Егор Гайдар и его команда, а также главные из его иностранных советников во главе с Джеффри Саксом и Андерсом Ослундом, которые своими советами и своей деятельностью разрушили финансовую систему России, считали себя монетаристами и утверждали, что именно деньги и являются самой важной экономической категорией современного общества. Восторженные поклонники силы и могущества денег существовали всегда, они сохранились и сегодня. В одном из манифестов современного монетаризма можно было прочесть: «Деньги дают информацию о производстве, деньги дают информацию о потреблении, деньги направляют развитие и движение общества. Это самая мощная сила в мире. Деньги запускают космические корабли, развязывают и ведут войны. Деньги возносят одни страны на вершины немыслимого благополучия и обрекают другие страны и народы на голод и нищету. Деньги создают миры, и деньги их разрушают. Деньги направляют политику и создают идеологии. Деньги создают президентов, и деньги их низвергают. Трудно найти область деятельности и сферу жизни в современном мире, в котором деньги не имели бы решающего значения. И с каждым веком, десятилетием и годом, в полном противоречии с марксистскими представлениями об отмирании денег, их роль в мире все больше и больше возрастает. <…> История всей человеческой цивилизации есть фактически история денег»[466].

Монетаризм не как теория денежного обращения, или учение о функции денег в обществе, а как общая модель хозяйственной системы и как идеологическая доктрина социально-экономического либерализма возник на Западе сравнительно недавно. Его основные концепции были сформулированы в США в 60-е годы профессором Чикагского университета Милтоном Фридманом. Советские экономисты могли познакомиться с общими положениями новой теории по книге американского историка экономической мысли Б. Селигмена, одна из глав которой называлась: «Милтон Фридман: теория как идеология»[467]. М. Фридман и его последователи называли себя консервативными либералами или либеральными консерваторами и выступали в данном случае против кейнсианства, то есть другой экономической доктрины, которая была господствующим течением западной экономической науки в 30—50-е годы. Кейнсианство было связано с именем знаменитого английского экономиста и публициста Джона Кейнса (1883–1946). Главные принципы своего учения Кейнс сформулировал под влиянием мирового экономического кризиса 1929–1933 годов. Основной целью кейнсианства было поддержание эффективного спроса и полной занятости, сохранение равновесия в экономике, что в свою очередь требовало использовании методов государственного регулирования, увеличения расходов государства, расширения общественных работ, введения пособий по безработице, жесткой налоговой политики и пр. Изменения в западной экономике под влиянием кейнсианства были настолько велики, что многие называли этот поворот «кейнсианской революцией».

Не являясь экономистом, я не могу излагать здесь и комментировать полемику между монетаристами и кейнсианцами. Однако нельзя не сказать о том, что серьезные российские экономисты считают концепции Егора Гайдара не монетаризмом, а «чахлой и грубой карикатурой на монетаризм». «Общепризнано, – пишет доктор экономических наук Ю. Ольсевич, – что теоретической и идеологической основой “шоковых реформ” в России и в странах Восточной Европы служит современный монетаризм. Трудно, однако, представить, чтобы столь авторитетная, глубоко разработанная и широко принятая экономическая доктрина могла быть научной базой столь провальной хозяйственной политики. Возникает вопрос: являются ли сторонники методов шоковой терапии в России действительными представителями научного монетаризма или они попросту самозванцы, местные и пришлые, которых всегда было немало на Руси в смутные времена?»[468] Разобрав в своей большой статье «злоключения монетаризма в России», Ю. Ольсевич делает вывод, что экономику России разрушил не монетаризм, а «некий подозрительный импортный товар, который под маркой “монетаризма” продается у нас западными коммивояжерами и их местными помощниками»[469]. Надо сказать и о другом. И кейнсианство и монетаризм являются концепциями западной экономической мысли. Эти доктрины органически связаны с реальностями капиталистической экономики Запада и не могут применяться в экономических моделях иного типа. Никакой теоретической концепции перехода от экономики и социальной действительности государственного социализма к капиталистической рыночной экономике не существует в природе. Разработка концепций рыночной экономики, но в сочетании с социализмом была только начата в России еще во времена НЭПа. Однако достижения российской экономической науки 20-х годов не были использованы в 90-е годы, как и разработки начала 60-х годов. Не изучался также немалый практический и теоретический опыт Китая 80—90-х годов. Применять же при проведении «структурной трансформации» в России методы и учения, разработанные в совершенно иной экономической среде, это примерно то же самое, что и применение методов овощеводства при выращивании лошадей или лечение людей методами ветеринарии. Это отчасти понял покинувший Россию Дж. Сакс, когда писал, что «вскрыв больного, мы вдруг обнаружили, что у него совершенно иное анатомическое устройство и внутренние органы, которых мы в нашем медицинском институте не проходили». Я уже приводил выше эту цитату. Разумеется, более умный и опытный человек мог бы заметить разницу еще до вскрытия.

Но вернемся к финансовой ситуации в России после проведенной здесь либерализации цен и отказа от государственного регулирования экономики. В соответствии с гайдаровско-монетаристскими догмами главной целью реформ нового правительства были финансовая стабилизация в стране, ликвидация бюджетного дефицита и укрепление рубля, который должен был превратиться в устойчивую и конвертируемую европейскую валюту. Однако ситуация в экономике России вышла из-под контроля уже в январе 1992 года. Либерализация цен и стремительная инфляция, ограбление вкладчиков и дефицит наличности в стране – все это породило недоверие к финансовым учреждениям страны, к бегству от рубля и привело не просто к очередному финансовому кризису, но к настоящей финансовой катастрофе. Российские деньги не только быстро обесценивались, но и исчезали из обращения. Страну охватила эпидемия неплатежей, замкнутый круг которых грозил парализовать экономическую жизнь в России и странах СНГ, которые продолжали входить в рублевую зону. Я говорил выше о последствиях этого дефицита наличности. Мой брат Жорес, побывавший летом 1992 года в России и на Украине, также писал в одной из своих статей: «Посетив Россию и Украину, я с удивлением обнаружил, что отнюдь не войны на окраинах, не инфляция и не проблемы с продовольствием являются главными раздражителями населения, грозящими перерасти в стихийные бунты, а простая невозможность получить зарплаты, пенсии, стипендии или просто сбережения из банка. Это неожиданное явление, обозначаемое обычно как “кризис наличности”, усиливается с удалением от Москвы и Санкт-Петербурга, где находятся главные фабрики “Гознака”, печатающие банкноты и штампующие металлические разменные монеты. Если в Москве рабочим в июне выплачивали зарплату за май, то в Твери – лишь за апрель, в Челябинске – за март, в Бурятии и Сибири – еще за февраль… Всего по России долг правительства населению возрос с 40 млрд рублей в марте до 150 млрд рублей в июне и продолжает возрастать. Егор Гайдар, назначенный исполняющим обязанности премьер-министра, обещал снизить остроту напряжения путем выпуска в июле новой “максимальной” банкноты в 5000 рублей и золотых монет достоинством в двадцать пять и пятьдесят тысяч рублей, а также индексацией задержанных зарплат по уровню инфляции. Однако некоторые независимые эксперты считают, что процесс денежного обращения в России и СНГ вышел из-под контроля правительства. Реформа, начатая с января 1992 года прежде всего для создания бездефицитного бюджета и стабилизации денежного обращения, привела уже в середине года к рекордному бюджетному дефициту и к почти полному расстройству финансовой системы. С этой точки зрения назначение Гайдара на пост премьера, ранее занимаемый самим Борисом Ельциным, следует рассматривать не как усиление сторонников “рыночной” реформы, а как попытку Ельцина дистанцироваться от правительства, не выполнившего ни одного из своих декабрьских обещаний»[470].

Не только монетаристы, но и их оппоненты признавали, что без стабильной национальной валюты успешное проведение рыночных реформ невозможно. Советский рубль, хотя и не мог соперничать в этом отношении с валютами западных стран, все же обладал достаточной устойчивостью внутри страны и использовался в расчетах со странами советского блока. Российский рубль оказался в этом отношении гораздо более слабой и неустойчивой денежной единицей. Непрерывная и быстрая инфляция подорвала доверие к рублю, и всех стал интересовать валютный курс российского рубля. В конце 80-х годов при нелегальных валютных операциях доллар обменивался на четыре-пять рублей. В 1990 году лица, выезжающие за границу, могли покупать некоторое количество долларов в отделениях Внешторгбанка по цене шесть-семь рублей за доллар. Либерализация цен привела, как и следовало ожидать, к резкому падению курса рубля. В начале мая 1992 года в банках и в пунктах обмена валюты один доллар обменивался на сто двадцать рублей. С большими усилиями правительству удалось стабилизировать на этом уровне рубль, и курс сто двадцать к одному не менялся на протяжении всего месяца. Кое-кто думал, что достигнуто равновесие. Ранее Гайдар обещал равновесие на уровне восьмидесяти рублей за доллар, надеясь получить для этого от западных стран «стабилизационный фонд» в 6 млрд долларов. Российские реформаторы разделяли тогда наивное убеждение в том, что богатые капиталистические страны будут оплачивать финансовые издержки перехода нашей страны от социализма к капитализму. Но эти иллюзии быстро улетучивались.

В начале августа доллар в Москве уже стоил сто шестьдесят рублей, а британский фунт стерлингов – триста рублей. Для иностранцев, приезжающих в страну, как отмечал мой брат Жорес, этот курс казался финансовой нелепостью. При таком курсе минимальная заработная плата за один час работы в Британии, равная четырем фунтам, оказывалась выше минимальной месячной зарплаты в России, равной тогда тысяче двумстам рублям. А ведь почасовые ставки в Германии и в США были выше британских. Столь высокая цена доллара оказалась шоком не столько для населения, сколько для импортеров. Покупать «критически важные» товары за границей при таком курсе было слишком дорого, а без определенных импортных товаров функционирование российской экономики и здравоохранения было невозможно. Осенью темпы инфляции и девальвации рубля ускорились. В октябре платили триста десять рублей за доллар, в ноябре коммерческие банки предлагали за доллар четыреста пятнадцать рублей. «Известия» от 24 ноября сообщали о курсе в четыреста пятьдесят рублей, а в сделках, по которым оплата предполагалась в январе 1993 года, курс доллара превысил пятисотрублевую границу.

Если летом 1992 года мой брат был поражен размахом неплатежей и острым недостатком наличных рублей в России, то во время осенней поездки в Россию его удивлял ажиотажный спрос на западную валюту и громадные цены, которые готовы были платить за доллары и марки как частные лица, так и банки и разного рода сомнительные коммерческие объединения. Жорес писал в декабре 1992 года, вернувшись в Лондон: «Во время моей поездки в Россию в октябре-ноябре наиболее частый вопрос, который мне задавали незнакомые люди, подходившие ко мне в неожиданных местах, был крайне однообразен: не продам ли я доллары? Мое типичное английское пальто в клетку и шляпа явно говорили наметанному глазу уличных агентов валютного рынка, что в моем кошельке могут оказаться не только рубли. Скупка и продажа иностранной валюты явно стала в 1992 году почти единственной быстро растущей отраслью новой “рыночной” экономики. Еще весной, когда я также был в Москве, Санкт-Петербурге и Киеве, обмен иностранной валюты осуществляли лишь некоторые банки, имевшие свои отделения в аэропортах и интуристовских гостиницах. Но уже к осени сотни лицензированных банками бюро и пунктов обмена валюты были открыты в почтовых отделениях, на станциях метро и просто на улицах. Появились даже специальные мини-автобусы, на бортах которых на русском и английском языках было написано: “Обмен валюты без комиссии”. Банки явно вступили в битву за валюту с черным рынком который, однако, не хотел уступать. Частные перекупщики валюты переместились в коммерческие палатки и киоски, а также, повесив на грудь плакаты с простой надписью “Куплю СКВ” и с символами американского доллара ($) и немецкой марки (DM), несмотря на мороз и частый снег, дежурили на рынках, на тротуарах многих улиц встречали пассажиров с поездов прямо на платформах Белорусского и Ленинградского вокзалов, подходили к иностранцам в Кремле, вокруг него и возле Мавзолея Ленина. Удивительным было то, что цены на доллары росли быстрее уровня инфляции, которая осенью шла со скоростью 30–40 процентов в месяц. Казалось, что все стараются избавляться от рублей, так как они теряли главную функцию денег в торговле, возможность отделить во времени акт продажи от акта покупки нового товара… Еще в июне, когда я тоже был в Москве, один доллар покупался в банках и на улице по 110–120 рублей. В конце ноября один доллар покупался коммерческими и государственными банками уже за 450 и продавался за 500 рублей, и этот курс обмена не имел ничего общего с реальной покупательной способностью рубля и доллара. За 500 рублей в Москве можно было купить билет в спальный вагон первого класса в Санкт-Петербург или Киев либо проехать в метро 150 раз. За один доллар (точнее за 1 доллар 25 центов) в Нью-Йорке можно было лишь один раз проехать в метро, а в Лондоне, переведя доллар в пенсы, можно было рассчитывать лишь на поездку в городском автобусе. За 500 рублей, составлявших около 10 процентов среднего заработка, можно было также купить две-три бутылки водки, баночку осетровой икры или, при нужде, пятнадцать буханок черного хлеба. В США же за доллар можно было бы выпить лишь стакан кока-колы или чашку кофе, но на бутерброд его уже не хватило бы. Что касается буханки ржаного хлеба, который везде на Западе стоит дороже пшеничного, то буханка стоила не менее трех-четырех долларов»[471].

Все эти процессы удивляли западных финансистов, которые не могли дать им рациональное объяснение. Западные банки не могли поэтому определить свою финансовую политику по отношению к России. Директор Института международных финансов в Вашингтоне Хорст Шульман призвал западные банки воздерживаться от новых кредитов России и странам СНГ и не давать им отсрочек по выплате прежних долгов. «Те, кто определяет политику в России, – писал Шульман, – не знают, что делают. Более того, они, возможно, не знают, что вообще происходит в их стране»[472].

Хотя сложившийся в России курс доллара был крайне невыгоден для импортеров, либерализация внешней торговли привела к тому, что Россия не уменьшила, а увеличила ввоз в страну абсолютно ненужных товаров, закупаемых явно в ущерб национальной экономике. Если импорт сигарет на сотни миллионов долларов можно было как-то оправдать слабостью отечественной табачной промышленности, то закупка Россией французского пищевого спирта на миллиард долларов (!), да еще через «медицинский льготный импорт», то есть беспошлинно, была полной нелепостью[473]. В больших количествах в Россию ввозились немецкое и датское пиво, итальянский сахар, легковые автомашины. Кто-то санкционировал даже закупку нескольких тысяч павильонов для остановок автобусов и троллейбусов из стекла и стали. По сообщениям западной печати, подобного рода сделки заключались российскими чиновниками за большие взятки. В 1993 году, выступая в различных аудиториях в Италии и Германии, я неоднократно выслушивал жалобы бизнесменов из этих стран по поводу «слишком больших» взяток, вымогаемых у них в России. И в это же время на оплату «критически важного» импорта на Запад пошли не только остатки золотого запаса страны, но и резервы платины, полудрагоценных металлов, излишки урана.

Фантастическая девальвация рубля, происходившая в 1992 году, привела не только к неблагоприятному соотношению между экспортом и импортом, но и к настоящему экспортному ограблению России. Известно, что небольшое понижение стоимости той или иной национальной валюты может оказаться выгодным для бизнесменов этих стран, удешевляя и увеличивая экспорт. Однако то обвальное обесценение рубля, которое произошло в 1992 году, привело к прямому экспортному ограблению страны. Из России и из стран СНГ начали вывозиться огромные массы товаров, произведенных отнюдь не для экспорта, а необходимых как в сфере производства, так и в сфере потребления. Российским экспортерам и многочисленным западным импортерам стало выгодно вывозить из России практически любые товары по ценам, намного более низким, чем мировые. Но выгодный этим дельцам демпинг отнюдь не служил благу страны и ее граждан. На экспорт пошли не только нефть, газ, лесоматериалы или медная руда, но и холодильники, пылесосы, телевизоры, тракторы, предметы бытового назначения и другие товары. Продажа этих товаров во Вьетнаме, Пакистане, Турции и даже в Бразилии за твердую валюту приносила российским производителям и западным посредникам (после продажи вырученной валюты на российской бирже) гораздо большую рублевую прибыль, чем продажа внутри России. Это был «псевдоэкспорт», и он обогатил множество посредников, которые обеспечивали сделки всеми нужными экспортными документами и лицензиями. В печати сообщалось о вывозе из России крупных партий швейных машин, посуды, инструментов, хлопчатобумажных изделий, обуви, даже продуктов питания. По данным ряда проверок, контрабандный вывоз цветных металлов из России оценивался в 1992 году по мировым ценам более чем в 50 млрд долларов, то есть сумму, сравнимую со всем внешним долгом России. А между тем наша страна не справилась в 1992 году даже с выплатой процентов по внешнем долгу. Покупка четырех-пяти книг популярных авторов в Москве обходилась владельцам валюты всего в один доллар, то есть в 100–120 раз дешевле, чем на Западе. Конечно, российские товары не могли конкурировать с японскими, немецкими или французскими по многим параметрам в том спектре потребительского рынка, в котором товары покупаются для профессиональных целей. Но в гораздо большем по объему любительском рынке главную роль играет цена. Поэтому советские фотоаппараты, радиоприемники, часы, школьные микроскопы, электроприборы, замки и множество другой техники и хозяйственных товаров при продаже их за твердую валюту по ценам в десять – двадцать раз меньшим, чем японские, шведские или немецкие модели, хорошо продавались не только и странах третьего мира, но и в странах Европы. Поэтому обвальное обесценение рубля стремительно увеличивало экспорт товаров, производившихся только для внутреннего рынка. Этот экспорт опустошал полки российских магазинов, не принося ощутимых выгод стране и ее бюджету. Из страны незаконно вывозились военные самолеты и вертолеты, сотни тысяч снарядов и другие боеприпасы, тысячи тонн пороха. Даже руководство российской таможенной службы признавало, что далеко не все таможенники могли устоять от искушения получить две-три тысячи долларов только за то, что они «не слишком внимательно» проверили тот или иной железнодорожный состав, самолет или торговое судно.

Из-за «прозрачности» границ наиболее благоприятные возможности для сверхдешевой скупки российского сырья и товаров появились у дельцов из республик бывшего Союза ССР, прежде всего из Прибалтики, но также и Закавказья. Покупая у нас в больших количествах товары за рубли, они перепродавали их в другие страны за твердую валюту. Чаше всего дельцы из Прибалтики и Закавказья сбывали в России за рубли западный ширпотреб и алкоголь, а накопленные миллионы и миллиарды рублей использовали дли закупок российского сырья и товаров универсального значения. Впрочем, в Россию в 1992 году хлынул поток и мелких западных дельцов, которые занимались скупкой очень дешевых в долларовом исчислении российских товаров и продажей их за границей. Это сейчас, в 1998 году, Москва превратилась в один из самых дорогих в мире городов для проживания в ней иностранцев. В 1992 году проживание в Москве обходилось для иностранных граждан очень дешево. Поэтому только в столице занимались прибыльным бизнесом десятки тысяч «гостей» из разных стран. Большой популярностью у иностранцев пользовались изделия народных промыслов, предметы искусства и картины с художественных выставок. Прибыль в таких операциях чаще всего превышала сто, а то и двести процентов, а при достаточно коротких циклах обмена этот крайне разорительный для России бизнес обещал продолжаться до тех пор, пока соотношение рубля и доллара не станет близким к реальности. Реалистическая и соответствующая получаемым за рубли материальным благам, включая жилье и социальные услуги, отопление и освещение, стоимость доллара могла бы составить на конец 1992 года от двадцати до сорока рублей, а отнюдь не пятьсот-шестьсот. В США в 1992 году прожиточный минимум семьи, то есть предел уровня бедности, составлял примерно тысячу долларов в месяц. «Физиологический минимум», если такое понятие имелось бы в США, равнялся бы пятистам-шестистам долларам в месяц. В Москве в 1992 году иностранец мог безбедно жить на тысячу долларов целый год. Неудивительно, что западные комментарии о судьбе экономической реформы в России достаточно объективно оценивали ее как неудачную. «В России, – писала одна из влиятельных английских газет, – осталось худшее из того, что было при социализме, но к этому добавилось лишь худшее из того, что есть при капитализме»[474].