«Системную трансформацию», задуманную Гайдаром и его западными советниками, предстояло проводить не в условиях разрухи и хаоса, как это было в России 1920–1921 годов, в Германии 1945–1946 годов или в Китае 1977–1978 годов. За двенадцать пятилеток в СССР и в Российской Федерации была создана громадная производственно-экономическая система, которая обслуживала, где плохо, где посредственно, а где удовлетворительно или даже хорошо, интересы государства и населения. Проблема состояла не только в предельной централизации и командно-административных принципах управления системой. В ней материализовались две догмы марксистской политэкономии, которые могли казаться верными в XIX веке, но не соответствовали экономическим реальностям XX века.
В соответствии с первой догмой свободная конкуренция при капитализме неизбежно должна была вести к анархии и перепроизводству, а следовательно, к циклическим кризисам и безработице. Это порождало громадные потери в производительных силах и человеческих ресурсах общества, нищету и бесправие рабочего класса. С другой стороны, монополизация капиталистического производства приводила к замедлению технического прогресса, росту цен и загниванию экономики. Плохо было и то и другое, и только социалистическая собственность и государственное планирование могли устранить анархию и кризисы и превратить недостатки централизации и монополии в преимущества. Как известно, в советской системе производства и распределения проводилась последовательная и строгая монополия, исключавшая конкуренцию даже в сфере услуг. Автомобильные заводы не конкурировали друг с другом, а выпускали машины разных классов и грузоподъемности. Производство труб разных диаметров распределялось между различными металлургическими заводами. Все электродвигатели одного типа производились в Литве, другого – в Армении, третьего – в Кузбассе. Бумажные стаканчики для всего Союза изготовлялись на одной из фабрик Латвии, а известное всем резиновое изделие № 2 – на заводе резинотехнических изделий в подмосковной Баковке. Там, где монополизация производства была невозможна, например при изготовлении мясных и молочных продуктов или хлебных изделий, происходило разделение рынков сбыта, и каждое предприятие поставляло продукцию в строго определенный регион.
В соответствии со второй догмой крупные или крупнейшие предприятия имеют важные преимущества перед мелкими и даже средними предприятиями, особенно в области планирования и организации, в использовании резервов и новых методов или новых моделей продукции. В СССР поэтому преобладали крупные или гигантские предприятия, а мелкие предприятия, даже бани, прачечные и парикмахерские, объединялись в единые тресты, руководимые Министерством коммунального хозяйства. Гигантомания отражалась и на характере продукции. В стране изготовлялись самые большие в мире экскаваторы и генераторы, самые большие станки и грузовые машины, самые крупные тракторы и комбайны. При этом промышленность пренебрегала изготовлением мини-тракторов или небольших электростанций. Небогатым был и ассортимент изделий легкой промышленности. Почти каждое крупное предприятие старалось увеличить собственную автономию. На многих крупных заводах создавалось собственное литейное производство или своя электростанция. Неэкономные сами по себе, они оправдывали свое функционирование в общей производственной деятельности. Предприятия создавали и собственную систему социальных услуг, включая жилье, детские учреждения и дома отдыха. По всей стране возникали сотни новых городов, жизнь которых была связана с работой одного или двух крупных предприятий. Это была, как мы видим сегодня, ошибочная экономическая политика, обрекавшая страну на экономическое и техническое отставание, хотя и не во всех областях. Критиковать эту политику нетрудно. Известный диссидент генерал Петр Григоренко сравнивал советскую экономику с организмом, в кровеносной системе которого имеются вены и артерии, но нет капилляров. Но нельзя было не видеть и того, что советская система обладала большими мобилизационными возможностями и что сложившиеся в стране производственные отношения формировали и всю надстройку – от форм государственного управления до характера нравственности и права. Каждый элемент экономики превращался в ячейку общей системы, а вся страна – в единую фабрику с одним работодателем – государством, в полном соответствии с ленинскими идеалами. Подобный характер производства, а также весь экономический уклад страны формировали прочные стереотипы поведения и мышления нескольких поколений рабочих, служащих и технической интеллигенции, не говоря уже о бюрократической номенклатуре.
На экономическую систему нашей страны повлияли не только догмы XIX века, но также условия и догмы начала XX века. Коммунистическая партия строила социалистическое общество в одной, отдельно взятой стране в окружении не слишком дружественных капиталистических стран. В этих условиях экономика страны должна была обладать максимальной самодостаточностью и не могла использовать преимущества международного разделения труда. Конечно, бананы или кофе мы могли получать из Латинской Америки, но, например, производство каучука следовало наладить в СССР, как и все другие изделия и материалы – от алмазов до урана, от зубных щеток до атомных бомб. Советская наука также должна была вести исследования по всему научному фронту. При такой ситуации мы неизбежно проигрывали в качестве многих товаров, но обеспечивали максимальную экономическую безопасность, защищенную монополией внешней торговли. После образования социалистического лагеря для советской экономики расширились возможности разделения труда, но только в пределах СЭВ.
Огромное влияние на развитие производства и распределение, на структуру цен и на образ жизни советских людей оказывала и сложившаяся у нас в стране советская концепция социализма как переходного к коммунизму общества. Экономическая политика государства была рассчитана на постоянное снижение цен на продукты и товары первой необходимости. Хлеб и колбаса, лекарства и транспорт, сахар и газеты предоставлялись населению по ценам намного более низким, чем в западных странах. Такие цены определялись не по издержкам производства, а на основе социальных и политических требований. Квартирная плата и коммунальные услуги не покрывали и 10 процентов расходов государства и муниципальных органов. Путевки в дома отдыха и санатории предоставлялись или бесплатно, или из расчета 20–30 процентов их реальной стоимости. Услуги детских учреждении также были предельно дешевы. Западных туристов удивляли в Советском Союзе дешевизна общественного транспорта, бесплатная доставка газет и журналов подписчикам. При относительно низких жизненных стандартах жители советских городов не экономили ни теплую, ни холодную воду, ни газ, ни электричество и могли часами вести телефонные разговоры. С другой стороны, дешевых товаров и услуг на все население не хватало, что порождало постоянный дефицит и очереди. Не хватало и товаров, которые не считались предметами первой необходимости и цена на которые была, напротив, очень велика. Но большинство людей с их невысокими заработками мирились с этим и надеялись на постепенное улучшение своей жизни. Следует отметить и слабую мобильность жителей страны. Множество нитей привязывало людей к их городу и селу, к их предприятию и профессии.
Пороки нашей сверхцентрализованной системы преодолевались и частично компенсировались не столько экономическими, сколько административными методами. Но в этой системе имелись и немалые преимущества. СССР при необходимости мог быстрее и эффективнее концентрировать огромные средства на выполнение очень крупных проектов. Так, например, в годы Отечественной войны Советский Союз сумел наладить более эффективное производство всех видов вооружений, чем Германия, опиравшаяся на хозяйственные ресурсы почти всей Западной Европы и части оккупированных территорий СССР. В советской экономике давно уже предпринимались попытки расширения хозяйственного расчета и самостоятельности отдельных предприятий и отраслей, а также повышения роли такой экономической категории, как прибыль. Но эти попытки редко достигали существенных результатов и не могли изменить общих принципов хозяйствования, при котором действие закона стоимости было строго ограничено и он не мог играть роль регулятора производства. Еще Сталин писал, что в СССР рентабельность нельзя рассчитывать с точки зрения отдельных предприятий или отраслей производства, речь должна идти у нас о «высшей форме прочной и постоянной рентабельности», которую обеспечивает нам закон планомерного развития и планирования народного хозяйства и которую нужно рассчитывать в масштабе всего народного хозяйства и в расчете на 10–15 лет[348]. Во второй половине XX века достоинства сверхцентрализованной советской экономики становились все менее заметными. СССР с трудом осваивал достижения научно-технической революции и отставал в развитии наиболее современных отраслей. Перестройка становилась неизбежной, и она не могла ограничиться косметическим ремонтом. Нашу систему нужно было изменять и реформировать, устраняя ее недостатки и деформации, ослабляя и ликвидируя излишнюю централизацию и проводя приватизацию части государственной собственности. Некоторые из предприятий-гигантов было бы полезно разукрупнить, создавая параллельно систему мелких и средних предприятий, основанных на частной или коллективной собственности. Неразумная монополизация производства должна была уступать место разумной конкуренции, а методы государственного регулирования следовало дополнить или частично заменить методами экономического регулирования и т. д. и т. п. Естественно, что все это должно было стать результатом медленного и осторожного реформирования, основанного на научном обсуждении, исследовании и эксперименте. Только таким путем можно было придать российской экономике гибкость и динамизм, свойственные рынку, не лишая ее ряда преимуществ централизации и планирования. «Шоковая терапия», или хирургия, могла нанести не вполне обычному экономическому и общественному организму нашей страны огромный ущерб при незначительных положительных результатах. Даже неспециалисту было очевидно, что либерализация цен и быстрый отказ от прежних методов централизованного планирования и руководства, но без создания конкурентной среды и демонополизации, не могут создать нормального рынка. Для прежних государственных и особенно для крупных предприятий это создаст лишь множество дополнительных трудностей и увеличит издержки производства, которые они попытаются компенсировать повышением цен. Вместе с ликвидацией социальных дотаций все это приведет к повышению цен на порядок большему, чем об этом говорили инициаторы такой «либерализации». Именно это и произошло в 1992 году.
Новые российские реформаторы не слишком много раздумывали по поводу характера и методов своей деятельности. Наиболее радикальные из них громко заявляли, что созданная за 70 лет советская экономика вообще не поддается реформированию и ее следует поэтому демонтировать. В одной из программ «переходного периода» можно было прочесть, что «созданная в России промышленность ни самой России, ни миру не нужна». Она нуждается поэтому в полном демонтаже и ликвидации. И лишь на руинах уничтоженного хозяйства и после осуществления «первоначального накопления» можно строить новую, прогрессивную, отвечающую всем условиям современную индустрию. До того как она будет «построена» и «запущена», нужно сделать российский рынок открытым для импорта западной продукции и экспорта российского сырья[349].
Западные рекомендации на этот счет были более осторожны, но шли, в сущности, в том же направлении. Главный советник от МВФ Джеффри Сакс называл стратегические требования, которые Международный валютный фонд предъявлял России, «структурным корректированием». Он писал: «В стране сформировалась очень нездоровая структура экономики. Огромное количество людей работает на экономически нежизнеспособных предприятиях и живет в экономически бесперспективных районах. В будущем должны произойти колоссальные изменения в существующих видах трудовой деятельности, если России суждено преодолеть кризис»[350].
Но как и каким образом можно в России ликвидировать множество «нежизнеспособных» предприятий в «бесперспективных» районах, построить «жизнеспособные» предприятия в «перспективных» местах и переселить туда население?
Российские реформаторы решили действовать быстро и радикально путем «шоковой терапии». Они отказались от государственного регулирования цен и от планирования, ликвидировали почти все отраслевые министерства и во много раз сократили государственные заказы или задания. Экономика начала разрушаться, но это не вызывало беспокойства ни у правительства, ни у президента. «Реформа Гайдара, – писал Ельцин в своих “Записках”, – обеспечила макроэкономический сдвиг, а именно: разрушение старой экономики. Дико болезненный, без хирургического блеска, а напротив, с каким-то ржавым скрежетом, когда с мясом выдираются куски отработавших деталей, механизмов, – но слом произошел. Наверное, по-другому было просто нельзя. Кроме сталинской промышленности, сталинской экономики, адаптированной под сегодняшний день, практически не существовало никакой другой. А она генетически диктовала именно такой слом – через колено. Как она создавалась, так и была разрушена»[351]. Эти «размышления» Ельцина трудно комментировать.
Как писал доктор экономических наук Ю. Ольсевич, «Христос исцелял, “нимало не повредив”. Нынешние же российские реформаторы, похоже, похваляются разрушением больной российской экономики. Вместо того чтобы изгнать из нее дух бюрократической корысти и косности, вдохнуть живую душу предприимчивости и конкурентности, они не нашли ничего лучшего, чем ломать “через колено”. При этой ломке уничтожаются средоточия национального гения – наукоемкие отрасли, а бесовский дух бюрократического гнета и стяжательства процветает как никогда»[352].
В истории России уже имелся пример полного уничтожения почти всего прежнего промышленного потенциала страны – в 1918–1921 годах, то есть во время Гражданской войны. Однако политика НЭПа удивительно быстро подняла из руин и промышленность, и транспорт, и сельское хозяйство. Общий промышленный потенциал России был тогда еще невелик. Но главная причина успеха НЭПа заключалась в том, что в стране были еще миллионы людей – «хозяйчиков», – которые сохранили не только желание, но и способность работать в условиях рынка и частной собственности. У десятков миллионов советских рабочих, служащих и колхозников этого желания и этих способностей уже не имелось. Об этом можно было сожалеть, но это реальность, с которой нельзя не считаться. Именно это обстоятельство не позволило реформаторам-«шокотерапевтам» довести разрушение российской экономики до конца, ибо это означало бы разрушение основ национальной жизни всего населения Российской Федерации. Другой экономики, других домов и городов у нас просто не было. Не столько активное, сколько пассивное сопротивление народа затормозило, а затем почти остановило проведение в стране «шоковой терапии». Страх перед социальным взрывом вынудил новых обитателей Кремля не разрушать до конца все созданное в годы советской власти «через колено». Однако «шоковую терапию» не сменила пока еще никакая другая ясная и последовательная экономическая политика. Так и не преодолев «сопротивление материала», наши реформаторы начали действовать хаотично и неумело, стремясь в первую очередь удержаться у власти. Тот же Ельцин был вынужден с некоторым сожалением признать, что «Россия сопротивлялась их экспериментам, поскольку в России очень сложно что-либо сделать, но еще сложнее в ней что-либо развалить»[353].
Радикальные реформы идут в России уже шесть лет. Изменения, конечно, есть, но их не следует преувеличивать, особенно изменения к лучшему. В стране и сегодня работают прежние автомобильные и тракторные заводы-гиганты, металлургические комбинаты, корабельные верфи, шахты и разрезы, урановые рудники и железорудные обогатительные фабрики, нефтяные промыслы и нефтехимические комбинаты, газопроводы и атомные электростанции, целлюлозно-бумажные предприятия и ликеро-водочные заводы. Однако все эти предприятия работали в 1996 году гораздо хуже, чем они работали в 1986-м или в 1976 году. Гораздо хуже ведутся дела и на земельных угодьях бывших колхозов и совхозов, превращенных ныне в акционерные компании или разделенных между мелкими и средними фермерами. Исключения, конечно, есть, но они очень редки.
Экономический обозреватель газеты «Moscow Times»[354] Ирина Ясина писала в конце 1996 года: «Ни для кого из тех, кто вблизи наблюдает ход российской экономической реформы, не секрет, что до сих пор единственные сдвиги происходили в денежно-кредитной области. Когда мы переходим к структурной политике, то в России нечем похвастаться. Производство мало изменилось с социалистических времен, а если быть откровенным, то не изменилось вовсе. Предприятия с высокими объемами экспорта, гордость страны в начале индустриальной эпохи, остались такими же. Но, самое главное, так и не начал действовать естественный отбор»[355]. Естественный отбор, как известно, означает гибель всех особей, не сумевших приспособиться к изменившимся условиям среды. В то время как часть реформаторов-«демократов» с надеждой ждет массовой гибели промышленных гигантов индустриальной эпохи, Отделение экономики Российской академии наук предлагает совершенно иную, чем правительство, программу действий на ближайшую и отдаленную перспективу. «Сегодня в экономике, – поясняет академик-секретарь этого отделения Дмитрий Львов, – образовался огромный потенциал дееспособных, но простаивающих производственных мощностей. По занятости он составляет почти четверть, а по основным фондам – 40 процентов располагаемого объема. В результате низкой загрузки мощностей и неадекватной реакции производства на рыночные сигналы избыточные затраты реального сектора экономики в 1996 году составили 15 процентов ВВП, или 40 процентов чистой прибыли. Это огромные потери. Но одновременно их можно рассматривать и в качестве ресурса подъема экономики. Эффект “реанимации” производственных мощностей может составить за период 1998–2000 гг. 22–23 процента прироста продукции отраслей обрабатывающей промышленности (в среднем 7 процентов за год), а по промышленности в целом с учетом позитивного влияния данного эффекта на добывающие отрасли – до 6 процентов в среднем в год. Нет нужды доказывать огромный социальный эффект загрузки простаивающих мощностей»[356].
Это может показаться странным, но в России в последние шесть лет не было спроектировано или построено ни одного крупного промышленного предприятия, которое могло бы выступить в качестве конкурента советским промышленным предприятиям 70—80-х годов. Кое-где оживилась работа лишь на замороженных в начале 90-х годов строительных площадках. Так, например, началась работа по строительству нескольких атомных электростанций, остановленному не только Чернобыльской катастрофой, но и распадом СССР. В этой отрасли все же в наибольшей степени сохранилась прежняя система руководства и планирования. В остальных отраслях появилось лишь очень большое число мелких и небольшое число средних предприятий, которые не делают погоды в экономике.
Наше пренебрежение созданными ранее производственными мощностями, научными учреждениями, а также громадными возможностями миллионной армии квалифицированных кадров и всей прежней хозяйственной инфраструктурой поражает многих западных экономистов. Профессор политэкономии Массачусетского института Алис Амсден и профессор экономики Новой школы социальных исследований (США) Лэнс Тейлор писали в статье «Реалии экономического перехода на востоке Европы»: «Хотя низвержение старого строя в 1989 году в Восточной Европе и было квалифицировано как “революция”, на месте прежних режимов попытались создать нечто по мировым меркам уже устаревшее. Правда, переход был и уникален, и беспрецедентен. Нигде в мире капитализм не приходил на смену псевдосоциализму. Но вместо того чтобы сделать выбор в пользу новой экономической и политической системы с прицелом догнать самые богатые в мире страны, восточноевропейские общества начали поиск таких представлений, методов и моделей, которые совпадали бы с их собственной крайне избирательной исторической памятью, равно как и с мифологизированной историей развития капиталистических стран. Ни одной революции в мире не удавалось полностью примириться со своим прошлым. Однако лишь очень немногие революционные общества бросались в пучину истории столь безоглядно и расправлялись со своим прошлым столь расточительно и бездарно, как это сделали восточноевропейские страны. Безразличное отношение к разорению первоклассных фирм и развал исследовательских лабораторий и конструкторских бюро мирового уровня не только замедляют процесс подтягивания к богатейшим странам по величине доходов, но и отодвигают на годы достижение доперестроечных показателей. Самое же главное в том, что выбор капиталистической модели фасона XVIII века, представляющей собой крайне примитивную форму рыночной экономики, через пять лет продемонстрировал всю свою неспособность открыть путь к современному капиталистическому развитию»[357].
В своем анализе американские экономисты говорили о негативных последствиях ошибочной экономической политики 1990–1994 годов в таких странах, как Польша, Венгрия, Чехия и Болгария. Они прямо связывали политическую нестабильность начала 90-х годов в Восточной Европе с «недоиспользованием» здесь ранее созданного экономического потенциала. Но мы знаем сегодня, что большая часть стран Восточной Европы справилась с главными трудностями, изменив и свою экономическую политику, и свои политические режимы. Отход от крайностей радикального либерализма и осознание необходимости корректировки политики реформ произошли здесь в 1993–1994 годах в условиях гораздо менее глубокого кризиса, чем тот, который имеет место сегодня в России.
Вялотекущий процесс «стабилизации» экономики, при котором обещания скорого подъема повторяются уже не первый год и, конечно, не выполняются, невозможно изменить или повернуть без возвращения государства в экономику, то есть без усиления регулирующей роли государственных органов. «Нет и не может быть эффективной, базирующейся на современных научно-технических достижениях социально ориентированной рыночной экономики, – писал академик Леонид Абалкин, – без активной регулирующей роли государства. Таких примеров в мире нет. В то же время последствия ухода государства из сферы регулирования рыночных отношений всем хорошо известны. Пример России войдет во все учебники и хрестоматии начала XXI века как яркая иллюстрация того, к чему приводит вытеснение государства из сферы экономики»[358]. Даже в нынешних сверхлиберальных Соединенных Штатах, где нет «дотационных» штатов и нет необходимости массированных трансфертов для их поддержки, государство реально распределяет не менее 20 процентов ВВП. В сегодняшней России, где рушатся отрасли, инфраструктура и регионы, где врачи, учителя и офицеры не получают вовремя свою нищенскую заработную плату, федеральные власти контролируют не более 10–12 процентов ВВП[359]. Так жить дальше нельзя, и это начинают понимать наиболее дальновидные региональные лидеры. Как известно, Республика Татарстан, добившись максимальной самостоятельности, не отступила от линии государственного регулирования в экономике, хотя в адрес Минтимера Шаймиева и раздавалось множество обвинений в «консерватизме». С 1996 года в республике на 2–3 процента ежегодно растет производство промышленной продукции. Пенсионеры здесь вовремя получают свои пенсии, а рабочие и служащие – зарплату[360]. Общеизвестные экономические успехи Москвы в первую очередь объясняются грамотной экономической политикой московской мэрии и мэра Юрия Лужкова, который давно уже отказался следовать рекомендациям Гайдара, Чубайса и Международного валютного фонда. Московское правительство достаточно уверенно контролирует и регулирует экономику столицы. Однако усилий одних лишь региональных лидеров для ликвидации затянувшегося кризиса недостаточно. Одной из особенностей отечественной промышленности, которая создавалась в течение семидесяти лет на основе общегосударственного плана, является то, что эта «единая фабрика» не имела почти никакого отношения к административным границам субъектов Союза ССР, то есть краев, областей и республик. Одномоментная отмена государственного планирования оборвала поэтому почти все приводные ремни, которые крутили нашу экономическую машину. Восстановить утраченные рычаги может только федеральный центр. Но именно здесь не чувствуется пока никакой решимости изменить порочный социально-экономический курс. Неудивительно, что «Экономическая газета», которую я выше цитировал, озаглавила свой обзор западных оценок российской и восточноевропейской экономики весьма выразительно: «России предстоит поменять образованных дураков на здравый смысл».
В силу исторических, политических и идеологических причин главной отраслью народного хозяйства СССР в 50—80-е годы являлось производство военной и космической техники, а также обслуживание всех других нужд армии и флота: создание громадной системы инженерных сооружений и дорог, десятков секретных или «закрытых» городов, систем связи и складов, разведка и контрразведка, военная подготовка студентов и школьников старших классов. Точных оценок доли ВПК в валовом национальном продукте и в бюджетных расходах не существует, так как расходы на военные нужды или военную помощь союзным странам маскировались часто в самых различных статьях бюджета. Прямые военные расходы страны составляли не более 20–25 процентов годового бюджета, однако все прямые и косвенные расходы на армию и военную промышленность, на космос и на военную помощь союзникам, на научные исследования, на органы разведки и систему государственной безопасности составляли не менее 50 процентов государственного бюджета. В интересах военных ведомств строились железные дороги и аэродромы, секретные космодромы и подземные заводы. Огромные комплексы военных предприятий создавались и в ближнем Подмосковье, и на берегах Байкала. На ВПК работала и большая часть научных учреждений Академии наук. Разросшийся до гигантских масштабов военно-промышленный комплекс тормозил развитие мирных отраслей экономики. Многие из поверхностных западных наблюдателей, обнаружив, что советская промышленность не в состоянии производить хорошие пишущие машинки или надежные магнитофоны, полагали, что столь же плохим могло быть и качество советских танков, военных вертолетов или межконтинентальных ракет. Но это мнение не разделяли серьезные зарубежные экономисты и военные эксперты. Некоторые из советских военных систем и связанных с ними технологий превосходили все западные аналоги.
Работая около двадцати лет в сфере трудового и производственного обучения школьников, я знакомился со многими предприятиями разных отраслей народного хозяйства во всех регионах страны. Различия в уровне техники, технологии и организации производства были разительными и для неспециалиста. Наиболее низкий уровень производства (и, соответственно, уровня жизни) приходилось наблюдать в сельском хозяйстве, которое еще с 20-х годов являлось донором для всех других отраслей советской экономики. Перекачивание материальных и интеллектуальных ресурсов из деревни в город, о котором еще в дискуссиях 20-х годов говорилось как о временной «дани», не только сохранилось, но и возрастало в последующие десятилетия.
Эта запредельная эксплуатация деревни приводила к деградации сельских районов страны, подрывая производительные силы колхозов и совхозов и их возможность кормить страну. В 60-е годы значительно увеличился поток ресурсов в обратном направлении – из города в деревню. Однако ее истощенный организм плохо усваивал полученные средства; бесхозяйственность, царившая на селе, производила угнетающее впечатление. Не слишком высоким был уровень производства в так называемой легкой и пищевой промышленности, хотя именно эти отрасли давали большую часть средств в бюджет страны. Отставала от мирового уровня и советская добывающая промышленность, хотя экспорт сырья являлся главным источником валютных поступлений для государства. Металлургическая промышленность и машиностроение были, как я думаю, более продвинутыми в экономическом и техническом отношении. Большинство предприятий в этих отраслях создавались в годы первых пятилеток, многие из них считались символами индустриальной мощи страны. Однако общий уровень и в этих отраслях был все же ниже, чем в аналогичных отраслях Западной Европы и США, что видно при сравнении качества и ассортимента производимой продукции.
Мне не приходилось знакомиться с работой секретных военных заводов или предприятий космической отрасли. Однако те, кто хорошо знал работу главных отраслей ВПК, свидетельствовали, что уровень производства и качество продукции здесь были вполне сравнимы, а порой и выше, чем на аналогичных предприятиях Запада. На предприятиях ВПК работали миллионы наиболее квалифицированных рабочих страны. В оборонных отраслях были заняты лучшие инженерно-технические кадры. В многочисленных научных институтах и конструкторских бюро работали сотни тысяч ученых всех специальностей. Здесь были сосредоточены громадные материальные ресурсы и стратегические резервы Советского Союза. Отбор молодежи для работы в научных институтах и на предприятиях ВПК происходил по всей стране. Через систему специальных конкурсов и олимпиад выявлялись одаренные школьники, которые переводились затем в специальные школы или в привилегированные школы-интернаты. Обучение шло здесь по специальным программам и в качестве учителей преподавали ведущие ученые страны. Военно-промышленный комплекс уже тогда понимал, что самыми прибыльными вложениями являются в конечном счете вложения в разумную подготовку кадров, то есть в человека.
Известно, что и в западных странах производство современных видов оружия и космических систем в очень малой степени строится на основе рыночных принципов. Этому мешает сам характер продукции. Переход к новым системам межконтинентальных ракет и космических комплексов, а также создание новых поколений атомных подводных лодок, бомбардировщиков или авианосцев требуют не менее пятнадцати-двадцати лет. Производство танков, бронемашин и вертолетов нового типа нуждается в сроках от восьми до десяти лет. И по срокам, и по масштабам подобное производство нельзя обеспечить без научно обоснованного планирования, без широкой кооперации разных отраслей и без крупных ассигнований из бюджета. К тому же государство является единственным заказчиком и потребителем основной части военной продукции. Конкуренция есть и в этой отрасли, но она происходит не столько между крупными компаниями, сколько между крупными странами, и поэтому действие рыночных законов здесь ограничено. Конечно, производство атомных бомб, ракет и авианосцев не обогащает страну, это было обузой и для Соединенных Штатов, и для Великобритании или Франции. Успешное развитие Германии и Японии не в последнюю очередь связано с тем, что этим странам было запрещено иметь крупную армию и производить наступательное оружие и оружие массового поражения. Но и в других странах Запада производство вооружений не вело в 60—80-е годы к свертыванию или торможению производства товаров народного потребления, здесь удавалось получать как «пушки», так и «масло». Так, например, в Соединенных Штатах, при огромных масштабах имеющегося здесь производственного потенциала, производство вооружений позволяло сократить хроническую безработицу, включить в работу незагруженные мощности и даже расширить производство товаров народного потребления за счет увеличения платежеспособного спроса рабочих и служащих. На поддержание американского ВПК уходило не более 10 процентов валового национального продукта. Конечно, было бы полезнее использовать эти средства на другие цели, например на финансирование экологических программ, но слишком большого беспокойства по этому поводу у президента и Конгресса США не наблюдалось. В развитых капиталистических странах никогда не имелось такого различия в организации, в уровне и в технологии производства и в качестве продукции в разных отраслях народного хозяйства, какое имелось в СССР и сохранилось в Российской Федерации. Доходы, полученные фермерами, вкладывались здесь в сельское хозяйство, а не изымались принудительно для строительства крупных металлургических заводов. Конкуренция требовала, чтобы к производству обуви, парфюмерии, легковых автомобилей или продуктов питания фирмы относились даже с большей серьезностью, чем к производству танков и бомбардировщиков. Совершенно иная ситуация складывалась в СССР и России. Содержание огромных Вооруженных сил и производство современного вооружения происходило у нас за счет ущемления и ограничения мирных отраслей экономики и ослабления ее общего потенциала и возможностей роста. Военное производство как раковая опухоль истощало советскую экономику, которая все более и более приобретала черты чисто военной экономики. С таким положением надо было кончать, однако было бы нелепостью переносить на российскую почву модели реформ, которые не исходили из российских реальностей. В нашей стране следовало разрабатывать различные по методам и срокам планы и модели реформ для сельского хозяйства и для легкой промышленности, для добывающих отраслей и для энергетики, для транспорта и для тяжелой промышленности. Особого внимания и осторожности требовало реформирование ВПК. Этими различиями пренебрегли, что и предопределило неудачу наших рыночных реформ.
При проведении перестройки Горбачев пользовался советами таких известных академиков-экономистов, как Л. Абалкин, С. Шаталин, А. Аганбегян, Н. Петраков и др. Ельцин окружил себя молодыми, но малокомпетентными экономистами, неизвестными в научных кругах и не имевшими опыта работы в государственных структурах в масштабе всего народного хозяйства. А между тем в России имелась еще одна школа экономистов, возглавляемая недавно умершим академиком Юрием Ярёменко. Печать называет его даже классиком экономической науки, но только в некрологах. В конце 80-х годов вся страна обсуждала очерки Николая Шмелева, Юрия Черниченко, Гавриила Попова, Василия Селюнина, Андрея Нуйкина, даже Ларисы Пияшевой. Но многие из нас узнали о Ярёменко только после его смерти. Он вел глубокие исследования и создавал наиболее обоснованные прогнозы, но, к сожалению, пренебрегал публицистикой и не считал нужным бороться за продвижение в жизнь своих разработок. Его книгу «Структурные изменения в социалистической экономике» считают самым серьезным анализом экономики послевоенной эпохи. Но эта книга написана специальным языком и трудна для понимания неспециалистами, к которым можно отнести всех лидеров СССР, КПСС и Российской Федерации.
Ярёменко не был обойден должностями и званиями. Он многому научился в научных учреждениях Госплана и еще в 70-е годы стал одним из руководителей Центрального экономико-математического института АН СССР. В 1986 году Ярёменко возглавил Институт экономики и прогнозирования научно-технического прогресса АН СССР. На XXVII съезде КПСС он был избран членом ЦК КПСС, некоторые его статьи были опубликованы в газете «Правда», но внимания не привлекли. После распада Советского Союза О. В. Ярёменко сохранил пост директора института. Он очень редко принимал участие в совещаниях экономистов, проводившихся Горбачевым и Рыжковым, и не принимал участия в аналогичных совещаниях, проводившихся Черномырдиным или Ельциным. А между тем разработки Ю. Ярёменко и его института были гораздо более основательными, чем у других групп экономистов. С рекомендациями Гайдара или Чубайса или их западных советников Дж. Сакса и А. Ослунда предложения группы Ярёменко даже нельзя сравнивать.
Ярёменко был убежден, что западные экономические теории не могут применяться в России, где имеется громадный разрыв между суперсовременными аэрокосмическими и военными системами и гражданским производством с его массовым использованием ручного труда. Гонка вооружений происходила в СССР и в США, но ее последствия для этих стран были неодинаковы. У нас эта гонка сопровождалась массированным извлечением ресурсов из гражданских отраслей, что обрекало их на деградацию. Хотя масштабы потребления росли и в СССР, качество продукции оставалось низким, а недостаток ресурсов компенсировался в гражданских отраслях форсированной эксплуатацией сырьевой базы, пренебрежением экологией и ростом производства алкоголя. Через институт «лимита», через профтехучилища, через ведомственные очереди на жилье в СССР сохранялась система принудительного заталкивания работников на малопривлекательные рабочие места. Результатом такого искусственного торможения гражданских отраслей явились растущая криминализация общества и другие формы социальной деградации. На протяжении сорока лет СССР с поразительным безрассудством тратил почти все свои силы на поддержание военного паритета с экономически более сильным противником. Это не могло не кончиться катастрофой.
Проводимую в годы застоя самоубийственную политику Ярёменко связывал, как ни странно, с ослаблением руководящей роли КПСС. Ведомственные структуры выходили из-под контроля партии и даже переставали быть естественными частями единого государственного организма. Они автономизировались и, преследуя собственные цели, начинали ускоренными темпами пожирать ресурсы страны. Наиболее прожорливыми оказались военные ведомства, хотя и другие не оставались в стороне. Ярёменко надеялся, что государство рано или поздно одумается и изменит политику. Главное, на чем он настаивал, было прекращение холодной войны. Он не давал советы политикам и не хотел подталкивать власти к поспешным решениям. Но он говорил, что надо выходить из игры, в которой можно только проиграть. Только отказ от холодной войны позволит начать военную реформу и крупномасштабную конверсию оборонных производств. За счет военных отраслей можно будет постепенно переключить инвестиции и ресурсы страны на строительство качественного жилья, застройку дачных участков, производство товаров народного потребления, повышение технического уровня и культуры производства в гражданских отраслях. Это позволит создать у людей новые стимулы к труду и остановит социальную деградацию. Ю. Ярёменко не был противником ограниченных рыночных реформ, но он решительно протестовал против превращения рынка в главный регулятор и главный инструмент реформирования советской экономики. Это не путь к росту благосостояния, а путь к хаосу и упадку. Стране придется слишком дорого платить за неразумные формы внедрения рыночных отношений, к которым она не готова. Именно оборонные производства являлись главным ресурсом и козырной картой для наращивания гражданского производства и технологического подъема. Но столь сложную реорганизацию невозможно провести на путях рыночных реформ, она требует сохранения планирования и государственного управления экономикой. Ярёменко считал чушью разговоры об имманентной неэффективности планового хозяйства. Вместо формулы Гайдара – Чубайса о «преобразовании власти в собственность», которую он также считал чушью, Ярёменко предлагал другую формулу: «трансформацию военной мощи в экономическую». Переход к рынку и открытому обществу должен стать не первым, а вторым шагом такой трансформации. Ярёменко не был противником демократии, но он был реалистом. У него вызывали беспокойство уже многие начинания Горбачева, когда вся печать обсуждала проблемы перехода к рынку и демократизации, но не уделяла внимания конверсии. Прогнозы Ярёменко по поводу крутого поворота 1992 года к капиталистическому рынку становились всё более мрачными. Он предсказывал массовую безработицу и ослабление слоев населения, являющихся носителями квалификации и других форм высокой культуры. Бездумное открытие границ превратит Россию во второразрядную державу на десятилетия вперед. «Страна должна жить какой-то идеей, – писал Ярёменко. – В современном мире позитивные идеалы так или иначе связаны с высокими технологиями. Ликвидация квалифицированной верхушки означает утрату идеалов. Что остается в этом случае? Примитивное потребительство, которое в голом виде не является ни эффективным стимулом, ни конструктивной идеей»[361].
Уже в 1992–1995 годах Ярёменко пытался разработать ряд новых сценариев, чтобы предотвратить неизбежный крах капиталистических реформ, которые, по мнению ученого, не являлись выбором народа, а были навязаны бывшими противниками по холодной войне, коррумпированной верхушкой нового государства и прислуживавшими ей экономистами, а также нефтегазовым лобби. Но мнение и предложения этого выдающегося экономиста никого не интересовали. В статье, в которой имя автора стояло уже в траурной рамке, можно прочесть: «Проведенный анализ позволяет с большой долей уверенности утверждать, что в рамках реализуемой в настоящее время стратегии реформирования российская экономика не имеет никаких долгосрочных перспектив развития. Более того, поскольку масштабы сокращения прежней экономики еще несколько лет будут превосходить величину вновь создаваемой производственной системы, можно ожидать продолжения экономического спада в России в течение четырех-пяти лет, то есть практически до конца столетия»[362].
Неразумный характер и неизбежный провал поспешной капиталистической трансформации в России были очевидны не только для таких экономистов, как Ярёменко, но и для многих неспециалистов. Еще в конце осени 1992 года в Тольятти Самарской области было организовано большое совещание, в котором принимали участие директора большинства крупнейших российских предприятий; на 80 процентов это были предприятия ВПК. С другой стороны в совещании приняло участие почти все российское правительство – и. о. премьера Е. Гайдар, министры А. Шохин, П. Авен, А. Нечаев и другие. На этом же совещании присутствовал и итальянский корреспондент Джульетто Кьеза, который в недавно завершенной книге «Прощай, Россия!» дал свое описание и оценки участников совещания: «…Там были все “красные директора”, по крайней мере, наиболее крупных все еще государственных предприятий. Я помню эти “кадры”, этих зубров номенклатуры среднего звена, олицетворявших монополизм коммунистического государства. Они сменяли друг друга у микрофона, а в президиуме сидели молодые, почти юные люди, только что покинувшие стены американских университетов, пропитанные рейгановски-тэтчеровским кредо, убежденные сторонники deregulation[363]. И все директора говорили приблизительно одно и то же: мы поняли, что социализм умер. Мы знаем, что придется пожертвовать доброй частью наших производственных мощностей на алтарь конкуренции, эффективности и рынка. Но мы просим, мы умоляем вас учитывать два ключевых момента. Первое – что за нами стоят миллионы семей, которые мы не можем бросить на произвол судьбы. Второе – многие из представленных здесь предприятий могут достаточно быстро стать конкурентоспособными на мировом рынке, лишь бы государство выработало инвестиционную политику, направленную на их возрождение. Мы готовы закрыть то, что надо закрыть, но скажите нам, пожалуйста, что нам сохранить, на что вы хотите нацелиться, чтобы способствовать росту производства в будущем.
Я помню, какая скука была написана на лицах молодых людей, сидевших в президиуме. Они и не задумывались о программе государственных инвестиций. Еще меньше они заботились о семьях увольняемых. Не от жестокосердия. Просто им не пришло в голову, что реформа таких ужасающих размеров, беспрецедентная, сложнейшая, могла быть реализована при условии поддержки если не большинства (что было практически невозможно), то хотя бы значительной части населения. Я был поражен невразумительностью их ответов. Только что созданное Борисом Ельциным правительство не имело ни малейшего понятия о том, что такое промышленная конверсия страны. Юное правительство ее просто не предусматривало»[364].
По свидетельству Дж. Кьезы, далеко не все международные экономические организации были согласны с рекомендациями МВФ и той группы экспертов, которые были направлены из западных стран в Россию. Исследование Всемирного банка, проведенное в начале 1992 года, утверждало, что государство должно было играть центральную роль по меньшей мере в четырех областях, имевших первостепенную важность для перехода к рынку и капиталистической экономике. Это: а) соблюдение социального равенства, гарантирующего общественную стабильность, необходимую для продвижения реформы; б) поддержка частного сектора через четкие программы и антимонопольную деятельность; в) сохранение отделенного от международного внутреннего рынка с защитой его слабых структур от предсказуемого натиска слишком могущественных иностранных инвесторов; г) контроль над ключевыми элементами финансовой политики. «Эти советы Всемирного банка, – заявляет Кьеза, – который нельзя заподозрить ни в глупости, ни в марксизме, помогают отмести раз и навсегда мнение, согласно которому критика “реформаторской” модели Ельцина означает в лучшем случае непонимание законов рынка, а в худшем – скрытые коммунистические симпатии»[365].
Многие предприятия ВПК еще в 80-е годы расширил и производство гражданской продукции. В конце 1989 года я знакомился с опытом крупного предприятия по производству танков и бронетранспортеров, которое наладило производство оборудования для небольших молочных заводов. В декабре 1990 года усилиями Госплана СССР была подготовлена и утверждена «Государственная программа конверсии оборонной промышленности и развития производства гражданской продукции в оборонном комплексе на период до 1995 года». Но уже через год не было ни Госплана, ни Советского Союза, для предприятий которого была разработана эта программа. Еще осенью 1991 года перестала существовать вся созданная за десятилетия система государственного управления не только экономикой страны в целом, но и такой хорошо организованной ее частью, как оборонная промышленность. Ни Комитет по оборонным отраслям, ни отделы Министерства экономики России не получили даже десятой части тех средств административного воздействия, материальных ресурсов и кадров, которые необходимы для организации и руководства военным производством. Попытка наладить это руководство через Министерство обороны РФ и систему госзаказа не могла не кончиться неудачей. Хотя Верховный Совет Российской Федерации еще 20 марта 1992 г. принял Закон «О конверсии оборонной промышленности в Российской Федерации», никто этот закон не выполнял и не собирался выполнять. К тому же Министерство обороны России не имело и до сих пор не имеет достаточных средств для обновления и закупки необходимой Вооруженным силам военной техники.
Механически сократив государственный заказ на продукцию оборонной промышленности и ликвидировав Министерство оборонной промышленности, правительство Ельцина – Гайдара нанесло тяжелый удар по предприятиям ВПК, вынудив их бороться за свое выживание в одиночку. Но еще больший удар был нанесен почти по всем гражданским отраслям промышленности, опирающимся на ресурсы и кадры ВПК, лишив их возможностей модернизации и кооперации. В результате целые отрасли легкой промышленности и машиностроения, не сумев перестроить свою работу, были почти уничтожены западной конкуренцией. Но именно оборонные предприятия вместе с сырьевыми отраслями и теневой экономикой продолжают и сегодня держать на плаву российское народное хозяйство.
Конечно, России не требуется сегодня пятимиллионная армия и самое крупное в мире после США производство военной техники. Однако почти любое военное производство за четыре-пять лет можно перестроить на производство высокотехнологичной мирной продукции, хотя без поддержки государства такую работу выполнить очень трудно, а в ряде случаев и невозможно. Завод по производству нейтронных боеприпасов – это все же не трикотажная фабрика. И если такой завод не получает новых заказов, позаботиться о его судьбе должно государство. Невозможно себе представить, что государство способно оставить без поддержки и помощи десятки предприятий, уникальных по своему кадровому, научно-техническому и производственному потенциалу. И тем не менее, по большому счету, о судьбе оборонного комплекса промышленности как целого и о выживании его отдельных предприятий государство в 1992–1995 годах думало очень мало. Легче было выжить в новых условиях оборонным предприятиям машиностроительного профиля, расположенным в крупных городах и выпускающим продукцию разнообразного назначения. Гораздо труднее было решить проблемы узкоспециализированных предприятий, размещенных в отдаленных районах или в закрытых городах. Особенно тяжелая обстановка сложилась в Приморье, где и сегодня сохраняется самая большая в России концентрация войск и где имеется множество военных, судостроительных и судоремонтных предприятий. Кто может и должен решить судьбу предприятий далекого города Арсеньева, где было налажено производство противокорабельных ракет «Москит» и вертолетов «Черная акула»? Как жить в городе, где объемы промышленного производства по сравнению с 1991 годом сократились до 6 процентов?
Конверсия на предприятиях ВПК все же происходила и даже расширялась в последние годы, хотя этот процесс шел медленно и недостаточно эффективно. Заводы по производству атомных подводных лодок заняты не только их ликвидацией и утилизацией. Избавленные от ракетно-ядерного оружия огромные субмарины предполагается использовать в качестве транспортных кораблей на наших северных морях. Создаются и небольшие прогулочные подводные лодки для туристов. Разобрать и утилизировать ядерные боеголовки оказалось не намного легче и безопаснее, чем их изготовить. Китай и Индия, Индонезия и Малайзия, Сингапур и Арабские Эмираты покупают самые лучшие в мире российские танки и военные самолеты, а также другие виды оружия. О желании закупать продукцию российского ВПК заявляли уже некоторые из стран Латинской Америки и Республика Кипр. Военные ракеты и ракетодромы используются для коммерческих запусков десятков спутников самых различных стран, включая и Соединенные Штаты. «Российская газета» начала недавно сбор средств на уже разработанную НПО «Молния» программу МАКС. По расчетам, запуск орбитеров-космопланов «Молния» будет намного дешевле аналогичных американских программ, он окупится через три года, а затем станет приносить немалые прибыли. Коммерческое использование космоса только начинается, и у России имеются все возможности обеспечить здесь свой приоритет.
Продолжается жизнь и работа в тех шестидесяти особых муниципальных образованиях с высочайшей концентрацией научно-технического потенциала, которые принято сегодня называть «наукоградами». Эти ранее «закрытые» и секретные города, входившие в системы Министерства среднего машиностроения, Министерства атомной энергетики и промышленности и Министерства обороны, обладают уникальной научно-производственной и экспериментальной базой. Оборудование расположенных здесь институтов обошлось стране в десятки миллиардов долларов. Здесь и сегодня проживает более трех миллионов человек. Пренебрежение судьбой и работой этих людей недопустимо само по себе, но оно ведет также к утрате перспективных научных направлений, в которых российские ученые занимают лидирующие позиции, и создает угрозу крупных техногенных аварий. О жизни и работе наукоградов можно прочесть в новом журнале «Совершенно открыто». Был создан не только общий журнал, но и Союз наукоградов, президентом которого стал Анатолий Долголаптев. На ВВЦ была проведена осенью 1997 года первая выставка «Наукограды России». По имеющимся данным, пока только девять наукоградов сумели войти в рынок и жить без государственных дотаций, продавая собственную высокотехнологическую продукцию. Еще двадцать наукоградов получают небольшое государственное финансирование «по соображениям национальной безопасности». Остальные наукограды деградируют и не могут даже прокормить свое население и выплачивать заработную плату ученым и инженерам. Гласности здесь стало больше, а секретности меньше; уровень преступности в российских наукоградах много ниже, чем в других городах России, но и материальный уровень населения очень низок.
«Рушится оборонка, – сказал мне года три назад один из влиятельных хозяйственных руководителей, защищая политику правительства, – ну и пускай рушится. Кому она была нужна?» Это предельно циничный, но и глубоко ошибочный взгляд на возможности и перспективы ВПК. Гигантский оборонный комплекс остается и сегодня локомотивом, способным вытянуть из пропасти или трясины российскую экономику. Во всем мире идет быстрое развитие транспортной и вертолетной авиации, и наши возможности здесь очень велики. Военные заводы способны наладить производство всех средств малой механизации для села. На ведущих предприятиях оборонной промышленности Санкт-Петербурга налаживается производство компьютеров по западным схемам, но под собственной торговой маркой. На очереди производство телевизоров, видеомагнитофонов. На военных заводах создаются лучшие в мире приборы ночного видения, сложнейшая медицинская техника. На выставке конверсионных программ в Новосибирске можно было видеть десятки изделий народного потребления – от крайне необходимых для энергетиков и пожарных тепловизионных приборов до электромясорубок и охранной сигнализации. Военные предприятия производят сегодня лазерную технику для машиностроительных заводов, телескопы всех видов, отопительные приборы для дач и теплиц, новые виды антенн, оборудование для домашних мастерских, запасные части для автомашин иностранного производства. Очень велики экономические возможности и научно-исследовательских институтов ВПК. Даже по оценкам зарубежных специалистов, рынок интеллектуальной собственности России, сосредоточенный главным образом в российских наукоградах, составляет 400 миллиардов долларов[366]. Министр науки Российской Федерации сообщал на одном из совещаний, что не менее 20 тысяч российских ученых и специалистов работают сегодня над четырьмястами проектами объемом более 150 миллионов долларов совместно с учеными США, Японии, Евросоюза[367]. Но сотни тысяч ученых России не получают никакой поддержки ни от государства, ни от частных инвесторов.
По данным Лиги содействия оборонным предприятиям, общий объем производства российского ВПК сократился с 1991-го по 1996 год в четыре раза. Это падение производства прекратилось только в 1997 году, и сегодня на предприятиях ВПК гражданской продукции производится вдвое больше, чем военной. Считается, что примерно 20 процентов предприятий ВПК уже адаптировались к современной ситуации и к рынку, их состояние можно назвать относительно благополучным. Около 25 процентов предприятий начали «подниматься», хотя их социально-экономическое положение продолжает оцениваться как неудовлетворительное. 55 процентов предприятий ВПК все еще не могут приспособиться к рынку, и положение на этих предприятиях продолжало ухудшаться и в 1997 году. Число успешно работающих предприятий ВПК растет отнюдь не благодаря разумной политике государства. Такой политики как раз не наблюдается. Во многих случаях государство предписывает содержать мобилизационные мощности, запрещая перепрофилировать военные предприятия, но только на 5—10 процентов загружает эти мощности заказами. К тому же правительство накопило очень большие долги по уже выполненным государственным заказам. И в таких условиях идет развитие предприятий, которые не только продолжают выпуск прежних видов продукции, но и налаживают производство новой, высокотехнологичной продукции, пользующейся спросом и на внутреннем и на внешнем рынках. От многих работников ВПК требуются поистине героические усилия, но далеко не все выдерживают слишком высокие нагрузки. Мне пришлось в последние годы беседовать с некоторыми специалистами высшей квалификации, которых я встречал в Китае и во Франции. Один из моих собеседников получил Ленинскую премию за работы по космическим сплавам, другой является специалистом по безопасности атомных реакторов, третий известен работами в радиологии. Двое из них работают по контракту в Китае, а специалист по безопасности АЭС работает по контракту в ЮАР. Эти люди хорошо знают, насколько нужна их квалификация в России. Но у них большие семьи, а заработная плата в отраслях ВПК все еще очень низка. Через несколько лет они надеются вернуться домой. Но более 70 тысяч ученых и специалистов перебрались в последние несколько лет на постоянное жительство в США и Канаду. Для России эти люди уже потеряны.
Итальянский журналист Джульетто Кьеза знакомился в 1996 году с работой и жизнью одного из «закрытых» российских городов – Челябинска-70. Кьеза был поражен уровнем производства и размерами интеллектуального капитала, которыми и сегодня располагают предприятия этого города. Здесь разработаны технологии, которых нет еще в США. Одна из таких технологий по получению сверхчистого кварца, незаменимого для изготовления высших сортов оптоволокна, была создана под руководством академика Владимира Нечая. Реализация его проектов могла дать России немалые преимущества на мировых рынках. Однако разработки Челябинска-70 не были запатентованы, город много лет не получает инвестиций, а его инженеры и ученые живут на нищенскую заработную плату, которая приходит к ним с большими задержками. Как известно, академик Нечай, отчаявшись, покончил жизнь самоубийством. Дж. Кьеза рассказал о похоронах ученого. «Вокруг гроба стояли лучшие представители российской науки, исследователи, которым остальной мир мог только позавидовать… Единственный московский политик, который нашел время добраться до Урала, – это Григорий Явлинский. Речи произносили очень сдержанные и обвинений не звучало… Таких, как Нечай, остается еще около миллиона. Эти люди вызывают зависть у всего мира, но они все еще заперты в своих городах-призраках. По закону они не имеют права эмигрировать. А эти интеллектуальные и научные сливки общества не умеют ничего, кроме тех сложнейших вещей, которым они обучены. Это – община неповторимых личностей. Если кто-то и заслуживал титула “новых” людей, то это были они»[368]. Эти люди не умеют «делать» деньги, и, вероятно, не они должны заботиться о прибылях для науки. Ошибкой коммунистического режима было собрать элиту российской науки в секретных городах и изолировать этих людей от общества. В США большая часть научных центров, связанных с космосом и обороной, работает, как известно, при университетах. В Советском Союзе существовал недопустимый разрыв между системами научных учреждений и высшего образования. Даже имена многих лучших ученых страны запрещалось упоминать в печати, хотя многие из наших секретов были достаточно хорошо известны на Западе. Но было бы преступлением пренебрегать сегодня возможностями этих ученых и научных коллективов. К тому же это просто опасно. Не знаю, в какой мере является мифом информация о «ядерных чемоданчиках», контроль за которыми утерян якобы российскими военными ведомствами. Но о фактах преступно-халатного использования и содержания ядерных материалов и больших складов ядерного оружия, а также химического оружия, не говоря уже об обычном, нам приходится часто читать в газетах и видеть в телевизионных репортажах. В России имеется более двухсот пунктов, где расположены ядерные боеголовки и ядерные материалы. Имеется около сорока складов химического оружия. «И в это же время, – как писал Дж. Кьеза, – имеет место убийственное сочетание различных факторов, взаимодействующих между собой: сумасшедшая экономика, нищенские условия существования работников атомной промышленности, удручающее состояние общественной и личной морали, устаревшие и легко преодолимые системы безопасности, имеющие много денег криминально-мафиозные организации»[369].
Невиданная ранее гонка вооружений была безумием; с этим тезисом можно сегодня не спорить. Но она породила и мобилизовала такие большие материальные и интеллектуальные ресурсы, которые при ином использовании могли бы обеспечить благосостояние многих народов и России в первую очередь. Но невозможно проделать эту работу на путях капиталистической революции.
Для экономики любой страны огромное, а часто решающее значение имеют географические и природные факторы. При распаде СССР от России отделились все южные и западные республики. Тем не менее Российская Федерация при ее 17 миллионах квадратных километров территории остается самой большой по размерам страной мира. Но сегодня Россия в большей мере, чем раньше, – северная страна. При этом север Европейской части является коренной и наиболее стабильной частью России. Архангельские и мурманские земли, вологодские и новгородские территории, Москва, Тверь и Вятка находятся в составе Российского государства 400–500 лет, то есть гораздо дольше, чем его не вполне стабильные и сегодня южные окраины. Более десяти российских городов с населением свыше 100 тысяч каждый находятся за полярным кругом. Две трети территории России относится к районам Крайнего Севера и приравненным к нему местностям. В то время как на всем американском севере живет около миллиона человек, или 0,5 процента населения США и Канады, на Российском Севере еще недавно проживало более 12 миллионов человек, да и сегодня здесь живет не менее 10 миллионов из 148-миллионного населения РФ. Ни в одной из крупнейших столиц мира зима не бывает столь продолжительной и суровой, как в Москве. Морозы в 30 и 40 градусов, немыслимые в крупных городах Западной Европы и США, являются обычным делом в Екатеринбурге, Челябинске, Томске, Иркутске, Красноярске, Новосибирске и Хабаровске. Случаются такие морозы и в Москве. Все это приводит к значительному увеличению расходов на капитальное строительство, на отопление и освещение. Громадные по размерам территории страны увеличивают и бремя транспортных расходов. Конечно, мы и сегодня очень расточительны в потреблении электроэнергии и газа, бензина и древесины. Мы не экономны в расходовании холодной и горячей воды. Мы пренебрегаем использованием вторичных ресурсов. Но и при самом экономном ведении хозяйства Россия должна будет расходовать больше энергии на единицу продукции, чем США, Япония и страны Западной Европы. Отказываясь от дотаций и сохраняя высокие тарифы на энергию и перевозки, мы обрекаем большую часть наших предприятий на неконкурентоспособность. Большую часть нефти и газа мы получаем за полярным кругом, что уменьшает прибыли страны от ее экспорта. Российская Федерация и сегодня имеет очень большие посевные площади, но наш климат не слишком благоприятен для ведения сельского хозяйства. Масло из Вологодской области может быть лучшим по качеству, но оно не может быть более дешевым, чем масло из Новой Зеландии. При некотором сходстве с Канадой мы должны обеспечивать продовольствием не 26, а 150 миллионов населения. Между тем наспех сделанные наброски «структурной трансформации», на основании которых команда Гайдара начала ломать и перекраивать российскую экономику, копировали главным образом экономические модели Запада, а также программы МВФ для стран Латинской Америки и Азии. В этих моделях и программах не была предусмотрена сколько-нибудь крупная государственная поддержка промышленности, транспорта и сельского хозяйства, без которой, возможно, способны обойтись Италия или Аргентина, но не Россия.
С января 1992 года по август 1997 года уровень цен на товары массового спроса увеличился в России в 6–7 тысяч раз, тарифы на электроэнергию – в 25 тысяч раз, а железнодорожные тарифы – в 30 тысяч раз. Неудивительно, что перевозки грузов по Транссибирской железной дороге сократились за это же время более чем в 10 раз. Несомненно, что Россия должна будет пересмотреть частично свои восточные и северные проекты. «По большому счету Воркута нам не нужна, – говорил мне еще в 1990 году министр финансов Валентин Павлов. – Для страны было бы лучше всего закрыть эти угольные шахты на Севере, рентабельные только при системе ГУЛАГа». Может быть, это и так. Обо всем этом должны говорить специалисты, способные оценить и учесть множество факторов. Но в той же Воркуте в самом конце 1985 года началось строительство самой крупной в бассейне шахты № 33 «Воркутинская». Еще в июне 1994 года специальным решением правительства шахта № 33 была включена в перечень важнейших объектов угольной промышленности. На ее строительство было израсходовано по нынешним ценам несколько триллионов рублей. Но уже после этих гигантских расходов строительство на 75 процентов завершенной шахты было остановлено и даже охрана территории снята. Шахтный ствол замуровали бетоном. Шахта не просто законсервирована, но полностью списана[370]. На ветер пущено больше денег, чем было бы необходимо для своевременной выплаты заработной платы нескольким угольным регионам России. Нелепость подобного рода решений понятна и для неспециалиста.
Никто, казалось бы, не оспаривает и сейчас важность Норильского комбината для российской экономики. Но идут споры о БАМе, и эта магистраль частично продолжает строиться, а частично разрушается и теряет кадры. Методами либерального капитализма этих проблем, жизненно важных для России, решить невозможно.
Суровые природные условия и огромные территории России не только создают, несомненно, многие трудности для населения, но и дают нашему государству и народу немалые преимущества. Хорошо известны военно-стратегические преимущества, которые определяются климатом и размерами нашей страны. Эти факторы помогли народам России и Советского Союза выстоять и победить в Отечественных войнах 1812-го и 1941–1945 годов. Эти же факторы помогали России во время войн и нашествий XVI–XVIII веков. Большая территория дает в распоряжение нации также громадные и разнообразные природные ресурсы. По запасам и богатству недр Россия не имеет равных себе стран: у нас имеются почти все виды полезных ископаемых. Наша страна лидирует по разведанным запасам нефти, газа и угля, железных руд и бокситов, золота и алмазов. Кроме подземных энергоресурсов у нас очень велики возобновляемые гидроэнергетические ресурсы, а также запасы пресной воды. 900 миллионов гектаров российских лесов не только очищают атмосферу России, но и влияют на климат и атмосферу всего мира. Ничего этого нет в Соединенных Штатах, где леса занимают втрое или вчетверо меньшую площадь, чем в России, и интенсивно вырубаются. Почти лишены леса Западная Европа и Япония. В Китае большая часть лесов была вырублена еще тысячу лет назад. Идея об установлении экологического налога на промышленную углекислоту, выдвинутая в связи с интенсивной вырубкой бразильских лесов, могла бы дать России огромные средства в случае ее осуществления. Но и в иных формах природные богатства позволяют стране получать солидную ренту, однако Россия еще не научилась эффективно использовать эти возможности. Некоторые экономисты не без основания считают, что умелое использование ренты, связанной с природными ресурсами России, позволило бы нашему государству значительно поднять свои доходы и при этом существенно снизить все виды налогов на предприятия и на частных лиц. Как известно, некоторые из арабских стран, богатых нефтью, вообще не берут никаких налогов со своих граждан. В свою очередь, снижение налогов позволило бы поднять эффективность производства и восстановить дотации на транспортные услуги и все виды энергии. Но природные богатства страны – это не частная собственность, и поэтому экономическое использование тех преимуществ, которые дают России ее территория и ее природные богатства, невозможно только на условиях и правилах свободной рыночной экономики.
Нельзя надеяться на успех крутых поворотов в экономике, пренебрегая не только объективными, но и субъективными факторами – традициями и возможностями народа, уровнем и характером его культуры, национальными и религиозными особенностями, психологическим складом и принятой в стране системой ценностей. Рекомендации МВФ, которые разрабатывались для Мексики или Нигерии, было бы опрометчиво принимать для руководства при реформировании России. Это понимают в Китае, где разрабатывались разные варианты реформ даже для разных провинций. Но этот подход был сознательно отвергнут командой Гайдара. «Нет особых стран, – заявил еще в феврале 1992 года один из министров-“реформаторов” П. Авен. – С точки зрения экономиста, если экономика – это наука со своими законами, все страны в плане стабилизации о-ди-на-ко-вы»[371].
Нет смысла полемизировать с такими людьми, как Авен, разъясняя ему различие между экономикой и геометрией. Человеку, который заявил в другом месте, что «политика – это не что иное, как выгодное размещение капиталов»[372], нельзя поручать никаких серьезных постов в государственном руководстве. А между тем именно П. Авен занял в 1992 году пост министра внешнеэкономических связей Российской Федерации. Руководствуясь своими нелепыми принципами, он завершил ликвидацию государственного контроля за внешней торговлей, что привело к серьезным потерям России на внешних и на внутренних рынках, ускорив падение национального производства. Можно с пренебрежением говорить о советских традициях и воспитании, можно называть недавних граждан СССР «совками», упрекая их в иждивенчестве и недостатке предприимчивости, можно гневно сетовать, что многие из этих людей даже хотели бы оставаться «винтиками» большого и мощного, но заботящегося о них государства. Однако нельзя не считаться с этими особенностями российских граждан, ибо другого народа у нас нет. Только оторванные от реальности идеалисты и авантюристы могли предполагать, что достаточно сломать созданные в нашей стране тоталитарные структуры и включить рыночные и демократические механизмы, как скованные ранее творческие силы народа двинут вперед экономику и культуру страны и изменят жизнь России к лучшему. Творческий потенциал нашего народа велик, но вызволить его скрытые силы непросто. После поражения на выборах в Государственную думу лидер партии «Демократический выбор России» Егор Гайдар заявил, что главные его избиратели – это школьники, которые моют автомобили на улицах и стоянках, зарабатывая больше своих родителей. Это не только предельно циничный, но и неразумный подход к перспективам страны. Может быть, и тех школьниц, которые проявляют завидную предприимчивость в других видах уличного бизнеса, Гайдар также считает своими будущими избирателями?
Впрочем, Гайдар очень заблуждается в отношении своей популярности среди молодежи. Российская молодежь конца 90-х годов политически пассивна и не желает идти ни за коммунистами, ни за демократами-рыночниками. Она дезориентирована и не привержена никакой сильной идее. Опрос, проведенный социологами среди молодых людей от 15 до 20 лет, показал, что современная молодежь не осознает себя в качестве носителя будущего как особой ценности. На вопрос: «Кому доверяет молодежь?» – были получены следующие ответы: армия – 30 процентов, церковь – 30 процентов, президент и правительство – 13 процентов, суды и милиция – 11 процентов. Все остальные государственные и общественные структуры получили от 7 до 10 процентов. На последнем месте по доверию у молодежи стоят нынче предприниматели и банкиры – всего 6 процентов[373]. Анализируя настроения молодежи, аспирант физфака МГУ Андрей Соболевский говорил на круглом столе в редакции журнала «Юность»: «Молодежь в большинстве своем принимает сегодняшнюю действительность и не имеет намерений радикально ее менять. Радикализм и политическая ангажированность, по крайней мере, “технарям”, к которым я принадлежу, сейчас мало свойственны… Полного осознания ситуации и тем более собственной положительной программы у молодежи еще нет, но есть недовольство по поводу отсутствия приемлемой перспективы. Молодежь не вполне находит себя сегодня и в близком будущем может уйти в активную оппозицию существующему положению вещей, несмотря на свои сегодняшние оптимизм и лояльность». Среди молодого поколения сегодня идут два процесса: и духовная деградация, и накопление духовной энергии. Невозможно оценить – какой из этих процессов доминирует. Картина на этот счет различна в различных слоях населения и в разных регионах страны.
Нет сомнений, что тоталитаризм прошлых десятилетий породил и соответствующие «бытию» формы сознания людей. Но ведь и до Октября 1917-го условия и традиции России существенно отличались от традиций и условий западных стран, что привело к неудаче многих реформ Столыпина. Лояльный к Ельцину политолог Алексей Кива писал, давая советы правительству: «Для среднего россиянина идея социальной справедливости выше идеи демократии… Интересы коллектива и государства выше интересов отдельного человека. Коллективизм, солидарность ценятся выше, нежели индивидуализм. Личность в России не приобрела должного уважения, и идея ее самоценности не наполнилась конкретным содержанием. Идеи богатства, социального неравенства воспринимаются без восторга. По-прежнему влиятельны идеи сильного государства, сильной армии, идея патриотизма. Особо высоко ценится идея духовного начала. Чрезвычайно высока роль моральных стимулов… Лишь люди, далекие от исторического взгляда на вещи, могут думать, что такая иерархия ценностей выстроена случайно, под влиянием плохих царей, дурных правителей да заблуждений. Все имеет свои закономерности, обусловлено самим ходом российской истории. Любая партия неизбежно обречет себя на поражение, если под влиянием тех или иных причин станет игнорировать умонастроения народа. Игнорируя наиболее чтимые в народе ценности, демократы обрекают себя на неудачу. На фундаменте призывов строить капитализм, что вызывает у россиян не лучшие ассоциации, Россию не построить. Ненароком можно построить новый ГУЛАГ»[374].
Еще друг Пушкина русский философ Петр Чаадаев (1794–1856) писал в своих «Философических письмах», что народы – это существа нравственные и их воспитывают века, как людей воспитывают годы. «Не нелепость ли, – замечал Чаадаев, – господствующее у нас предположение, будто этот прогресс народов Европы мы можем себе сразу усвоить, да еще не дав себе ясного отчета в том, как он совершился»[375]. Используя современную терминологию, доктор философских наук Владимир Попов заявляет о существовании закона ментальной идентичности. «Если “менталитет”, – пишет В. Попов, – это глубинные, вековые константы социального и национального характера, архетипические представления, ценности и идеалы жизни народа, а идентичность – соответствие, тождество, то закон ментальной идентичности в нашем случае выражает степень соответствия содержания реформ менталитету российского народа»[376]. Российские реформаторы, по мнению Попова, полностью игнорировали этот закон, а потому и все их реформы терпят в России поражение.
На одном из концертов, транслировавшихся на всю страну, сатирик М. Жванецкий спрашивал под смех аудитории: «А почему нам, собственно, нельзя жить как “там”, если жить как “тут” явно невмоготу?» Такой же вопрос звучал и в статье Ларисы Пияшевой «Где пышнее пироги?», опубликованной под псевдонимом Л. Попкова в пятом номере «Нового мира» за 1987 год. Многие восприняли эту статью как пародию, но это было не так. Поясняя позднее свою точку зрения, Л. Пияшева писала: «Когда я размышляю о путях возрождения своей страны, мне ничего не приходит в голову, как перенести опыт немецкого экономического чуда на нашу территорию. Моя надежда теплится на том, что выпущенный на свободу “дух предпринимательства” возродит в стране волю к жизни и протестантскую этику»[377]. Такая наивность доктора экономических наук кажется удивительной. Я не знаю, какие уроки извлекла Пияшева из собственного неудачного опыта предпринимательства в масштабах столицы, когда она возглавляла в 1991–1992 годах Комитет по экономической реформе при московской мэрии и начинала первую кампанию по приватизации московских предприятий.
Но нельзя «возродить» протестантскую этику там, где ее никогда не было, – в православной России, в мусульманской Татарии, в ламаистской Бурятии. Даже Маркс признавал, что капиталистическая экономика западного типа базируется на особой культурной и религиозной основе. В конце своей жизни он писал Вере Засулич (1849–1919), что его «Капитал» отражает западные реальности и поэтому не всегда пригоден для России. Связи западных форм капитализма с религией наиболее основательно исследовал немецкий историк и социолог Макс Вебер (1864–1920). По мнению Вебера, религиозный переворот, совершенный Лютером и Кальвиным, стал переворотом в умах и этике людей XVI века. При этом новая протестантская этика стала начальным звеном сложной цепи преобразований традиционного уклада жизни, в результате которых и появились тот строй мышления и тип восприятия действительности, которые можно обозначить как «дух капитализма». Основной смысл этого «духа» состоял в том, чтобы делать деньги не для того, чтобы их тратить и жить широко и беззаботно, но добывать деньги для того, чтобы сберечь их, чтобы, ограничив, если нужно, свои потребности, вложить побольше денег в дело и снова заставить их работать, воспроизводиться и умножаться. Формирование новой этики приобретательства и «капиталистического духа» требует не нескольких лет, а нескольких столетий. Самой ранней точкой в эволюции «духа капитализма» Вебер считал напутствия и проповеди англичанина Ричарда Бакстера, одного из известных духовников XVII века. Зрелым выражением «капиталистического духа» были поучения Бенджамина Франклина в конце XVIII века. Вершиной этого «духа» Вебер считал американский «научный менеджмент» начала XX века, связанный с именами Ф. Тейлора и Г. Форда[378]. Но в России не происходило подобной эволюции в образе жизни и в сознании народа. Этому не могло способствовать традиционное православие, этика которого очень далека от ценностей западного рационализма и приобретательства.
Православная этика, как известно, решительно осуждает стремление к наживе и даже само богатство и поощряет бескорыстие, доброту, служение общему благополучию, доверчивость и самопожертвование. Тем более не могли способствовать утверждению «духа капитализма» возобладавшие в XX веке социалистические течения.
Далеко не все социологи и историки разделяют концепции Макса Вебера, хотя мало кто отрицает содержащиеся в них верные наблюдения и выводы. Нельзя согласиться с мнением Вебера о том, что только протестантизм порождает этику накопления, рационализации и расчетливости, которая способствует развитию капитализма, в то время как все азиатские и античные религии тормозили или даже вовсе исключали развитие капиталистической экономической этики. Отнюдь не одна лишь протестантская этика может лежать в основе капиталистического развития и сочетания трудолюбия с экономностью, скромности в потреблении с громадной работоспособностью. Это показал опыт Японии с ее особыми традициями, религией, а позднее и опыт Китая. Китайский социализм оказался эффективнее советского, а японский капитализм оказался эффективнее европейского. Созданный в России фонд «Национальный демократический авангард» не теряет надежды найти еще более эффективный русский путь к капитализму, основанный на российских ценностях. В обращении Фонда к населению страны можно прочесть: «Мы считаем, что Россия должна войти в мировую цивилизацию, стать полноправным членом мирового сообщества. Но войти своим путем… Нам нельзя идти проторенными путями – в этом случае мы будем все более и более отставать. Для нас невозможен и стихийный путь – у России нет сегодня лишних двухсот лет для стихийного развития капитализма, как было у Европы и США. России необходима российская модель капитализма, как Китаю – китайская модель социализма. Пока эта модель с российской спецификой не определена, мы обречены на перманентный политический и экономический кризис. Любая экономическая модель оказывается безжизненной, если не опирается на традиции национального развития»[379]. Но если русской модели капитализма еще никто не придумал, не проще ли было продолжать реформирование уже имевшихся в стране моделей социализма? Кто же разрушает собственный дом, где можно жить пусть и без особых удобств, если не определен даже проект нового, более комфортабельного жилища?!
Весной 1989 года во время избирательной кампании по выборам на Съезд народных депутатов СССР мне довелось по просьбе Б. Ельцина почти час рассказывать ему о событиях Гражданской войны 1918–1919 годов и о роли Я. М. Свердлова в событиях тех лет, в частности о жестокой кампании по расказачиванию, проведенной тогда по директиве Свердлова. Ельцин пришел работать в Москву из Свердловска, и на встречах с избирателями ему часто задавали вопрос о его отношении к Свердлову, а также о переименовании Свердловска. В отличие от М. Горбачева, любая беседа с которым сразу же превращалась в монолог генсека, Ельцин умел слушать и впитывать полученные сведения. При этом он не стеснялся сказать, что недостаточно знает историю СССР и историю России начала века. Но я имел немало случаев убедиться, что и те «демократы», которые в 1990–1991 годах пришли к власти в России, в еще большей степени не знали и не понимали истории и традиций России. Для идеологов капитализма проблема прибыли всегда была важнее традиций и обычаев народа. Лидер кадетской партии и идеолог русской буржуазии начала века историк Павел Милюков писал в одной из своих книг: «Историческое развитие совершается у нас в том же направлении, как и везде в Европе. Поэтому сходство с Европой – не подражательная цель, а естественное последствие сходства самих потребностей… Само собой разумеется, – пояснял Милюков, – что сходство никогда не дойдет при этом до полного тождества… Мы не должны обманывать себя и других страхом перед мнимой изменой нашей национальной традиции. Если наше прошлое и связано с настоящим, то только как балласт, тянущий нас к низу, хотя с каждым днем все слабее и слабее»[380]. Столь же прискорбное пренебрежение историей и традициями России демонстрируют как идеологи «новой» российской буржуазии, так и многие представители «элитарной» интеллигенции конца 80-х и начала 90-х годов.
На одном из обсуждений в Горбачев-фонде философ Вадим Межуев говорил, объединяя времена «перестройки» и «структурной трансформации»: «К сожалению, перестройка, при всем том, что я был и остаюсь ее сторонником, вывела к власти людей, совершенно случайных для истории России, никак с ней не связанных – ни культурно, ни религиозно, ни исторически. Для них судьба России не была их личной судьбой. Этих людей отличала духовная беспородность. Они ни интеллектуально, ни другими качествами не были предназначены решать судьбу страны. Они никак не были укоренены в русской почве. Совершенно не понимали ни ее истории, ни ее традиций. До перестройки они что-то тявкали про научный коммунизм, потом они прочитали Хенке и стали по западным рецептам, которые, кстати, оспариваются давно и на Западе, ломать и корежить эту огромную страну, чужую для них и непонятную. Сегодня важно понять, что Россия как великое государство создавалась не во имя какой-то экономической рациональности. Россия существовала как огромная культурная и цивилизационная идея… Почитайте русских мыслителей. Они боялись исчезновения России как некоторого цивилизованного образования, как носительницы своей исторической миссии. Россия, живущая просто по законам экономической целесообразности, вообще не нужна никому в мире, в том числе и ей самой»[381].
Примерно то же, но с иными акцентами писал доктор исторических наук Анатолий Уткин. «Российская интеллигенция совершила “грех нетерпения и неуемной гордыни”, она… оставила роскошь сомнений… Императив российской интеллигенции кануна великих потрясений – “Мы должны стать нормальной страной”. Удивительно, что никто в те годы и не пытался определить критерий нормальности, задаться вопросом, почему нормальной считается социальная практика счастливой десятой части мира – Северной Атлантики, а не девяти десятых либо находящихся в процессе догоняющей Запад модернизации, либо погрязших в трайбализме и национализме. Неповторим тот пафос, то значение, которое придавалось слову “нормальный” как синониму “идущий вровень с Западом, разделяющий его стандарты, уровень жизни и достоинства демократического общества”. Словно девять десятых населения Земли сознательно жили ненормальной жизнью, словно подъем Запада в XVI веке не был уникальным чудом, величественным, благодатным (наука, литература, гуманизм) и опасным – колонизация, неизбежная (при движении вдогонку) болезненная рекультуризация. Интеллектуальным убожеством веяло от выбора ориентира “нормальности” – США, Швеция, Швейцария или Германия. Интеллигенция потеряла нить истории собственной страны, соревнуясь в обличении ненормальностей, – словно сумма исторических и ментальных особенностей не составляла историко-цивилизационную основу того, что называлось советским народом»[382].
Далеко не со всеми рассуждениями А. Уткина и В. Межуева можно согласиться. Не интеллигенция несет главную ответственность за нынешний упадок России. Лишь малая часть ее шла в рядах «прорабов» перестройки и структурных реформ. Пробивая «окно в Европу», Петр I думал не об исторической миссии России, а о ее экономическом и культурном подъеме. Россию создавали не мыслители, у которых, впрочем, также не было единого мнения о роли российской цивилизации, а русские цари, народ и история. Нет оснований ни преуменьшать, ни преувеличивать значение русской истории и традиций. Но недопустимо пренебрегать традициями и особенностями России и населяющих ее народов.
Игнорирование радикалами-реформаторами национальных ценностей и традиций, истории России, психологических особенностей и этических норм ее населения, а также непрерывное падение жизненного уровня народа рождают не только массовое недовольство, но и растущее сопротивление. В различные акции протеста вслед за шахтерами включаются энергетики, текстильщики, металлурги, машиностроители, учителя, врачи, ученые, пенсионеры, строители метро, работники оборонных отраслей, аграрии, студенты. Опасное недовольство накапливается среди офицеров Вооруженных сил, даже среди надзирателей тюрем и лагерей. Настроение широких масс населения во всех регионах страны в 1996–1997 годах существенно отличалось от настроений и ожиданий 1990–1991 годов. Американский политик и советолог Збигнев Бжезинский писал в 1991 году в статье «Русский шанс»: «Большинство русских томятся по “нормальности”, которую они отождествляют с политической и экономической вестернизацией… Русские, склонные впадать то в предельное хвастовство, то в крайнее уничижение, переживают теперь эпидемию саморазоблачения. Они видят в своей судьбе фатальную историческую неудачу и отчаянно ищут идеалы за рубежом. Им хотелось бы походить на Соединенные Штаты или, что еще лучше, на Швецию, которая восхищает их умением сочетать демократию и процветание с общественным равенством»[383]. Высокомерие и ограниченность автора не позволили ему трезво оценить поверхностность и мотивы российского западничества. Не понял этого и Алексей Улюкаев, который писал, вспоминая настроения 1991 года: «В кратчайший срок массами овладели идея демократии и идея капитализма. Идеологический консенсус, сложившийся на основе соединения этих двух идей и руководствовавшихся ими людей, стал движущей силой политической революции»[384]. Эти утверждения ошибочны. Идеи демократии и свободы были в 1991 году доминирующими, но идея капитализма никогда не овладевала массами. Движение за демократию рождалось из протеста против привилегий партократии, против злоупотреблений власть имущих, против бедности и неравенства. Однако негодование вызывали не только обитатели роскошных государственных дач, но и кооператоры-«миллионщики». Появившиеся уже тогда новые русские были вынуждены скрывать свое богатство, демонстрируя его лишь на курортах Средиземноморья. Российское западничество 1990–1991 годов было мимолетным и неглубоким настроением людей, уже порвавших с коммунистической идеологией, но еще не нашедших какой-то новой объединяющей национальной идеи. Много ли граждан России знали что-то определенное об экономике и жизни Швеции, чтобы мечтать, как полагал Бжезинский, о «шведской модели»?
Да и о жизни в США рядовые граждане нашей страны узнавали главным образом по кинобоевикам и телесериалам, а также по детективам Джеймса Чейза, Рекса Стаута и других авторов. Социологический опрос 1990 года дал такую картину: 32 процента российских респондентов считали образцом для подражания США, столько же – Японию, 17 процентов – Германию, 11 – Швецию и 4 процента – Китай. Однако первые же месяцы гайдаровских реформ решительно изменили взгляды и настроения россиян.
Повторный опрос по той же самой анкете дал в 1992 году существенно иную картину. Только 13 процентов российских респондентов считали США образцом для подражания. Японию назвали 12 процентов респондентов, Германию – 7[385]. Общее число «западников» упало среди респондентов с 90 до 40 процентов. В конце 1995 года только 25 процентов опрошенных считали западные модели пригодными для России[386]. В середине 1996 года только 12 процентов российских граждан вдохновлялось идеей сближения с Западом. Напротив, 41,4 процента опрошенных считали, что идея единения народов России в целях ее возрождения как великой державы могла бы вдохновить людей во имя общих целей. Еще 10 процентов респондентов требовали возвращения к социалистическим ценностям и идеалам. Идея индивидуальной свободы вдохновляла в 1996 году лишь 6 процентов россиян[387]. Нет сомнения, что этот процесс разочарования в западных ценностях продолжался и в 1997 году.
Идеология западничества конца XIX века опиралась на гораздо более серьезные слои и настроения российского общества. Об этом писал и философ В. Межуев, которого я уже цитировал выше. «Западник прошлого века, – отмечал Межуев, – никогда не признал бы в сегодняшнем своего наследника и продолжателя. Они противостоят друг другу как в понимании Запада, так и в своем отношении к России. При всей критичности старое западничество не означало отречения от России в пользу Запада. Для западников Россия хотя и являлась в чем-то отставшей страной, но она была более любимой, чем любая другая страна на свете. И отсталость эта – не признак ограниченности, ущербности, какого-то врожденного уродства, а просто молодости, у которой еще все впереди. Признание отсталости не переходило в сознание неполноценности, в чувство неприязни ко всему отечественному. Западники верили в великое будущее России, тогда как славянофилы считали, что у России великое прошлое. Нынешние западники иного замеса… Государство было объявлено ими главным врагом частной собственности. Государственный нигилизм, пожалуй, наиболее характерная черта нынешнего российского западничества. Я не знаю в прошлом ни одного западника-демократа, который хотел бы достичь политической и экономической свободы ценой территориальных потерь и геополитического проигрыша, за счет ослабления и распада собственного государства… Идеология нашего западничества живет чужим умом, питается заимствованными извне образцами, равнодушна к тому, что принято называть национальным самосознанием. Недаром патриотизм является для нее бранным словом. Реформа Гайдара с самого начала приняла антиправовой характер, она вводилась без должного согласования с представительными органами власти, а значит, и народным мнением. Ее навязали сверху поистине с большевистской агрессивностью и бескомпромиссностью. Здесь корень всех ее пороков и просчетов»[388].
Борис Ельцин победил на выборах в 1996 году в значительной степени потому, что говорил с населением страны не языком кумира наших реформаторов – Милтона Фридмана, а на языке социал-демократии. Его победу поэтому нельзя рассматривать как победу западнической, или капиталистической идеологии. Ельцин выступал также как государственник и патриот. Но с тех пор прошло уже два года, а почти ни одно из предвыборных обещаний Ельцина не было выполнено. И хотя сопротивление капиталистическим реформам носит по преимуществу пассивный характер, оно растет. Терпение народа удивляет даже самих реформаторов. Но оно не беспредельно.
Понятие «капитализм» – это абстракция. В зависимости от традиций и истории страны, ее размеров и природы имеется много видов капитализма – американский и европейский, турецкий и японский, латиноамериканский и африканский, индийский и пакистанский. Шведская модель капитализма отличается от британской, тайваньская модель от таиландской. Гайдар и его единомышленники хотели использовать англосаксонские модели экономического поведения, хотя опыт либеральных реформ в США и Англии наиболее далек от условий России. И дело здесь не только в отсутствии у нас протестантской этики. Современный западный капитализм располагает не только развитой экономикой и высоким уровнем производительности труда. Он опирается на громадный накопленный за столетия капитал и национальные богатства, которых у России просто нет. При этом накопление капитала шло в западных странах не только за счет внутренних источников, но и за счет обширной зоны колоний и полуколоний. И хотя колониальная система рухнула в середине XX века, различные формы зависимости стран третьего мира от бывших метрополий сохранились. Развитый капитализм – это система с высокой сложностью отношений, которые также развивались в течение столетий и которые нельзя создать быстро методами «шоковой терапии». На одном из совещаний в Горбачев-фонде экономист Олег Пчелинцев отмечал: «У нас нередко изображают рынок как простой “автомат” (в духе “спрос рождает предложение”, “товар – деньги – товар” и т. п.). В действительности рынок прост только в представлениях идеологов неолиберализма – этого западного аналога наших преподавателей “научного коммунизма”. На деле же он (точнее, “они”, ибо рынков очень много) фантастически сложен. О всякого рода отклонениях от “совершенной конкуренции” написаны многие тома, и игнорирование этого выстраданного поколениями экономистов знания и есть, пожалуй, главный грех восторженных неофитов из команды Гайдара»[389].
Либерализация цен и другие реформы 1992–1997 годов создали в России лишь элементы рынка, и неслучайно многие из западных экономистов отказываются пока еще причислять Россию к странам с рыночными отношениями. В нашей стране сохраняются многие косвенные формы регулирования цен. У нас еще нет общенационального рынка рабочей силы, нет подлинной свободы передвижения и выбора места жительства. Нет в России и главного элемента капитализма – рынка капиталов. Мы много говорим и пишем о влиянии российских банков на экономику и политику страны и на средства массовой информации. Однако совокупный капитал всех наших банков не превышает совокупного капитала банков Финляндии, а капиталы всех новых русских, которые они могут вложить в экономику страны, вряд ли превышают капиталы австрийских или шведских капиталистов. В России не сложились ни правила игры на рынке, ни цельная система рыночного законодательства. К рыночным отношениям не приспособилось не только население страны, но и подавляющее число деловых людей. По данным Министерства экономики, лишь около 20 процентов руководителей промышленных предприятий России адаптировались к условиям рыночной экономики. Эти люди сумели наладить связи с поставщиками сырья и материалов, с транспортниками и энергетиками. Они смогли получить кредиты и обновить оборудование своих предприятий. А главное, они смогли сделать свою продукцию конкурентоспособной и обеспечить ее продажу[390]. Ленинский лозунг «учиться торговать» снова стал для всех нас актуальным, однако провести его в жизнь сегодня гораздо труднее, чем в 1921 году.
Российские «романтики рынка» явно преувеличили его возможности и его роль. Он вовсе не панацея и не универсальный инструмент. Рынок нигде не стал единственным регулятором экономики, а в большинстве стран мира он не является и сегодня главным регулятором экономических отношений. Даже в США, где рыночные отношения считаются наиболее развитыми и глубокими, после Великой депрессии 1929–1933 годов регулирующая роль государства остается настолько большой, что самые ярые приверженцы монетаризма называют Америку социалистической страной. В странах, которые вступают в мировой рынок с опозданием, рыночные отношения могут не только стимулировать, но и подавлять национальную экономику. Эти страны были бы неспособны выдержать конкуренцию с монстрами мировой экономики, не опираясь на мощную поддержку государства. Кто составлял и помогал Южной Корее выполнять ее пятилетние планы экономического развития? Еще более впечатляющими являются успехи Сингапура, где главную роль в развитии экономики играла разумная политика в области государственного и социального регулирования. Я уже не говорю об успешном развитии рыночных отношений в Китае и Вьетнаме. Даже среди стран СНГ наибольшие экономические успехи в последние два-три года были достигнуты в Белоруссии и Узбекистане, где регулирующая роль государства была большей, чем в России.
Решая текущие экономические проблемы, рынок неспособен рационально решать такие глобальные проблемы, как проблемы загрязнения окружающей среды, неконтролируемого роста народонаселения, угрозы продовольственного кризиса и др. Как бы сегодня Украина могла решить проблему Чернобыля? Для России с ее громадными размерами, с ее неустойчивым земледелием, с ее северным характером, с ее хозяйственной структурой и всем наследием XIX и XX веков регулирующая роль государства особенно необходима. Сложилась, однако, парадоксальная ситуация. Государственный аппарат Российской Федерации и сегодня является громадным и обладает гигантскими полномочиями. По числу чиновников Россия обогнала Советский Союз, хотя ее население вдвое меньше, чем было в СССР. Но этот государственный аппарат, утратив прежние функции директивного управления, не обрел каких-либо новых полезных функций и не справляется даже с элементарными задачами обеспечения правопорядка как в жизни населения, так и в сфере бизнеса. «Новая Россия, – писал недавно экономист и публицист Д. Фурман, – унаследовала плохой, неэффективный и коррумпированный аппарат позднетоталитарной системы. Осуществлять через него рыночные реформы было практически невозможно. Важнейшей задачей должна была быть борьба с его неэффективностью и коррумпированностью… Между тем у нас об этом совершенно не думали. О “порядке”, понимаемом как авторитарная власть, думали; о Пиночете даже мечтали; за “полномочия” Ельцин боролся, российский парламент он разогнал; но то, что власть закона и честный государственный аппарат – необходимое условие строительства рынка, без которого приватизация неизбежно превращается в разграбление государственной собственности, – кажется, и в голову не приходило. Для эффективного рынка, и это знают все разумные экономисты, нужно сильное государство. Но наша устремленность к рынку любой ценой и как можно скорее ослабила и без того слабое государство, то есть подорвала основу основ эффективного рынка»[391].
Некоторые из экономистов отмечают, что в развитых капиталистических странах и сам рынок начинает обретать паразитический характер, стимулируя развитие излишних или вредных потребностей. Как писал экономист В. Макаров, «движущая сила свободного предпринимательства уже сыграла свою историческую роль, и ее действие начинает носить деструктивный характер. Оно ведет к гонке создания искусственных потребностей и, соответственно, к их удовлетворению за счет разрушительных затрат, к уничтожению естественной среды обитания человека да и самой его природы. Иными словами, свобода предпринимательства, как основная движущая сила современного общества, начинает сжигать его в костре бессмысленных потребностей. При этом, если человек идет “на поводу” у данного типа экономики, его морально-этический уровень неуклонно понижается»[392]. Во многих развитых странах потребности «самонакручиваются» подобно накручиванию пресловутого «вала» в экономике СССР. При этом на удовлетворение искусственных потребностей расходуются невоспроизводимые ресурсы. Только регулирующее и разумное вмешательство государства может остановить развитие этих негативных тенденций.
Не испытав еще многих позитивных последствий внедрения рыночной экономики, Россия уже начинает испытывать все негативные последствия неконтролируемого развития рыночных отношений. Все это является результатом явной некомпетентности российских реформаторов.
О нереальности и утопичности проектов быстрого внедрения в России рыночных отношений писали еще в 1991 году многие сведущие люди, но их попытки дать объективный и правдивый анализ «западных моделей» капитализма отвергались. Американский политолог с русским именем Игорь Ефимов писал еще осенью 1991 года, обращаясь к бывшим соотечественникам: «Рынок! Рыночная экономика – единственное наше спасение. Передайте все в частные руки, дайте производителям свободно конкурировать, дайте ценам свободно складываться, не планируйте, не контролируйте, не приказывайте, и страна оживет. И ни политических забастовок, ни голодных бунтов в России не будет. Да отчего же не будет? Что за сказочная страна такая Россия, что во всех странах во все века люди в борьбе за собственность убивали друг друга миллионами, а в России – после семидесяти лет самого безжалостного экономического и политического гнета – вырос какой-то сказочный народ-добряк, который спокойно станет в длинные очереди и разберет себе кому что нравится: кто мельницу, кто аэродромчик, кто линию высоковольтных передач, кто Останкинскую телебашню, кто железную дорогу, а кто и атомный реактор. И начнут все дружно и мирно торговать и трудиться на зависть всему остальному миру, который до сих пор почему-то содрогается от бунтов, забастовок, экспроприации, гангстеризма, конфискаций, кризисов, инфляции, разорений, голода. Да, рыночная форма управления хозяйством доказала, что она является наиболее эффективной. Но также ясно история показала, что свободный рынок – это роскошь, которую далеко не каждый народ и не в каждый момент своей истории может себе позволить. Нужны очень прочные и опробованные социальные структуры, которые не дадут перерасти рынку в хаос и разруху. Менять одновременно и политическую, и социальную, и экономическую структуры – это безумие… Дорогие читатели и соотечественники, посмотрите на мир вокруг себя открытыми глазами. Вы увидите, что в этом мире Швецию даже социализм не губит, а Бразилию даже капитализм не спасает. Потому что – вопреки заповедям, вбивавшимся нам в головы на занятиях по марксизму, – есть на свете что-то поважнее экономики. Имя этому важнейшему элементу социальной жизни – зрелость культуры. Речь идет о той культуре, которая не измеряется количеством прочитанных книг и заученных стихов. Речь идет о культуре строительства человеческого сообщества. А она зреет медленно. И если какое-то общество набирает слишком большую, непосильную для себя скорость, его взрывает изнутри, как взорвало процветавший Ливан, как взорвало рвущийся к индустриализации Иран»[393].
Эти предостережения не были услышаны шесть лет назад, но их не поздно повторить и сегодня. Убивать людей за собственность и доходы в России за последние шесть лет научились как будто неплохо. Но вести дела с партнерами на основе закона и честного выполнения своих обязанностей и обещаний не научились еще ни банки, ни крупные предприниматели, ни само государство. Видимо, поэтому глава Международного валютного фонда М. Камдессю заявил в Москве в начале апреля 1997 года, что Россия, покинув «черную» зону командной экономики, пока еще не вступила в «белую» зону рыночной экономики. Она находится все еще в серой зоне и может застрять в ней надолго.
Предлагая жителям не слишком удобного или обветшалого дома построить новую обитель, люди, сколько-нибудь ответственные за свои поступки, должны располагать не только технически обоснованным проектом нового жилища и планом последовательного проведения работ, они должны располагать необходимыми материальными и финансовыми ресурсами для строительства. Даже если бы население России в своем большинстве поддержало трансформацию государственного социализма в капитализм, осуществление такой задачи требует громадных средств, которых не имелось ни у самого населения, ни у государства.
Примером относительно успешного перехода от социализма к капитализму западные аналитики считают опыт «системной трансформации», проведенный в последние шесть лет в бывшей ГДР. Как известно, Германскую Демократическую Республику относили всегда к числу индустриально развитых стран Европы. Считалось даже, что экономика ГДР функционирует лучше, чем экономика Советского Союза, а также Польши, Венгрии или Румынии. По производительности труда в промышленности и по уровню жизни ГДР опережала другие страны СЭВ. По урожайности сельскохозяйственных культур Восточная Германия уступала Венгрии, но намного обгоняла СССР. Переход к рыночной экономике в ГДР начался в 1990 году через слияние с ФРГ – наиболее мощной индустриальной страной Европы. Расчеты немецких экономистов показывали, что основная часть этого перехода для ГДР – страны с территорией в 108 тыс. кв. км и населением в 16,7 млн человек – потребует не менее четырех-пяти лет и обойдется ФРГ примерно в 50 млрд долларов. Эти расчеты оказались сильно заниженными. В марте 1997 года по приглашению Партии демократического социализма я побывал в восточных землях – в Берлине и в Тюрингии. По мнению самих жителей новых восточных земель, ситуация там все еще далека от ожидавшегося процветания. Безработица здесь достигает 20–25 процентов. В Восточной Германии закрылось множество предприятий, вполне жизнеспособных по стандартам СЭВа, но не соответствующих техническим стандартам Европейского сообщества. Закрыты все восемь атомных электростанций, построенных в ГДР по советским проектам. До настоящего времени в Восточной Германии сохранились все колхозы и госхозы, так как переход к частному семейному фермерству никто еще не смог финансировать. Общие расходы на капиталистические реформы в бывшей ГДР превысили уже 500 млрд долларов, что увеличило национальный долг и бюджетный дефицит в ФРГ. В результате этой слишком поспешной «трансформации» вся германская экономика вошла в последние два года в стадию устойчивой депрессии. Главной темой немецких газет в марте были массовые демонстрации шахтеров и строительных рабочих в Берлине и в Бонне. А между тем по территории и населению ГДР не намного больше одной лишь Московской области.
Известно, что программа коренных рыночных реформ, разработанных еще для Советского Союза группой Шаталина – Явлинского, предусматривала завершить основную часть этих реформ всего за 500 дней. Гайдар обещал добиться решающих успехов своей программы реформ за два года. А госпожа Галина Старовойтова торжественно объявляла, что готова заключить пари с лидерами западных стран, что в случае принятия радикальных рыночных программ Россия уже к 2000 году станет экономическим лидером мира! Что это – самообман или сознательный обман населения страны?
Многие из реформаторов надеялись на помощь Запада. Валентин Павлов просил у американских финансистов на поддержку структурной перестройки Союза «всего» 24 млрд долларов. Егор Гайдар надеялся получить от западных стран и финансовых центров от 20 до 40 млрд долларов для России. В программе «500 дней» Шаталина – Явлинского, как и в программе «Согласие на шанс», разработанной Явлинским и его коллегами из Гарварда, речь шла об инвестировании в нашу экономику 150 млрд долларов в течение пяти лет. А сколько было проектов нового варианта «плана Маршалла», по которому США оказали очень большую помощь восстановлению разрушенной экономики Западной Европы в 1948–1951 годах! Эти расчеты были более утопичны и наивны, чем надежды французского социалиста Шарля Фурье (1772–1830) получить от богатых аристократов или буржуа средства для создания придуманных им социалистических «фаланстеров», существование и работа которых должны были доказать преимущества социализма. Двадцать лет подряд, ни разу не пропустив назначенного часа, Фурье ждал у себя дома богатого «спонсора», но не дождался и умер в нищете. Не дождались таких спонсоров и наши реформаторы. Современный капитализм не отличается склонностью к филантропии.
Конечно, многие политики и бизнесмены Запада были рады крушению КПСС и приветствовали принятие Россией программы рыночных реформ. Однако они становятся осторожными в высказываниях, как только речь заходит о реальной материальной помощи новой России. Еще в конце 1990 года бывший посол США в СССР Джордж Кеннан писал о переменах в нашей стране: «Сейчас на территории, традиционно известной под названием “Россия”, возникает то, что не будет, не может быть Россией царей. Не может это быть и Россией коммунистов. Мы наверняка столкнемся с чем-то принципиально новым. Но контуры будущего устройства пока не ясны ни для нас, ни для самих русских». В числе труднейших задач, стоящих перед Россией, Кеннан называл создание действующей системы представительного правления и организацию новой экономической системы, совместимой с русскими традициями, но не ограниченной ими. Переходя к вопросу об американской помощи в строительстве новой России, Кеннан писал: «Самая большая помощь, которую мы способны оказать, подразделяется на две разновидности – “понимание и собственный пример”». Понимание, по Кеннану, означает признание того, что русский народ переживает тяжелый и во многом унизительный момент в своем развитии. «Поэтому я не вижу причины, почему отзывчивое американское отношение к России на этом перекрестке истории не должно сочетаться с разумной мерой сострадания»[394]. Итак, понимание, сострадание и пример. По мнению Кеннана, у Америки слишком много собственных проблем, которые требуют внимания и средств налогоплательщиков. Это проблемы наркомании и преступности, распада городов, снижение образовательного уровня, разрушение субструктуры и ухудшение окружающей среды. Что ж, все эти проблемы есть и у нас, и они принимают в последние годы угрожающие размеры. Но мы не можем рассчитывать решить наши проблемы на деньги американских налогоплательщиков.
Не получив ожидавшейся помощи от стран Запада, российские реформаторы стали все чаше забираться в тощие кошельки собственных граждан, существенно сокращая реальные доходы населения. Они не останавливаются и перед разрушением созданной за десятилетия в нашей стране системы социальной помощи и социального страхования. Провести даже начальные фазы «системной трансформации» и сохранить созданный ранее уровень социальной защиты населения оказалось невозможным. Это обстоятельство не смущает, однако, наиболее активных реформаторов. Все тот же помощник Гайдара Алексей Улюкаев писал: «В развитых рыночных экономиках существует масса ограничений на реализацию прав собственности, сложная система лицензирования видов деятельности, ярко выраженная система прогрессивного налогообложения, система протекционистской защиты неэффективных национальных производителей, избыточная масса социальных программ и т. п. Они очевидно тормозят экономическое развитие, снижают норму накопления, увенчивают непроизводственное потребление в ущерб производственному. Период системной трансформации дает России уникальный шанс избавиться от такого рода рудиментов социализма внутри капитализма, просто не создавая их. Не воспользоваться этим шансом, говоря словами Талейрана, было бы больше, чем преступлением, было бы ошибкой»[395]. Итак, чтобы ускорить капиталистические реформы в России, нужно сбросить с плеч нового режима весь груз прежних социальных программ. Очень многое в этом направлении, как мы знаем, было уже сделано в России. Расходы на социальные нужды, на здравоохранение и культуру, даже на образование сократились в России в расчете на тысячу человек в 3 раза в течение всего шести лет. Но это не увеличило инвестиций в производство и не остановило падение ВВП в стране. Доводить до конца эту губительную политику вряд ли решится кто-либо из нынешних российских лидеров. Странно думать, что, уменьшая в 3–4 раза пенсии старым людям и урезая пособия по безработице и на детей, уменьшая размеры отпуска и выплаты по болезни, мы увеличим производительность труда и трудовую активность населения. Все это не «рудименты социализма», которые якобы тормозят развитие производства, как полагают некоторые из радикальных реформаторов. Все это условия сохранения стабильности общества и его процветания, что понимают сегодня даже в Соединенных Штатах, но не вполне понимают в российском правительстве. Говоря об опыте стран, добившихся в последние 30 лет наибольших успехов, я мог бы вновь упомянуть Сингапур, в котором рост ВНП в течение 35 лет составлял до 8 процентов в год, сочетаясь с укреплением и соблюдением всех требований социальной справедливости. Как свидетельствует Посол Республики Сингапур в Москве Мак Хонг, Сингапур опередил на сегодня Великобританию, Францию и Канаду по ВНП на душу населения, а при нынешних темпах роста к 2000 году догонит США. «История развития и преуспевания Сингапура, – пишет Мак Хонг, – это триумф воли, организованности и дисциплины, готовности использовать в интересах дела любую возможность, демонстрация успеха социальной, экономической и политической технологий и способностей преодолевать нехватку ресурсов. Сингапур – воплощение надежды для других развивающихся стран на то, что и они могут достигнуть таких же результатов»[396]. В 1960–1995 годах валовой национальный продукт в Республике Сингапур увеличился в расчете на душу населения более чем в 50 раз. Этой небольшой азиатской стране, лишенной ресурсов, потребовалось тридцать лет, чтобы превратиться из развивающейся в развитую страну. Похоже, что России, с ее громадными ресурсами и необъятными возможностями, потребуется не более десяти лет, чтобы превратиться из относительно развитой и могущественной страны в отсталую и бедную страну третьего мира.
Уповая на помощь Запада, наши реформаторы упустили из виду проблемы неизбежной конкуренции с Западом, в которой позиции России являются заведомо более слабыми. Западный капитализм остается и сегодня эгоистическим обществом, в котором, несмотря на интеграцию и международное разделение труда, сохраняется конкуренция между отдельными странами, экономическими объединениями и блоками. И ни один из этих блоков не жаждет появления на востоке Европы или в Азии нового сильного конкурента. В статье «Переход экономики от социализма к капитализму» два польских экономиста, опираясь на опыт Польши, давали немало советов слушателям Финансовой академии в России, но их общий вывод не был оптимистичен: «Опыт свидетельствует, что переход от социалистической к капиталистической экономике возможен, хотя данный процесс не является легким. Чем больше для экономики характерны типичные черты социалистического хозяйства, чем больше она зависит от торговли с другими социалистическими странами, тем значительнее трудности переходного периода. Но и торговля с Западом может оказаться губительной, ибо из-за протекционизма самого Запада страны с переходной экономикой испытывают соблазн отказаться от политики капиталистических реформ, так как торговые барьеры могут просто задушить развитие страны с переходной экономикой»[397].
Наши российские реформаторы не смогли убедить Запад отказаться даже от тех жестких торговых барьеров, которые были установлены там в конце 70-х годов в ответ на нарушения прав человека в СССР. Но, с другой стороны, были сняты почти все барьеры, ранее мешавшие проникновению на российский рынок западных товаров. В результате западные компании за несколько лет прочно утвердились в России, почти разрушив многие из отраслей российской промышленности. При этом пострадало значительное число весьма передовых, и не только по советским стандартам, предприятий, которые при минимальной поддержке государства могли бы успешно конкурировать с лучшими западными фирмами. Наша страна оказалась опутанной с ног до головы иностранными долгами, ее экономическая самостоятельность ущемлена. Россия очень близка к тому, чтобы превратиться в сырьевой придаток Запада. Известный оппонент всей нынешней экономической политики российского правительства Сергей Глазьев писал недавно в статье «Мы и новый мировой порядок»: «Многочисленные высказывания идеологов нового мирового порядка и практические действия ведущих стран Запада и международных организаций в отношении России не оставляют сомнений, что в рамках нового мирового порядка нашей стране отводится роль сырьевой колонии, назначение которой – смягчить последствия сырьевого и экологического кризисов, угрожающих благополучию и стабильности развитых стран. В рамках этой концепции России навязывается стратегия деиндустриализации, свертывания наукоемких технологий, сырьевой специализации, которая предусматривает приведение российского законодательства в соответствие с интересами транснационального капитала и имеет своим следствием “расчистку” российской территории не только от отечественных товаров, но и от “лишних” людей. В разных сценариях дальнейшего демонтажа российской государственности, разрабатываемых идеологами нового мирового порядка и специалистами соответствующих иностранных спецслужб, Россию рассматривают как зависимую территорию, используемую как источник промышленного сырья, частично – как слабозаселенный природный парк, частично – как место свалки различных отходов.
Сама российская правящая олигархия, чуждая национальным интересам страны, видит в ее колонизации залог собственного благополучия…
Для специалистов ясно, что после нескольких лет такой политики Россия обречена стать колониальной страной, расчлененной на сферы влияния между разными группами кредиторов, управляемой зарубежными корпорациями. Фактически этот процесс запушен. Параллельно росту государственного долга расширяется передача под контроль иностранных компаний ключевых отраслей народного хозяйства страны: приборостроения, цветной металлургии, электроэнергетики, фондового рынка, рынка страховых и информационных услуг, телекоммуникаций, добывающей промышленности. Наша товаропроводящая сеть уже переориентирована на импорт, обеспечивая последовательное замещение отечественных товаров иностранными, доля которых в торговле устойчиво превышает половину. С заключением договоров с иностранными компаниями о передаче им в эксплуатацию месторождений природных ресурсов на условиях раздела продукции, предусматривающих примат международного права и отказ Российского государства от иммунитета, ценные участки российских недр, а вслед за ними и обширные российские территории окажутся под контролем транснационального капитала.
Закрепление колониальной зависимости России вовсе не обязательно предполагает лишение ее формальных признаков политического суверенитета. Современная практика неоколониализма этого, как правило, не предусматривает. Для экономической эксплуатации той или иной страны нет нужды ее оккупировать. Гораздо выгоднее и дешевле путем установления контроля над ее руководством, втягивания ее в долговую зависимость, установления приоритета международного права в ее национальном законодательстве делать это посредством ее собственного правительства за ее же счет»[398].
Один из ведущих российских предпринимателей, успешно конкурирующий с лучшими западным и фирмами на рынке трикотажных изделий, Александр Паникин также свидетельствовал: «Попытка вписаться в мировую экономику закончилась почти полной деградацией отечественной промышленности. Советская промышленность – неэффективная, неповоротливая, ресурсорасточительная, экологически опасная – не могла успешно работать в нормальных условиях… Сегодня на планете начинает складываться экономическая система, где ведущую роль играют транснациональные корпорации (ТНК). Можно ли нам рассчитывать на взаимодействие с ТНК? Представляет ли Россия для них интерес?.. В ближнесрочном плане интересы ТНК связаны с поставками в Россию продовольствия (пока у нас будет чем платить). Если говорить о минеральных ресурсах, то рост издержек по добыче и транспортировке диктует ТНК стратегию проникновения на российский сырьевой рынок, скорее, не для быстрой активизации производства, а для закрепления позиций в России на случай изменения конъюнктуры мирового рынка. Явно не заинтересованы западные ТНК в развитии на территории России сложных машиностроительных производств. Они не намерены укреплять наш военно-промышленный комплекс и будут оказывать противодействие этому всеми, в том числе и внутрироссийскими, средствами. Так что ТНК развитых стран по отношению к России заинтересованы в немногом. Во-первых, в размещении в России экологически грязных производств. Во-вторых, в утечке интеллектуальной технической элиты, готовых изобретений, технических идей. В-третьих, в рекреационном потенциале Сибири. Вписаться сейчас в мировую игру мы можем, лишь напрягая волю и способности, собрав все ресурсы. Иначе нам не удастся контролировать даже собственную территорию, и Россия развалится на десятки удельных княжеств»[399]. Такого напряжения воли и способностей страны пока не наблюдается. Совсем недавно президент Ельцин обратился к гражданам страны с призывом: «Покупайте товары российского производства». Ельцин подписал также указ о замене у чиновников иностранных персональных автомашин отечественными «Волгами». Но все это ничтожно малая часть того, что нужно сделать для защиты и восстановления России. А. Паникин видит единственный выход из сложившейся ситуации в создании российских транснациональных корпораций. Но это легко предложить, но не сделать; для решения такой задачи сегодня нет средств ни у государства, ни в частном секторе. Номенклатурный капитализм, как свидетельствует сам Паникин, не создает реального рынка и душит реальных производителей. Он не противодействует, а помогает Западу подчинять Россию.
Некоторые из государств, образовавшихся на постсоветском пространстве, не возражают против положения клиента или младшего партнера своих западных соседей. Так, например, экономика Латвии, Литвы и Эстонии постепенно превращается в часть экономического объединения балтийских стран, но на правах младшего партнера. Видимо, в Венгрии, Чехии, Словении и Хорватии также примирились с растущей экономической зависимостью от мощной немецкой экономики. Но Россия – это не та страна, которая будет мириться с ролью экономического придатка богатых стран Запада.
Любая революция может быть успешной только тогда, когда народными массами овладевают привлекательные и сильные идеи, совокупность лозунгов, отражающих в более простой и краткой форме идеологию вождей революции или революционной партии.
Для многих западных наблюдателей и для российских ученых оказался неожиданным тот быстрый крах коммунистической идеологии, которая утвердилась в нашей общественной жизни еще в 30-х годах, которая безраздельно господствовала в СССР на протяжении десятилетий и которая в 1989–1991 годах почти без сопротивления отступила на задний план, утратив влияние и на интеллигенцию, и на широкие массы населения страны. Это поражение коммунистической идеологии не сопровождалось, однако, выдвижением какой-либо новой привлекательной и актуальной идеологии. Только малочисленные группы левых радикалов Нины Андреевой, Виктора Анпилова или Эдуарда Лимонова продолжали говорить о «диктатуре пролетариата». Возродившаяся в 1993 году КПРФ приняла на вооружение не столько идеологию марксизма-ленинизма, сколько концепции государственного патриотизма и державного национализма. Социалистические течения и группы выступали с лозунгами демократического социализма и смешанной экономики. Однако у политиков, оказавшихся у власти в новой России, не имелось новой идеологии, и они не смогли предложить народным массам никакой сильной и привлекательной национальной идеи. Те лозунги демократии, свободы и борьбы с привилегиями, которые воодушевляли значительное число людей в 1989–1991 годах, были скомпрометированы затем самими демократами, лидеры которых обрекли Россию на упадок и нищету, цинично отбросив народ и от власти, и от собственности. Но на смену идеям и лозунгам 1989–1991 годов не пришли пока никакие новые лозунги и идеи, способные вновь овладеть массами и превратиться в материальную силу, ради чего же население России должно терпеть всё новые тяготы и лишения и идти на всё более тяжелые утраты?
Отсутствие национальной идеи и новой идеологии признают сегодня и лидеры России. Более года назад президент Ельцин призвал своих приверженцев, а также всех российских ученых и политиков найти, создать или придумать новую национальную идею, способную сплотить население страны в единый народ. Правительственный официоз – «Российская газета» объявила конкурс по нахождению национальной идеи – «Идея для России», посулив победителю две тысячи долларов. С тех пор газета опубликовала несколько сот предложений, однако приемлемой для страны национальной идеи так и не было найдено.
Нет у нас и идеологии радикальных реформ. В последнее время приходится слышать, что на смену коммунистической идеологии должна прийти и овладеть массами России новая либеральная идеология. Но где и кем изложена эта идеология? Кто является наиболее авторитетным проповедником или теоретиком российского либерализма? Может быть, Ельцин является главным российским либералом? Или Чубайс с Черномырдиным? Но они на это не претендуют и теоретическими изысканиями в области либерализма не занимаются. Вряд ли можно назвать либералом и лидера Либерально-демократической партии России Владимира Жириновского.
В качестве главного идеолога российского либерализма чаше всего называют Егора Гайдара. «Ничего нельзя понять в новой русской истории, – заявил Александр Ципко, – если не видеть, что на переломе 1991–1992 годов именно гайдаровская идеология “антидержавничества” овладела массами, что именно тогда новые западники одержали полную победу над славянофилами-державниками. Можно по-разному относиться к Гайдару и его воззрениям, но нельзя не признать, что именно под знамена его идеи собралась тогда наиболее образованная и талантливая часть советской интеллектуальной элиты. Идеология Гайдара и его команды – не просто одна из нынешних “русских идей”, она до сих пор является идеологией российского реформаторства, она является идеологией правящей партии»[400]. Это утверждение Ципко ошибочно по отношению и к сегодняшним дням, и к временам 1991–1992 годов.
До начала 1991 года в своих многочисленных статьях и выступлениях Гайдар заявлял о себе как о стороннике демократического социализма, а отнюдь не либерализма. Да, он предлагал развивать рыночные отношения, но только в рамках социализма. В одной из программных статей Гайдар заявлял: «Программа реформы, не предусматривающая упрочения таких ценностей, как равенство условий жизненного старта вне зависимости от имущественного положения, общественное регулирование дифференциации доходов, активное участие трудящихся в управлении производством, просто нежизнеспособна. Курс на обновление социализма, включающий и демократизацию общественной жизни, и создание гибкой, динамичной, многосекторной экономики, и развитие системы социальных гарантий, не дань верности идеологическим ориентирам прошлого, а просто результат здравого анализа реальной расстановки общественных сил»[401].
Все лидеры демократической оппозиции 1989–1990 годов, включая и первые месяцы 1991 года, выступали под лозунгами демократического социализма. К обновлению социализма призывали Юрий Афанасьев и Гавриил Попов, Юрий Черниченко и Юрий Карякин, Владимир Лысенко и Владимир Шумейко, Вячеслав Шостаковский и Руслан Хасбулатов. Требуя ликвидировать монополию КПСС на власть в стране, демократы выдвигали тогда лозунг «Вся власть – Советам!». Некоторые из участников Межрегиональной депутатской группы называли себя радикальными демократами, но не либералами. Перед выборами в Верховный Совет РСФСР в начале 1990 года в обращении к избирателям группа радикал-демократов из МДГ – Г. Старовойтова, И. Заславский, С. Станкевич, Т. Гдлян – обвиняла руководство КПСС в предательстве заветов большевиков и заявляла о своей приверженности идеалам Октября 1917-го. Главными лозунгами идеологов МДГ были: «Власть – народу!», «Предприятия – трудовым коллективам!», «Земля – крестьянам!», «Собственность – всем и каждому!»[402]. Доктор исторических наук Владимир Согрин не без оснований называет эти лозунги «модернизированной программой Октябрьской революции»[403].
Выступая 6 июля 1990 года на седьмом заседании XXVIII съезда КПСС уже в качестве Председателя Верховного Совета РСФСР, Борис Ельцин критиковал консервативные силы в КПСС и аппаратный характер партии. Он предлагал изменить название партии. Говоря от имени «коммунистов-демократов», Ельцин заявлял: «Все мы, отдавшие партии десятки лет жизни, сочли своим долгом прийти сюда, чтобы попытаться сказать, что выход для КПСС все же есть. Необходимо изменить название партии. Это должна быть партия демократического социализма… В новой партии или союзе ее члены должны платить минимум взносов. Любые фракции социалистической ориентации других партий могут входить в состав Союза демократических сил страны. Народ признает этот Союз и пойдет за ним, если он предложит экономическую программу выхода из кризиса не за счет обмана народа и дополнительной нагрузки на его плечи»[404].
О Гайдаре в то время мало кто слышал, и он выступал в печати не столько как ученый, сколько как начинающий публицист. О нем как об экономисте, а не идеологе или политике, мы узнали только в ноябре – декабре 1991 года. И народные массы России, и часть советской и российской интеллектуальной элиты поддерживали в 1991 и 1992 годах не Гайдара, а Ельцина, который называл себя иногда левым радикалом, иногда радикальным демократом, иногда социал-демократом, но отнюдь не либералом. Даже в 1992–1994 годах Гайдар решительно отказывался четко сформулировать свое идеологическое кредо. Он писал: «Социальное государство или свободный капитализм?.. Тема для академического спора! Ни фон Хайек, ни лорд Кейнс не создавали свои теории применительно к номенклатурно-“азиатскому”, находящемуся под мощным криминальным воздействием государству. Сменим систему, построим хотя бы основы западного общества – вот тогда и станут актуальны эти проблемы»[405].
Никакой новой либеральной идеологии для России не смог разработать и главный идеолог в окружении Ельцина в 1991–1992 годах Геннадий Бурбулис. Он много говорил о «свободе индивида», о защите института частной собственности, но решительно возражал против лозунга социальной справедливости, советуя приверженцам реформ «отказаться от лицемерной и лживой задачи социально-справедливо регулировать отношения между своими гражданами»[406]. Между тем не только понятие свободы, но и понятия равенства и справедливости являются центральными категориями в либеральных теориях XX века.
Хотя корни либеральных идей уходят еще во времена античной Греции, как политическое течение и как идеология либерализм выступил на историческую арену лишь во второй половине XVIII века. Феодально-сословным привилегиям и религиозному обскурантизму либеральные философы и экономисты Джон Локк и Адам Смит, Джеймс Милль и Давид Рикардо, Иеремия Бентам и Томас Джефферсон, Вильгельм Гумбольдт и Шарль Луи Монтескье противопоставляли идеалы свободы личности и частного предпринимательства, выступая за прогресс культуры и права. Прогрессивный характер либерализма и его сияние на буржуазно-демократические революции конца XVIII и начала XIX века несомненны. В первой половине XIX века либерализм получил свое развитие в работах Герберта Спенсера, Джона Ст. Милля, Камилло Бенсо Кавура и др. С утверждением капиталистического общества либеральные политические течения почти во всех странах Европы породили влиятельные политические партии, выступавшие в защиту буржуазно-парламентского строя и буржуазно-демократических свобод. Либералам противостояли с одной стороны консервативные партии, а с другой – социалистические движения и группы. Либералы выступали теперь за отмену всех ограничений предпринимательской деятельности, за свободу торговли и свободу печати. Именно в это время возникла концепция государства как «ночного сторожа»: оно должно охранять частную собственность и нормы права, но не вмешиваться ни в частное предпринимательство, ни в частную жизнь. Свобода вероисповедания также являлась одним из главных требований либеральных партий. Либеральные партии оказали очень большое влияние на европейское общество в XIX веке, однако только в Великобритании им удалось удержаться у власти в течение нескольких десятилетий. В России либерализм развивался как идейное течение еще со времен Александра I и получил наибольшее развитие во времена Александра II и Николая II. Однако сегодня уже забыты имена и наследие идеологов российского либерализма: П. Струве, Б. Чичерина, П. Новгородцева, К. Кавелина, А. Дружинина и других.
Сложной и противоречивой оказалась судьба либеральных течений и партий в XX веке. Политические и военные катаклизмы первой половины века нанесли сильный удар по идеям и идеалам либерализма в Европе и ослабили либеральные партии во всех европейских странах. Значительная часть идеологических концепций и электората либеральных партий перешла к партиям социал-демократического типа, опирающимся на рабочих, служащих и часть интеллигенции. Либеральные партии, которые ориентируются главным образом на мелких и средних предпринимателей и чиновничество, сохранились во всех странах Западной Европы, однако их политическое влияние невелико. На парламентских выборах эти партии получают обычно от 5 до 15 процентов голосов. Они нередко участвуют в различного рода правительственных коалициях, но не претендуют на ведущую роль. Наибольшие политические и теоретические амбиции существуют, по-видимому, у Свободной демократической партии Германии (СвДП), которая провозглашает своей целью «прогрессивный социальный либерализм». «Пока существует опасность злоупотребления властью и необходимость контроля за властью в государственной, экономической и социальной областях, – писал один из лидеров СвДП Г. Райф, – либерализм как политическая сила и в дальнейшем будет и должен будет существовать»[407]. «Если между консервативной косностью и социалистической утопией, – говорил на одном из съездов СвДП другой ее лидер К.-Г. Флах, – мы не укажем третий путь либеральных социальных реформ, тогда страна вступит в опаснейший период политической поляризации со всеми непоправимыми последствиями для либерализма, гуманизма и демократии»[408].
В США развитие либерализма происходило в XX веке иначе, чем в Европе. В Америке либералами считались в первую очередь сторонники государственного регулирования экономики и расширения государственных социальных программ. Идеологию либерализма связывали здесь главным образом с Демократической партией, а консервативную идеологию – с Республиканской партией. Еще в начале века средний американец был убежден, что Демократическая партия тяготеет к радикальным переменам, а Республиканская стремится к стабилизации. До начала 30-х годов американцы отдавали предпочтение «республиканской устойчивости», а не «демократическому радикализму». Республиканцы побеждали на всех выборах и контролировали не только Белый дом, но также Конгресс и законодательные органы большинства штатов. Великая депрессия 1929–1933 годов изменила политическую обстановку в стране и предпочтения ее граждан. К власти пришли американские либералы из Демократической партии. За три срока своего президентства Франклин Делано Рузвельт уверил избирателей, что именно Демократическая партия – это партия «всего народа», что она отстаивает интересы «забытого человека», «скромного труженика», «рядового парня». Рузвельт представлял республиканцев как «экономических роялистов», которые чувствуют себя как дома только в «конференц-залах промышленных корпораций». Отказавшись от многих принципов классического либерализма XIX века, идеологи американского неолиберализма Джон Гэлбрейт, Даниел Белл, Уолт Ростоу и другие выступали за усиление регулирующей роли государства в экономике. Отвергая традиции индивидуализма, они выдвигали на первый план требования коллективизма, сдержанности и самоограничения. В результате сторонники классического либерализма чаще всего оказывались в США в лагере неоконсерваторов. Как известно, в послевоенные годы в Белый дом попадали чаще президенты-демократы, чем президенты-республиканцы. Победа Рональда Рейгана в конце 1979 года была объявлена противниками демократов «концом эпохи либерализма». Американские политологи Ричард Скэммон и Бенн Уоттенберг писали в 1981 году: «Политическая эпоха, характеризовавшаяся господством определенной идеологии – американского либерализма, действительно подошло к концу. Нужно признать, что либерализм внес в жизнь страны так много здорового, жизнеспособного и конструктивного, что влияние его будет ощущаться и впредь и что возврата к старым порядкам быть не может. И все же либерализм отжил свое. Новые условия нуждаются в новых решениях и новых установках. В конечном счете политические деятели в демократическом обществе должны подчиняться принципу дарвинизма: или приспосабливайся к условиям среды, или сходи со сцены»[409]. Однако еще через десять лет к власти в США снова пришли демократы и «рейганизм» потерял поддержку большинства американцев, как и «тэтчеризм» – поддержку большинства англичан. Но взгляды западных неолибералов почти противоположны взглядам российских «радикальных демократов». В западной печати появляется сегодня много работ, посвященных кризису классического либерализма и формированию новых течений либеральной мысли. Однако даже имена таких идеологов нового либерализма, как Ф. Науман, Р. Форлендер, Г. Штикс, Г. Сорман и другие, неизвестные в России. Первая попытка дискуссии по проблемам либерализма, предпринятая журналом «Политические исследования» в 1994 году, не привлекла внимания общественности[410]. Новая попытка дискуссии по проблемам либерализма и неолиберализма, проведенная журналом «Новое время», по признанию самого журнала, породила «только чудовищное нагромождение вопросов» и не смогла прояснить, «что же происходит в российской экономике, на какой теоретической основе поднялось нынешнее крутое тесто и есть ли смысл ждать чего-то более качественного»[411]. Только в последние годы на прилавках книжных магазинов Москвы появились первые книги по истории западного и российского либерализма. Тиражи этих книг ничтожны, но и спрос невелик.
А. Ципко сильно заблуждается, полагая, что «либеральная идея Гайдара» и сегодня остается идеологией правящей партии. Известно, что при выборах в Государственную думу в декабре 1995 года Гайдар и его партия потерпели сокрушительное поражение. Ни «Демократическая Россия», ни «Демократический выбор России» уже не являются правящими партиями. Что касается созданного Ельциным и Черномырдиным правоцентристского движения «Наш дом – Россия», то оно решительно отмежевывается от либеральных демократов 1991–1992 годов. В статье «Какую свободу мы выбираем?» один из руководителей и теоретиков НДР Геннадии Шепилов заявлял: «В своей реальной политике наши “либералы” исключили как раз те ценности, которые давно и прочно вошли в его плоть и кровь на Западе. Сведение российскими реформаторами основополагающих принципов либерализма лишь к главенству права на частную собственность и рыночному детерминизму превратило политику российских либералов в пародию на современные образцы главной идейно-политической традиции западной цивилизации. Сейчас совершенно очевидно, что либеральные идеалы в том виде, в каком они были преподнесены и внедрены реформаторами-“западниками”, нежизнеспособны. И неслучайно начиная с 1993 года большинство из этих реформаторов резко поменяли свою позицию: часть из них перешла в лагерь национал-государственников, а другая часть решилась наконец присягнуть социальному либерализму»[412]. Партия власти в ее новом составе не желает считать себя преемником и продолжателем реформаторов гайдаровского толка, оказавшихся у власти в 1991–1992 годах. Движение «Наш дом – Россия» решительно отказалось войти в ту коалицию либеральных партий, которая была создана в 1996 году при участии Е. Гайдара, Г. Старовойтовой, А. Н. Яковлева и др. Геннадий Шепилов назвал эти партии маргинальными и непопулярными, союз с которыми может «разрушить имидж НДР как солидного центристского движения и станет признаком вырождения НДР»[413].
Наиболее ревностные из сторонников либерализма гайдаровского разлива продолжают уверять нас и в несомненной научной основательности своего лидера, и в жизненности его идей. Все неудачи и просчеты экономической политики 1992–1997 годов проистекают якобы не от либеральной экономической идеологии Гайдара, как об этом писал А. Ципко, а в результате отказа от рекомендаций Гайдара и удаления его из правительства. «Умер ли либерализм в России или живет? – спрашивает член политсовета ДВР Владислав Вишнепольский. – Полагаю, живет. Неудачи партии ДВР вовсе не означают поражение либерализма. Они отражают отсутствие политической культуры в обществе, немощность всех новых политических партий России, отсутствие среднего класса. Ну и конечно, это результат особой честности Гайдара, который сказал себе: кто бы, мол, ни уродовал экономику России, все равно я ответствен, так как начинал реформы. Не могу до конца понять этой логики. Вот я начал пилить в лесу дерево, пилю по всем правилам, чтобы направить падающую лесину на свободное место. Но меня вначале пиления вдруг снимают и говорят, что пилить будет другой. Присылают неумеху, который, естественно, роняет дерево в другую сторону, лесина пробивает кабину трелевочника, убивает тракториста и пару сучкорубов. Я отвечаю за это потому, что начинал я? Ну уж нет! Не я виноват, а тот, кто поставил неумеху, и он сам, раз взялся за дело, а делать не умел»[414]. Подобное сравнение может вызвать только улыбку. Не дерево в лесу принялся пилить Гайдар в начале 1992 года, а подпиливать одну из самых важный опор нашей государственной экономики. В результате все здание опасно накренилось; Гайдар был удален как «неумеха», однако все его преемники все еще создают разного рода подпорки, явно не зная, что делать дальше. Или, как не раз говорил Г. Явлинский, Гайдар сделал пробоину в днище корабля, а все другие правительства вычерпывают воду, вместо того чтобы заделать пробоину или сменить прохудившийся кран и начать новый и более разумный капитальный ремонт.
В последние три года сам Егор Гайдар предпринял попытку теоретического обоснования своих реформ и своего понимания либерализма. Его книга с претенциозным названием «Государство и эволюция» (М., 1995) у многих рецензентов вызвала ассоциацию с далеко не лучшей книгой Ленина «Государство и революция». Успеха эта работа Гайдара не имела. В рецензии доктора экономических наук и бывшего однокашника Гайдара Андрея Колганова можно прочесть: «Трудно понять, зачем потребовалось издавать книгу, настолько переполненную софизмами, увертками, передергиванием фактов и прямой неправдой, что она становится уязвимой для любой беспристрастной критики. Вероятно, здесь мы сталкиваемся с патологическим примером партийно-классового подхода к науке, когда речь идет не о выяснении истины с позиций и в интересах определенного класса, а об искажении истины, может быть и неосознанном, также в интересах определенного класса. Последний подход рождает в науке вульгаризаторские течения, касается ли это узколобой апологетики буржуазной цивилизации или же догматически окостеневшего “марксизма-ленинизма”, призванного изображать сталинскую систему в виде набора социалистических добродетелей. Г-н Гайдар, отдадим ему должное, ушел от догм “марксизма-ленинизма”, однако не сумел преодолеть присущий последнему произвол по отношению к научной истине ради достижения партийных интересов. Вот только интересы он теперь защищает другие»[415]. Вторая книга Е. Гайдара «Аномалии экономического роста» (М., 1997) посвящена не столько политике, сколько экономике. Однако и эта книга вызвала резко отрицательные отзывы у большинства прочитавших ее экономистов. Российско-американский экономист Игорь Бирман, автор многих критических книг о советской экономике, изданных на пяти языках, писал в рецензии, озаглавленной им «Аномальное полузнайство»: «…Гайдар не исчадие ада, не злокозненный негодяй. Надеюсь, что он не о взлете в бессмертие заботился, а сам веровал в свои проповеди. Без тени иронии призываю покупать и читать книгу: российская интеллигенция не должна упустить удобный шанс вплотную рассмотреть научную амуницию своего кумира… Человек способный, он что-то знает, владеет научным жаргоном; создается образ яйцеголового интеллектуала, высокого профессионала, серьезного ученого. А книга, увы, показывает знания поверхностные, “половинчатые”, нелепые представления, небрежение статистикой. <…> Книга имитирует восполнение пробела между практической деятельностью российского правительства и научным ее обоснованием, показывает, что, помимо разве что монетаризма, группа Е. Гайдара не располагала теорией, которая должна была вести ее. Я бы не был так резок в оценке, если бы не драматическое положение страны и ее экономики, если бы Е. Гайдар нашел в себе интеллектуальное мужество понять, что он натворил, – не рисовал бы графики, а покаялся»[416].
Назначение Анатолия Чубайса и Бориса Немцова, начинавших свою политическую и экономическую карьеру еще шесть лет назад на должности первых вице-премьеров с огромными полномочиями, вызвало всплеск публикаций и заявлений о начале «второй либеральной революции» в России. Однако уже осенью 1997 года стало очевидно, что в нашей стране происходит не новая либеральная революция, а усиление государственного регулирования и государственной олигархии. Не состоялось и провозглашение в России «народного капитализма», которое, как предполагалось, должно было произойти во время посещения Борисом Ельциным Нижегородской ярмарки. Известно, что концепция народного капитализма, выдвинутая еще в конце 40-х – начале 50-х годов в США, предполагала значительное сокращение имущественной дифференциации в обществе посредством распространения значительной части акций среди широких масс населения. Речь шла об объединении трех доктрин: «диффузии собственности», «революции управляющих» и «революции в доходах». Не буду говорить о том, как обстояло дело с пропагандой и осуществлением концепции «народного капитализма» в США или Западной Европе. Но в России, где именно в последние пять-шесть лет происходило невиданное по масштабам обогащение нескольких тысяч людей и стремительное обнищание десятков миллионов рабочих, крестьян, служащих и интеллигенции, разговоры о «народном капитализме» со стороны власть имущих могут восприниматься только как насмешка.
Оценка характера и перспектив любой революции требует ясного представления о ее движущих силах, которые далеко не всегда являются однородными в социальном и политическом отношении. При этом поведение и роль различных классов и групп населения могут существенно меняться на разных этапах революции, выделяя из своей среды или, напротив, отбрасывая на обочину движения тех или иных лидеров. Сколько-нибудь точного и обоснованного анализа движущих сил новой российской революции на разных ее этапах в нашей исторической и политической литературе еще не проводилось. К тому же политические и социальные сдвиги последних пяти-шести лет настолько сложны, противоречивы и неоднозначны, что адекватная их оценка представляет немалые трудности. Политическая борьба отдельных лидеров за личную власть, борьба партий, социальных и национальных групп, стихийные движения и сознательные действия – все это смешивается в единый клубок событий, общие результаты которых трудно оценить и предвидеть.
Нет пока ясного ответа на вопрос: какие классы или слои бывшего Советского Союза и Российской Федерации были жизненно заинтересованы в новом переделе власти и собственности? Историк А. Рябов писал, что с августа 1991 года в России «происходила антикоммунистическая политическая революция, свергнувшая более чем 70-летнее господство партийной номенклатуры. <…> Движущей силой революции стал советский средний класс – социальная общность, еще мало изученная отечественной наукой»[417]. Однако наша отечественная социология не выделяла и не изучала ранее в нашем обществе какого-то «среднего» класса.
Сергей Кара-Мурза считает движущей силой и перестройки, и рыночных реформ времен Ельцина «левую интеллигенцию». Целый раздел книги С. Кара-Мурзы озаглавлен «Интеллигенция – двигатель новой революции». Ссылаясь на данные социологических опросов, он пишет: «Носителями радикально-перестроечных идей, ведущих к установлению рыночных отношений, являются по преимуществу представители молодой технической и инженерно-экономической интеллигенции, студенчество, молодые работники аппарата и работники науки и культуры»[418]. Именно интеллигенция, которую автор считает как замечательным, так и больным порождением страны, оборвала всю предыдущую траекторию России и стала разламывать ее в пыль «для построения нового и чуждого стране порядка, который народ России не понимает и не принимает». Я не могу согласиться с этими утверждениями, ибо интеллигенция участвовала во всех политических движениях последнего десятилетия. Философ А. Бузгалин создает более сложную схему движущих сил в тех сдвигах 90-х годов, которые он не считает возможным называть революцией. По его мнению, «еще в недрах разлагавшейся брежневской системы сложились социальные силы, объективно заинтересованные в реализации “номенклатурно-спекулятивного капитализма”. Среди них новая циничная генерация высшей и средней номенклатуры и “элитной” интеллигенции: дети тех, кто был “приобщен” к жизни партийно-государственной “аристократии” прошлого, но на вторых ролях… Эти “дети” были объективно и субъективно заинтересованы в перераспределении и изменении форм власти. Не менее заинтересованы в развитии спекулятивного капитализма были дельцы теневой экономики и появившиеся в конце 80-х годов легальные предприниматели»[419].
В этой схеме, вероятно, есть какая-то доля истины. Однако, наблюдая непосредственно за развитием и деятельностью разного рода «народных фронтов», демократических союзов, объединений избирателей и политических клубов, я видел среди лидеров и активистов этих организаций не слишком много людей из «элиты». Гораздо больше было здесь людей с неудавшейся партийной, военной, научной или деловой карьерой, которые увидели в складывавшейся в стране ситуации шанс к социальной реабилитации и выдвижению. Даже Ельцин требовал в 1988–1989 годах партийной реабилитации лично для себя и не помышлял, конечно, ни о каком «спекулятивном капитализме». Еще более сложную схему движущих сил капиталистической революции 90-х годов рисует Сергей Кургинян из общественного фонда «Экспериментальный творческий центр». По его мнению, в борьбу за власть и собственность в нашей стране вступили пять групп советской и несоветской номенклатуры: ортодоксы, космополиты, русская партия, а также московская и нью-йоркская суперноменклатура. При этом в союзе с космополитами выступало неноменклатурное «третье сословие» – кооператоры, теневики и интеллигенция. Борьба всех этих номенклатур и суперноменклатур прошла в 90-е годы пять фаз и еще не вполне завершилась[420].
Эти построения Кургиняна кажутся мне абстрактными, искусственными и неубедительными. Нельзя рассуждать в данном случае только о номенклатурах и элитах, не замечая в движениях 1990–1991 годов значительных масс городского населения – рабочих, служащих, неэлитарной интеллигенции. Эта часть российских граждан стремилась к улучшению своего материального и социального положения, но отнюдь не к капитализму. «История не знает, – писал сербский философ Светозар Стоянович, – массовых народных движений во имя частнорыночной коммерческой практики, ориентированной на получение прибыли. Напротив, такого рода движения всегда возникали для борьбы за справедливость, равенство, свободу, за гражданские, национальные и человеческие права, против голода, безработицы, эксплуатации. Не следует рассчитывать на появление каких-либо массовых движений в поддержку капитализма и при посткоммунизме»[421].
И действительно, рядовые участники демократических движений в России были увлечены лозунгами свободы и социальной справедливости, но не рыночной экономики. Эти люди в своем большинстве отошли от поддержки Ельцина уже в 1992 году, почувствовав на себе результаты «шоковой терапии». А в 1993 году Ельцину пришлось для сохранения своей власти разогнать силой тот самый Съезд народных депутатов Российской Федерации, который поддержал его претензии на власть и особые полномочия в 1991 году и одобрил Беловежские соглашения. Основной социальной опорой режима Ельцина в 1994–1996 годах остается чиновничество, привилегии и коррумпированность которого давно уже превзошли по масштабам привилегии и коррумпированность партийного и государственного чиновничества 70-х годов. Поддерживают режим Ельцина и новые предприниматели. Однако даже в этих слоях национальная и патриотическая оппозиции находят в последние два года все больше и больше своих приверженцев. Еще вначале 1995 года один из социологических институтов РАН провел опрос в разных слоях населения по вопросу об идеях, которые могли бы лечь в основу политики возрождения России. При этом были получены следующие ответы (в процентах): справедливость – 44; права человека – 37; порядок – 36; мир – 33; свобода – 20; частная собственность – 14; духовность— 13; равенство – 10; державность – 10; православие – 8; интернационализм – 7; братство – 6; нация – 4; народность – 4; религиозность – 3; капитализм – 3[422]. Подобного рода результаты, которые повторяются и при других опросах, заставляют многих политиков и даже главных западных советников Гайдара отказаться от своих прежних выводов и предложений.
Небезызвестный американский экономист Джеффри Сакс на вопрос о причинах неудачи либеральных реформ в России ответил: «Когда мы приступали к реформам, мы чувствовали себя врачами, которых пригласили к постели больного. Но когда мы положили больного на операционный стол и вскрыли его, мы вдруг обнаружили, что у него совершенно иное анатомическое устройство и внутренние органы, которых мы в нашем медицинском институте не проходили»[423]. Но Дж. Сакс покинул Россию, а Ельцин, Черномырдин, Чубайс и Немцов продолжают находиться у власти и даже призывают «углубить реформы». Один из наиболее активных идеологов этих реформ А. Улюкаев, которого я уже цитировал выше, заранее оправдывает даже самые жесткие формы внедрения капитализма в России. Он, в частности, писал: «Те, кто, проводя жизненно необходимую операцию (да еще при отсутствии антибиотиков, перевязочных средств, стерильных инструментов, даже электричества), делают нередко больно, редко удостаиваются доброго слова и благодарности современников. Напротив, их удел – беспощадная, подчас разнузданная критика… Это ничего. Пусть нашим общим памятником будет построенный в боях капитализм. Аминь»[424]. Я не хотел бы даже комментировать подобные заявления. Совершенно очевидно, что при таких реформаторах памятником для большинства россиян может стать лишь общий могильный холм.