионов ваучеров, но это было что-то вроде обмена шила на мыло, так как полученные гражданами страны акции не приносили, как правило, никаких доходов и неизвестно было, как и кому их можно продать. Полный провал деятельности ЧИФов признает ныне и сам Чубайс. В уже упомянутом выше предисловии к «Истории приватизации» он писал: «Мы допустили серьезные ошибки в работе с ЧИФами. Они стали мощными аккумуляторами ваучеров, их число доходило до 2000. Но мы недооценили роль ЧИФов в процессе формирования финансового рынка в России и не смогли грамотно выстроить работу с ними. А надо было их контролировать примерно так, как работает сейчас Центробанк с коммерческими банками… И мы, конечно, должны были создать сеть подразделений, которые осуществляли бы контроль за работой ЧИФов. Соединение неквалифицированного, а то и просто полууголовного руководства ЧИФов с государственным налоговым прессом привело к тому, что сегодня осталось очень малоэффективно работающих фондов. А раз этот институт умер, умерли или, по крайней мере, обесценились и десятки миллионов приватизационных чеков, что и сформировало представления рядовых людей о приватизации. Это наша недоработка. Можно было бы сделать все иначе, если бы мы более активно занимались контролем и если бы я не допустил нескольких кадровых ошибок»[521]. Мы видим, что Чубайс очень осторожно и бережно занимается самокритикой.

Конечно, люди сведущие или с нужными связями смогли и без всяких ЧИФов очень выгодно разместить не только собственные, но и купленные по дешевке сотни и тысячи ваучеров. Не пострадали, надо полагать, и те бизнесмены, которые возглавляли ЧИФы или банковские структуры. Ваучеры позволили через разного рода полулегальные сделки произвести частичный передел собственности, но отнюдь не в пользу народа. «Народная приватизация» привела к появлению в России 50 миллионов нищих акционеров, но она обогатила лишь 25–30 тысяч человек. Только летом 1994 года в самые последние недели продажи акций за ваучеры Чубайс разрешил выставить на аукционы небольшое число акций «особо привилегированных компаний», в том числе и «Газпрома». «Купите себе немножечко “Газпрома”», – заявил по этому поводу Чубайс. Кое-кому повезло. Так, например, московский литератор Геннадий Авилов сдал в 1994 году все семейные ваучеры в Московский аукционный центр и вскоре стал обладателем 750 акций «Газпрома», цена которых на фондовом рынке сегодня очень велика. Но мало кто, и то по большой протекции, смог последовать этому примеру. Немалое число москвичей, и я в том числе, обменяли свои ваучеры на акции акционерного общества открытого типа «Московская недвижимость». Сертификат на право владения десятью именными акциями «Московской недвижимости» стоимостью в тысячу рублей каждая лежит и сегодня в моем сейфе. Но само это акционерное общество, как и многочисленные другие чековые инвестиционные фонды, после полутора лет усиленной телевизионной рекламы куда-то исчезло. Формально ЧИФы еще не ликвидированы, но ни Чубайс, ни правительство не знают, что с ними делать.

Конечно, имелось немало бизнесменов, предпринимателей или дельцов, для которых приватизация была, как говорил позднее К. Бенукидзе, «манной небесной».

По тем схемам, которые были разработаны в ГКИ Чубайсом и его иностранными советниками, было решено продавать за деньги и путем организации аукционов, то есть тем, кто предложит максимальную цену, лишь небольшие или средние предприятия, относящиеся по преимуществу к муниципальной собственности. При этом обычно создавались привилегии для трудовых коллективов. Так, например, коллектив парикмахерской мог выкупить у городских властей свое заведение, таксисты могли выкупить у города свои машины и т. д. В этих случаях балансовая цена была лишь «стартовой ценой», с которой начинались торги, определявшие в конечном счете реальную рыночную цену на дату продажи. Объект в итоге продавался за сумму в 50—200 раз более крупную, чем стартовая цена, что отражало рост цен в условиях сильной инфляции. Этот вид приватизации шел в 1993 году весьма бойко и затронул большую часть муниципальной собственности или большую часть предприятий сферы услуг. Некоторые из новых собственников в сфере услуг кое-что выиграли, обслуживание по многим видам услуг, и особенно в торговле, явно улучшилось. Однако во многих случаях ситуация на рынке услуг не улучшилась, а ухудшилась. Так, например, система таксомоторных услуг почти полностью развалилась. Купив у парка свои машины, водители не имели возможности и денег для проведения ремонта и обслуживания, а тем более для покупки новых машин взамен изношенных. Сфера услуг оказалась перед дилеммой: или обслуживать большие массы людей, но по сравнительно низким тарифам, или же обслуживать небольшое число людей, но по высоким тарифам. Второй путь оказался предпочтительнее. Почти повсеместно поэтому переход магазинов, кафе, столовых, бань и других подобных объектов в частные руки приводил к их переориентации на обслуживание более богатой клиентуры, и прежде всего тех, кто имел иностранную валюту. Это было понятно даже детям, занявшимся мойкой машин. Лучше было вымыть две машины у иностранцев и получить 20 долларов, чем за те же деньги мыть десяток машин отечественного производства. Конечно, очереди исчезли, но люди стали реже мыться и стричься, реже ходить в магазин и прачечную, отказывались от услуг такси, меньше ходили в кино и театры. Кому-то стало легче, но большинству – тяжелее жить. В знаменитых Сандуновских банях в Москве после приватизации исчезли очереди. Но даже люди со средним достатком не могут себе позволить попариться в «Сандунах».

Указ об образовании акционерных компаний предусматривал разные варианты акционирования. Первый вариант, по которому работникам предприятия передавались бесплатно 25 процентов всех акций и еще 10 процентов по сниженным ценам, не имел большого успеха. Рабочие в этом случае получали свои акции дешевле, но в дальнейшем имели мало возможности влиять на судьбу предприятия. В этом случае не требовалось согласия рабочих на реорганизацию предприятия и возможное сокращение его штата. Третий и наиболее рыночный вариант предусматривал свободную продажу всех акций по складывающемуся на биржах курсу. Этот вариант также не имел успеха у коллективов предприятий, хотя и открывал наибольшие возможности для их модернизации и реконструкции. По этому варианту приватизировались лишь 2 процента от общего количества предприятий. На большинстве предприятий коллективы решали проводить приватизацию по второму варианту, считавшемуся наиболее консервативным. Здесь коллектив предприятия получал 51 процент всех акций, то есть контрольный пакет, и становился реальным собственником предприятия. В этом случае коллектив формально мог влиять на назначение администрации завода или фабрики и принимать решение о том, куда и сколько прибыли предприятия следует направить. Было ясно, что работники предприятия не были заинтересованы направлять прибыль на выплату дивидендов посторонним владельцам акций, вместо того чтобы увеличивать собственную заработную плату. Но, с другой стороны, этот вариант приватизации делал затруднительным проведение реорганизации и модернизации предприятия и не только потому, что всякая серьезная модернизация требует немалых капиталов, которых не имелось у новых собственников-акционеров. Почти любая почти эффективная модернизация связана с сокращением штатов и с увольнениями, но это было не в интересах значительной части рабочих и служащих. Таким образом, повышение производительности труда на новых акционерных предприятиях могло происходить очень медленно. Не слишком просто оказалось и выгодно продать оставшиеся для реализации 49 процентов акций. При акционировании по второму варианту работники администрации имели обычно возможность приобрести гораздо больше акций, чем рядовые рабочие и служащие. Даже по закону, или, вернее, по «Указному праву»[522], администрация акционируемого предприятия могла приобрести на льготных условиях 5 процентов акций. Немалую часть акций администрация могла купить у рядовых акционеров, которые не хотели ждать будущих дивидендов: деньги были нужны этим людям немедленно. В системе акционерных предприятий это обстоятельство усиливало контроль администрации над предприятием. Контроль сверху за таким предприятием почти не осуществлялся, так как речь шла уже не о государственной, а об акционерной собственности. Акционерам не могли давать указания ни Совет Министров, ни исчезнувшие горкомы и обкомы партии.

В нашей стране имелось все же немалое число предприятий, и прежде всего крупных, которые было решено приватизировать, но это не удалось сделать ни по одному из трех вариантов акционирования. На российском рынке просто не имелось в 1992–1994 годах людей и организаций, которые могли бы или хотели бы платить реальные деньги за крупный завод, стадион или аэропорт, даже если данный объект выставлялся на торги по балансовой стоимости. К радости дельцов и посвященных бизнесменов, чубайсовский ГКИ согласился продавать эти объекты за ваучеры. Как я уже писал выше, в России имелось немало бизнесменов, которые скупили по дешевке тысячи и десятки тысяч ваучеров и которые искали теперь для них выгодное применение. Владимир Брынцалов не скрывает, что свою первую фабрику он приобрел за мешок ваучеров. Аукционов в данном случае не проводилось. В результате многие не просто крупные, но даже знаменитые предприятия переходили в частные руки по смехотворно низким ценам. Так, например, знаменитый санкт-петербургский судостроительный «Балтийский завод» был продан за 15 тысяч ваучеров, или 150 миллионов рублей по номиналу ваучеров. Для покупки магазина детского питания «Малыш» на Невском проспекте потребовалось 70 тысяч ваучеров, так как его балансовая стоимость составляла 701 миллион рублей. В Москве на ваучерном аукционе гостиница «Минск» была продана за 200 тысяч приватизационных чеков. Это было, пожалуй, большой переплатой, если учесть, что за гигантский автомобильный завод им. Лихачева (ЗИЛ), занимающий площадь более тысячи гектаров в Москве и дающий работу 103 тысячам человек, было уплачено около 800 тысяч ваучеров, которые собирались во всех областях и республиках России. По очень низким ценам были проданы за ваучеры некоторые спортивные комплексы, портовые сооружения, фабрики. Самый крупный в СССР и России Уральский машиностроительный завод, знаменитый «Уралмаш», на котором работало более ста тысяч человек, был в июне 1993 года приватизирован за ваучеры. Он был оценен при этом в 1,8 миллиарда рублей, или в 2 миллиона долларов по июньскому курсу. В США за 2 миллиона долларов можно купить всего лишь хорошую квартиру в центре Нью-Йорка или небольшую пекарню в небольшом городке. Главным покупателем «Уралмаша» стал московский предприниматель Каха Бенукидзе, основатель компании с не слишком понятным названием «Биопроцессор». Позднее в печати сообщалось, что «Уралмаш» был продан не за 2, а за 3,7 миллиона долларов[523]. Но это не меняет сути дела, так как завод получил не реальные деньги, а ваучеры, на покупку которых К. Бенукидзе вряд ли израсходовал реально даже 2 миллиона долларов. За 3,7 миллиона долларов был продан и Челябинский металлургический завод. Челябинский тракторный завод был оценен в 2 миллиона долларов. Никакой пользы самим предприятиям от перехода в частные руки, как правило, не было, так как для модернизации производства и инвестиций требовались не ваучеры, а реальные миллионы и десятки миллионов долларов, которых у новых владельцев не имелось. Не слишком большую выгоду от своих приобретений получило, впрочем, и большинство новых владельцев, так как в условиях промышленного спада купленные заводы не приносили прибыли и едва держались на плаву. Таких удачливых новых собственников, как Борис Березовский или Владимир Брынцалов, оказалось не так уж много. Но большинство крупных акционеров рассчитывали разбогатеть в будущем. Объясняя летом 1995 года британской газете «Файненшл Таймс» смысл своего бизнеса, К. Бенукидзе говорил: «Для нас приватизация была манной небесной. Она означала, что мы можем двинуться вперед и скупить у государства на выгодных условиях то, что захотим… И мы приобрели жирный кусок из промышленных мощностей России, хотя не сумели купить ни одного квадратного метра недвижимости в Москве. Захватить “Уралмаш” оказалось легче, чем хотя бы один склад в Москве… Мы купили этот завод за тысячную долю его действительной стоимости. Самое выгодное вложение капитала в сегодняшней России – это скупка заводов по заниженной стоимости… Конечно, если кто-то предложит нам миллиард долларов за “Уралмаш”, мы скажем: да! В своей прошлой жизни я был биологом и коммунистом. Теперь я делец и либерал»[524]. Бенукидзе стал не только главным акционером, но и председателем совета директоров АО «Уралмаш». Он был, однако, крайне удручен, как можно судить по его выступлениям в печати, что громадный «Уралмаш» хотя и держится на плаву, но, опутанный налогами и долгами, не приносит своим новым владельцам желанных прибылей. Даже оплата отопления и освещения заводских цехов стала для Бенукидзе неразрешимой проблемой. Человек, который купил громадный завод за «тысячную долю его действительной стоимости», требует теперь решительного уменьшения цен на топливо и электроэнергию. «Российская промышленность, – заявляет Бенукидзе, – тонет в море “виртуальных стоимостей”, и она не оправится, пока цена вновь не станет отражать реальные экономические процессы»[525]. Однако именно приватизация по Чубайсу отправила нашу экономику в мир «виртуальных стоимостей», которые топят производство.

Сегодня Чубайс соглашается и с обвинениями в занижении цен, и с тем, что в процессе приватизации имел место сговор, а то и простое мошенничество. Он признает, что его реформы еще не создали эффективного собственника, что такой собственник может появиться только на новых этапах перераспределения собственности. В своем предисловии к «Истории приватизации» он пишет: «С обвинениями приватизации в том, что она не создала эффективного собственника, можно согласиться. Добавлю только, что среди тех, кто разрабатывал концепцию приватизации, не было ни одного наивного человека, который бы считал, что этот собственник возникнет немедленно. Для формирования эффективного собственника нужны годы. И приватизация запустила этот процесс. Более того, именно через вторичное перераспределение акций приватизация позволила проломить скорлупу сковывавших ее исходных схем. Номенклатурный характер приватизации, формирование номенклатурного капитализма – обвинение, исходящее от части демократической общественности. Оно имеет под собой основание, но ведь каково общество, таков и капитализм. Приватизация не выращивалась в инкубаторе, в специально создаваемой идеальной среде. Она возникла и проходила в реальном обществе со всеми его плюсами и минусами, ужасами и прелестями… Приватизация стала прорывом в другое экономическое измерение без немедленных видимых позитивных результатов. Но масштабы открывающихся возможностей фантастические»[526]. Это откровенное, хотя и весьма циничное признание. Итак, «процесс пошел». Но когда и через сколько лет или десятилетий он даст стране эффективного собственника, не знает и Чубайс. Мало сказать, что «прорыв в новое экономическое измерение» не сопровождается еще видимыми результатами. Мы видим повсюду множество негативных результатов, которых можно было бы избежать. Купленные за ваучеры крупные предприятия работают пока еще хуже тех, которые остались в государственной или муниципальной собственности. Это хорошо видно, например, из сравнения итогов работы двух сходных по масштабу и по продукции промышленных гигантов: Горьковского автомобильного завода, контрольный пакет акций которого остался в государственной собственности, и завода имени Лихачева в Москве, контрольный пакет акций которого был приобретен частным инвестором – компанией «Микродин». Как известно, ГАЗ под контролем отраслевого министерства и администрации Нижегородской области сумел освоить производство новых конкурентоспособных автомобилей и уверенно движется вперед, не привлекая при этом средства из государственного или областного бюджета. В это же время ЗИЛ даже после получения немалых средств из государственного бюджета, разного рода льгот и субсидий так и не сумел вылезти из кризиса и долгов. В итоге правительство Москвы выкупило у «Микродина» всего за 5 миллионов долларов контрольный пакет акций ЗИЛа и сменило здесь администрацию. «Можно утверждать, – пишет один из руководителей Экспертного института Д. Никологорский, – что в России тезис о высокой эффективности частного собственника в плане управления деятельностью крупных и средних предприятий не подтвердился»[527]. Но если даже Бенукидзе не повторяет сегодня слова о приватизации, как о «манне небесной», то простые люди России пока что не получили от нее никакой выгоды. Потерявшие все свои сбережения, обобранные и обманутые разного рода финансовыми пирамидами, видя везде бешеный рост цен, десятки миллионов российских граждан были растеряны и подавлены, они не понимали, что происходит вокруг и что они должны делать. И ваучеры, и полученные по ним акции были для них пустыми бумажками. Но никаких выгод не получало от проводимой приватизации и государство. Доходы от приватизации составляли менее одного процента доходной части бюджета. Гораздо большими были расходы на содержание аппарата ГКИ в Москве и в регионах, на организацию разного рода ЧИФов и других структур, даже на дотации уже, казалось бы, перешедшим в частные руки крупным предприятиям. Хотя число богатых людей в стране увеличилось, оценивать этот результат как успех для страны и ее экономики было бы преждевременно. В стране не появился и «средний класс», деятельность которого, по расчетам реформаторов, должна была улучшить экономическое положение в обществе и обеспечить переход от примитивного и меркантильного торгового капитализма к производственному «прогрессивно-творческому» капитализму. В этой ситуации и в Верховном Совете, и в Правительстве РФ стал разрабатываться план решительного изменения всего курса приватизации и, в частности, отказа от принципа бесплатной раздачи собственности всему населению. Новый план приватизации был разработан в правительстве под руководством вице-премьера Олега Лобова, близкого соратника Ельцина еще по Свердловскому обкому партии. Лобов передал Ельцину 30 августа 1993 года меморандум о необходимости произвести переоценку основных производственных фондов, так как на июль 1993 года их реальная рыночная стоимость составляла не 1,5 триллиона рублей, а не менее 300 триллионов рублей. Соответственно нужно было осуществить и переоценку акций и приватизационных чеков. Но это означало бы фиаско не только для Чубайса или уже ушедшего в отставку Гайдара, но и для всего правительства, которое призвал и привел к власти сам Ельцин. По сообщениям печати, Ельцин сначала согласился с Лобовым, но затем изменил свою позицию, поняв, что изменение курса приватизации будет слишком большим ударом по авторитету всех структур исполнительной власти[528]. Олег Лобов был переведен с поста вице-премьера на пост секретаря Совета безопасности, а его место в правительстве занял все тот же Егор Гайдар. Тем не менее прежний размах приватизации начал сокращаться. Большая часть ваучеров была уже «погашена», а других средств для инвестиций в стране не имелось, так как большая часть новых миллионеров и миллиардеров предпочитала переводить свои доходы в страны Запада. Но и правительство начало в 1994–1995 годах все более обращать свои взоры на Запад. В ваучерной приватизации могли принимать участие только граждане Российской Федерации. Теперь Чубайс предлагал предоставить и западному капиталу возможность принять участие в скупке российской промышленности и собственности. Осенью 1994 года Чубайс представил общественности программу нового «послеваучерного» этапа приватизации. Этот новый этап приватизации оказался столь же богат на парадоксы и злоупотребления, как и первый. Не будучи в силах понять логику и мотивы Чубайса, даже такая осведомленная газета, как «Деловой мир», назвала его деятельность на поприще приватизации «необъяснимой и тайной»[529]. Естественно, что новые события в приватизации требуют специального и отдельного рассмотрения. Ушел в историю ваучер, но пока еще командовал в нашей экономике Чубайс.

Бывший министр финансов и вице-премьер Борис Федоров не стал менять свой ваучер на акции, а оставил его дома, чтобы время от времени показывать Чубайсу свою долю в национальном богатстве. Бывший председатель Фонда государственного имущества СССР Станислав Ассекритов поместил свой ваучер в рамочку и сделал под ним надпись; «Вещественная улика – афера века». Свой собственный ваучер Чубайс поместил в Первый ваучерный фонд, и он там пропал, как и большая часть всех других ваучеров. Неудивительно, что в народном сознании термин «ваучер» стал синонимом всеобщего надувательства. Для большинства граждан России не только термин «ваучер», но и фамилия «Чубайс» стали нарицательными, что отнюдь не радует его немногочисленных однофамильцев. Именно ваучер и «народная приватизация» погубили репутацию Чубайса. Впрочем, Чубайс знает, как относятся к нему граждане страны, и уже не надеется заслужить любовь соотечественников. Многие из начинаний он оговаривает иронической фразой: «Это, конечно, прибавит мне всенародной любви». Он делает свое дело, не слишком много думая об этой стране и ее гражданах. Даже сочувствующие газеты нередко называют его большевиком наоборот или лидером правого большевизма. Он не заботится о средствах, хотя именно это делает невозможным достижение поставленной перед ним цели.

Среди населения России ни приватизация, ни Чубайс и его ваучеры никогда не пользовались доверием. Социологи внимательно следили за отношением граждан страны к приватизации. В конце 1992 года на вопрос: «В чьих интересах проводится приватизация?» – только 7,3 процента опрошенных отвечали: «В интересах трудящихся». В конце 1994 года таких наивных респондентов осталось лишь 1,4 процента. Число респондентов, считающих, что приватизация проводится в «интересах прежней номенклатуры», поднялось в это же время с 15,4 до 26,2 процента. Но 28,7 процента опрошенных в 1992 году и 49,2 процента в 1994 году уверенно полагали, что приватизация осуществляется в «интересах теневиков и криминалитета»[530]. Но сегодня меняется отношение к Чубайсу и его ваучерам также среди западных экономистов и обозревателей. Известный американский политолог Питер Реддуэй писал летом 1997 года в одной из наиболее влиятельных американских газет, что «Чубайс – это нечистоплотный и лицемерный политик». По мнению Реддуэя, Чубайс провел приватизацию в России слишком быстро и «посодействовал при этом своим личным и политическим друзьям в приобретении призовых кусков нечестными способами». Общий вывод профессора Рэддуэя был шокирующим: «Сомнительная честность г-на Чубайса и его авторитарные методы управления ставят вопрос о возможности для правительства США сохранить дружественные отношения с Россией. На мой взгляд, мы должны прекратить помогать коррумпированному правительству и прекратить поддерживать людей, которые не работают в интересах их собственного народа»[531]. Статья Реддуэя вызвала множество откликов в российской прессе, но даже самые горячие поклонники Чубайса, не отрицая приводимых П. Реддуэем фактов, пытались доказать, что деятельность Чубайса можно считать аморальной только по американским, но не по российским критериям. Но этот довод не был поддержан в США. Уже осенью 1997 года еще одна влиятельная американская газета писала: «Пора похоронить еще один миф. Годами поклонники Чубайса в российских средствах массовой информации уверяли, что без него невозможно добиться экономических сдвигов. Какая чушь! Безусловно, Чубайс сыграл ведущую роль в приватизации государственных предприятий. Однако его программа была с самого начала насквозь коррумпирована, и в России не был создан конкурентоспособный частный сектор, необходимый для восстановления разрушенной экономики. Реформы без Чубайса не остановятся. Более того, его присутствие в Кабинете министров повредит курсу реформ больше, чем его отставка»[532].

Некоторые из российских авторов называют Чубайса романтиком, которого несправедливо считают циником. Другие авторы называют Чубайса циником, которого несправедливо выдают за романтика. Влиятельный британский журнал «The Economist» высказывал предположение, что именно Чубайс мог бы стать наиболее вероятным Президентом России 2010 года. До этого, однако, Чубайсу предстоит посидеть несколько лет в кресле российского премьер-министра. Однако оппозиционные российские газеты и журналы уверены, что Чубайсу предстоит в скором будущем сидеть совсем в другом месте. Лично я думаю, что Чубайс довольно скоро уйдет из нашей политической и общественной жизни, оставив по себе такую же недобрую память, как и ваучер. «Анатолий Чубайс, – писала журналистка Татьяна Малкина, – нужен любому умному правителю не только как идеальный работник, но и как идеальное воплощение социального зла и политической безответственности к тому моменту, когда настанет час искать рыжего»[533]. Похоже, что этот час и этот момент приближаются.