Неудача реформ 1985–1990 годов породила глубокое разочарование и недовольство народа, а также растерянность среди реформаторов из команды Горбачева. Часть из них была готова отказаться от социалистической ориентации и лозунгов социализма. Сменивший Николая Рыжкова новый премьер Валентин Павлов признавал позднее, что еще в 1990 году он пришел к твердому убеждению: Россию может спасти только буржуазно-демократическая революция. Поэтому он начал вести на этот счет тайные переговоры с руководителями США и раввином Шнайдером – президентом фонда «Призыв совести»[331]. Это не мешало Павлову вести столь же тайные переговоры с будущими организаторами ГКЧП.

Поражение ГКЧП, устранение КПСС, распад Советского Союза и уход из Кремля Горбачева с остатками его команды – все это привело к власти в России новые политические силы, выступавшие и против прежних лидеров, и против социализма. Многие из историков, социологов и публицистов называют события осени 1991 года революцией. О ней пишут как о «либеральной», «антикоммунистической», «демократической», «антитоталитарной», даже «национально-освободительной» революции. Можно встретить рассуждения о «номенклатурной» или «криминальной» революции. Однако мало кто оценивает эту революцию как буржуазную или капиталистическую. Отмечая шестилетнюю годовщину создания в России «первого правительства реформ», Андрей Колесников писал в одной из газет:

«Шесть лет назад в России началась буржуазная революция… которую не заметили»[332]. Отчасти это был вопрос тактики или попытка обмануть население страны. Народные массы поддерживали в 1991 году лозунги свободы и демократии, они выступали против привилегий и власти партийной номенклатуры, надеясь при этом на улучшение своего материального положения. Однако ни на одном из митингов в поддержку Ельцина среди лозунгов «Долой Горбачева!», «Долой КПСС!» я не видел лозунгов и плакатов с призывами «Да здравствует капитализм!» или «Власть – новой буржуазии!». Известно, что многие понятия вызывают разное к себе отношение в разных странах.

В Польше Лех Валенса еще до своего прихода к власти заявил: «Мы будем осуществлять переход от социализма к капитализму». Польские социал-демократы, одержавшие в последние годы победу почти на всех выборах, выдвинули другой лозунг: «Строить капитализм для народа, для людей труда». Но в России в начале 90-х годов никто не выдвигал лозунга «народного капитализма».

Сам Ельцин ни в одном из своих программных выступлений не говорил о капитализме как о конечной цели проводимых в стране «структурных реформ», хотя и был близок к этому. Еще в 1991 году, выступая в Нью-Йоркском университете, Ельцин заявлял: «Россия сделала свой окончательный выбор. Она не пойдет путем социализма, она не пойдет по пути коммунизма, она пойдет по цивилизованному пути, который прошли Соединенные Штаты Америки и другие цивилизованные страны Запада»[333]. Через пять лет, в 1996 году, в Послании Федеральному собранию Президент РФ заявлял: «Безнадежно устарели взгляды тех, кто требует искать ответа о будущем России, выбирая социализм или капитализм. Того капитализма, против которого восставала коммунистическая идеология, уже давно не существует». А между тем один из новых идеологов экономист Алексей Улюкаев твердо уверен, что именно победа Ельцина на выборах стала решающим успехом капиталистической революции.

«Президентские выборы 1996 года, – писал Улюкаев, – событие историческое и судьбоносное… В том смысле, что, по выражению товарища Сталина, вопрос “Кто кого?” окончательно решен в России в пользу капитализма»[334].

Настойчиво отрекается от термина «капитализм» и Виктор Черномырдин. «Главное, что я хочу сказать тем, кто повсюду кричит, будто Россия идет к капитализму, – заявил премьер еще в 1993 году, – ни к какому капитализму мы Россию не ведем. Россия к этому просто неспособна. Она не будет ни в социализме, ни в капитализме»[335]. «Мы строим, – пояснил Черномырдин через два года, – совершенно новое общество, без “измов”»[336].

Не слишком понятны и пояснения некоторых авторов насчет «системной трансформации» прежнего общества. Более откровенно определял цели новой власти ее первый идеолог Геннадий Бурбулис: «Социально-экономические цели реформы, с моей точки зрения, могут быть выражены так: создать институт частной собственности. Люди должны жить в обществе, где они могут приобретать и свободно, без страха, владеть любой частной собственностью. Опыт истории учит: ничего большего соответствующего природе человека за последние десять тысяч лет не придумано. Строй не идеальный, но нормальный»[337].

Оказавшийся во главе Российского правительства в 1992 году Егор Гайдар также избегал употреблять термин «капитализм». Он говорил о «монетаризме», о «радикальных реформах», о «присоединении России к сообществу цивилизованных рыночных государств». Гайдар не возражал, однако, когда в газетах и журналах, поддерживавших правительство, его называли «строителем российского капитализма». Так, например, журнал «Деловые люди» писал о Гайдаре в 1992 году: «Одни называют его героем. Другие – предателем национальных интересов, платным агентом мирового империализма. Сам Егор Гайдар, философски воспринимая как брань, так и похвалу, по-прежнему работает по двадцать часов в сутки для того, чтобы повернуть родину лицом к капитализму»[338]. Еще через два года историк и публицист Виктор Бондарев в статье «Столыпин и Гайдар» писал: «Такова уж история нашей страны, что с интервалом почти в век Столыпин и Гайдар занимались, по сути, одним и тем же – строили российский капитализм»[339].

Сочувственно комментируя попытки Гайдара укрепить партию «Демократический выбор России», газета «Известия» 13 сентября 1994 года дала своей статье выразительный заголовок: «Партия Гайдара: ленинским путем к окончательной победе капитализма». Впрочем, и сам Гайдар перестал позднее прибегать к разного рода иносказаниям. «Молодой капитализм, который мы строим, – говорил он в заочной полемике с Николаем Рыжковым, – никогда не будет прекрасным, упорядоченным и благостным сразу. И новая буржуазия, она сначала будет такой, какая она есть…» Этот «молодой, еще очень несимпатичный, несовершенный капитализм, счастливо избежавший угрозы коммунистических контрреформ, нужно лишь вывести на цивилизованный путь, – поясняет Гайдар в своих мемуарах, – а для этого следует провести новый цикл либеральных реформ»[340]. Многие из министров с самого начала были более откровенны и не скрывали, что они работают ради построения капитализма. «Россия уже выбрала капитализм, – заявлял министр экономики Евгений Ясин. – Сегодня мы выбираем между капитализмом эффективным и неэффективным, олигархическим»[341]. Полны желания строить капитализм в России и лица из новой ельцинской команды молодых реформаторов. «Цель приватизации, – заявлял Анатолий Чубайс, – построение капитализма в России, причем в несколько ударных лет, выполнив ту норму выработки, на которую у остального мира ушли столетия»[342]. Борис Немцов, впрочем, более критичен. Он заявлял не раз, что тот бандитский капитализм, который в России уже построен, нужно превратить в «нормальный», а еще лучше в «народный». «Какой капитализм нужен России – вот сейчас какой выбор, – говорил Немцов в интервью “Новой газете”. – Первый капитализм – номенклатурно-бюрократический… Лозунг этого капитализма: “Вся власть, собственность и деньги принадлежат чиновничеству”. Второй – олигархический. Вся власть, собственность и деньги принадлежат узкой группе корпораций, компаний, людей, но не бюрократии. …А лучший путь… Вся власть, собственность и деньги принадлежат как можно большему количеству людей. Я это называю народным капитализмом. Это то, о чем я мечтаю»[343]. Борис Ельцин, однако, удержался от провозглашения «народного капитализма» в качестве национальной идеи России, как ни уговаривал его сделать это Борис Немцов во время посещения Нижнего Новгорода.

Американский финансист и миллиардер Джордж Сорос, которого на Западе мало кто считает образцом джентльменского поведения в бизнесе, был в ужасе, когда увидел, как далеко зашли «новые русские магнаты», сколачивающие состояния с помощью взяток и участвующие в политических махинациях… «Я думаю, – говорил он, – что Россия перешла от эксцессов советской системы к эксцессам вседозволенного капитализма, или, что более подходит к данной ситуации, грабительского капитализма». Американский магнат был удивлен «неотесанностью и хищностью новой русской олигархии». «Государство развалилось, и каждый разворовывает его имущество как может». Появление во главе правительства Немцова и Чубайса Сорос считает чудом, благодаря которому «грабительский капитализм можно преобразовать в легитимный»[344].

Этот разнобой в определении целей «структурных реформ» и их реальных результатов примечателен неслучаен. Он отражает и опасения, связанные с непопулярностью идеи строительства капитализма в России, и неуверенность самих реформаторов, неуверенность, которая имела веские основания. Прибегая к излюбленному среди публицистов сравнению России с кораблем, один из соратников Гайдара заявлял, что все трудности и лишения, которые приходится терпеть населению страны, являются временными и недолгими. Поворот корабля на новый курс требует больших усилий, напряжения сил и точности маневра. Но дальнейшее движение по новому курсу потребует лишь наличия парусов, когда любое движение ветра будет на пользу кораблю и его пассажирам. Большая часть этого трудного маневра уже позади, и ветер капиталистического развития уже надувает паруса российской экономики. Этот оптимизм разделяют далеко не все реформаторы. Некоторые из них предупреждают, что переход на новый курс капиталистического развития будет происходить в России в течение жизни двух-трех поколений, что даже не дети, а внуки наши смогут вкусить плоды этого «светлого капиталистического будущего». Я уже не говорю о тех, кто не верит ни в точность маневра, ни в капитана и его команду, ни в прочность наспех поставленных парусов.

Есть огромная разница между программой тщательно продуманных и постепенных рыночных реформ в стране с нерыночной экономикой любого типа и программой превращения социалистического общества в капиталистическое методом «шоковой терапии». Мало кто оспаривает сегодня тот факт, что государственный социализм завел нашу страну в тупик, выход из которого был невозможен без использования форм и методов рыночной экономики. Разумная приватизация части государственных предприятий и постепенное создание конкурентной среды, восстановление многих форм частной собственности в мелком и среднем производстве, в торговле и сфере услуг, поощрение западных инвестиций в российскую экономику, частичная либерализация внешней торговли, создание совместных предприятий и фирм, коммерческих банков и бирж, а также других элементов рыночной инфраструктуры – все это были шаги в правильном направлении. Эту работу, начатую еще при Горбачеве, нужно было продолжить, углубить и ускорить. Не буду ссылаться здесь на успешный опыт Китая, который в последние двадцать лет увеличил объемы национального производства в пять-шесть раз и в четыре-пять раз поднял материальный уровень своего 1,3-миллиардного населения, – это рекордный успех даже для богатого на разного рода «экономические чудеса» XX века. Не буду ссылаться и на опыт послевоенных Германии и Японии, которые после разгрома и оккупации смогли в течение двадцати пяти лет не только преодолеть разруху и хаос, но и выйти в экономические лидеры западного мира.

Успешные попытки рыночных реформ предпринимались и Лениным в годы НЭПа. Шаги в том же направлении были сделаны А. Косыгиным в 60-е годы. В 70-е годы в Политбюро обсуждались предложения о создании в небольших городах системы частных услуг, небольших частных магазинов и столовых. С Генри Фордом II шли переговоры об участии его компании в строительстве КамАЗа, с американской компанией «Хилтон» – о создании нескольких гостиничных комплексов в Москве. Даже при Сталине в годы Отечественной войны, когда вся государственная экономика работала на нужды армии, при молчаливом согласии властей в стране стала возрождаться не только частная торговля, но и мелкое частное производство. В городах имелись не только огромные вещевые рынки, но и коммерческие магазины, даже полулегальные валютные рынки. Поощрялось артельное производство в добыче золота и алмазов. Конец этому негласному «НЭПу» пришел только после денежной реформы 1947 года.

Советское общество и советская экономика 70—80-х годов нуждались в коренных реформах. Однако попытка построить в нашей стране буржуазное общество западного типа и крупное капиталистическое производство, то есть установить в сложившемся за семьдесят лет советском обществе полномасштабные капиталистические отношения, – это была нелепая утопическая идея, обреченная на неудачу. Сам Гайдар писал позднее в одной из статей: «Мы начинали реформы в очень интересной ситуации, когда можно долго перечислять, чего у нас не было и почему реформы проводить нельзя. Я смог бы прекрасно объяснить, почему в 92-м году их проводить нельзя. Не было стабильной поддержки в парламенте, не было нормальных дееспособных институтов власти (армии, таможни, милиции) – они были поражены кризисом власти начала 90-х голов. Имелось шестнадцать центральных банков вместо единого, не было традиций частного предпринимательства, не было сильного частного сектора, как в Польше. Не было ни копейки валюты, золотого запаса, не было возможности привлечь свободные ресурсы на международном финансовом рынке. Но плюс к этому у нас не было возможности ждать, ничего не делать и объяснять, почему ничего нельзя делать»[345].

Гайдар в данном случае вводит своих читателей в заблуждение. Программа его команды была в конце 1991 года лишь одной из множества других антикризисных программ. Никто из других государственных деятелей и экономистов, предлагавших Ельцину свою поддержку и свою программу, не собирался «ждать и ничего не делать» и не пытался «объяснить, почему нельзя ничего делать». К тому же будущий или бывший и. о. премьера излагает в своих статьях и книгах лишь второстепенные причины, мешавшие проведению тех радикальных капиталистических реформ, которые в условиях сумятицы, неразберихи и кризиса власти пытались провести в жизнь Бурбулис и Гайдар. Имелись на пути капиталистической революции в России и гораздо более серьезные препятствия.

В 1990 году Гайдар предлагал руководителям СССР «крепко зажмуриться и прыгнуть в неизвестность»[346]. В 1991 году тот же Гайдар предложил лидерам России «выйти из социализма» и «вернуться на путь капиталистического развития»[347]. В какой-то форме это можно было предлагать Чехии и Венгрии, Литве и Польше, которые сошли с пути капиталистического развития лишь в конце 40-х годов и где капиталистические отношения в обществе укоренились гораздо глубже, чем в России 1917 года. Но странно было думать о возвращении на путь капиталистического развития в России 90-х годов, если путь этот был разрушен и даже слабые следы его давно утеряны.

Существует незыблемый общий закон, относящийся к развитию общественно-экономических формаций, или форм человеческой цивилизации, которым пренебрегли не только большевики после 1917 года, но и радикальные реформаторы после августа 1991 года. Никакое общество и никакую цивилизацию нельзя построить, если это общество или цивилизация не зародились уже в недрах предшествующей цивилизации или общества. Общественно-экономическая формация и цивилизация – это не мертвые системы, а живые и саморазвивающиеся образования. Их становлению можно помочь, его можно ускорить, но их стебли и корни, стволы и листья, цветы и плоды могут появиться только из живых семян и ростков. Развитие живых систем определяется, как известно, их внутренними закономерностями, а не желаниями и усилиями законодателей и реформаторов. Неверно поэтому уподоблять развитие общества или возникновение цивилизации ни движению корабля, ни строительству дома, как мы это часто делаем. При менее поверхностных аналогиях следовало бы говорить о выращивании сада или леса. Развитие и рост дерева можно ускорить, удобряя почву, уничтожая сорняки и вредителей, поливая и окучивая растение. Но ни лес, ни сад не появятся вокруг нас ни за два месяца, ни за два года.

Эти общие рассуждения можно, конечно, конкретизировать, назвав немало серьезных причин, обрекавших капиталистическую революцию в России на неудачу, а народы нашей страны на многие годы неоправданных страданий и ненужных жертв. Я назову ниже лишь десять таких причин, или факторов, хотя их перечень можно продолжить.