Политическая биография Геннадия Зюганова не слишком богата примечательными событиями. Он родился в 1944 году в одном из сел Орловской области в семье потомственных учителей. После окончания школы Г. Зюганов недолго и сам работал учителем, потом служил в армии, еще через несколько лет окончил физико-математический факультет Орловского педагогического института. Проработав всего один год преподавателем этого института, Г. Зюганов оставил кафедру физики и математики и увлекся общественной работой, которая и стала его профессией. Партийная карьера Зюганова была идеально прямой; первый секретарь райкома, горкома, потом обкома ВЛКСМ, второй секретарь Орловского обкома КПСС и, наконец, заведующий отделом агитации и пропаганды Орловского обкома КПСС. На этом посту Г. Зюганов пробыл 10 лет – с 1974-го по 1983 год. Совсем рядом, но на более высоком посту трудился в эти же годы в Орловском обкоме партии и Егор Строев. В 1980 году Зюганов окончил Академию общественных наук при ЦК КПСС и защитил кандидатскую диссертацию по философии (социологии) на тему: «Основные направления планового развития социалистического городского образа жизни (на примере больших городов)». В 1983 году Геннадий Зюганов начал работать в аппарате ЦК КПСС на скромной должности инструктора Идеологического отдела. Он был старательным работником и вскоре стал заведовать одним из секторов в Отделе пропаганды ЦК. Рутинные командировки, справки, докладные записки, контроль за печатью – все это была обычная аппаратная работа. Позднее Зюганов писал, что Михаил Горбачев испытывал к нему «дикую аллергию». Но Горбачев в середине 80-х годов, вероятнее всего, не замечал Зюганова. Его заметил, однако, А. Н. Яковлев, секретарь ЦК КПСС и заведующий Идеологическим отделом ЦК. В 1989 году Зюганов был выдвинут на очень высокий по аппаратным масштабам пост заместителя заведующего Идеологическим отделом ЦК КПСС. Под его наблюдением были такие трудные регионы, как Средняя Азия, Прибалтика, Закавказье. Перестройку Горбачева Зюганов, как и подавляющее большинство работников аппарата ЦК, воспринимал безо всякого воодушевления. Эти люди лучше других видели полное отсутствие у генсека ясной программы, хорошей команды, продуманной методологии, поддержки в кадрах партии.
В идеологическом и международном отделах ЦК КПСС работали, как правило, очень подготовленные, хорошо информированные люди, но лишенные больших фантазий и амбиций. Легкую фронду они могли позволить лишь в разговорах с друзьями. На работе от этих людей требовалась полная и безоговорочная лояльность, а дисциплина в аппарате партии была, пожалуй, более жесткой, чем в армии.
Движение за создание в Российской Федерации самостоятельной и параллельной КПСС Коммунистическом партии РСФСР было поддержано и в большинстве российских обкомов. С самого начала это движение было консервативно-националистической оппозицией политическому курсу Михаила Горбачева, и это обстоятельство существенно помогло выдвижению Бориса Ельцина, так как крыло сторонников КПСС на Съезде народных депутатов РСФСР оказалось расколотым. Создание КП РСФСР поддержали и многие работники ЦК КПСС. Новая параллельная Компартия России позволяла создать в Москве немало новых «рабочих» мест и открывала для части работников аппарата ЦК возможности для самостоятельной политической деятельности.
Среди активистов новой партии оказался и Геннадий Зюганов. В КПСС он не был членом ЦК, но в Компартии Российском Федерации его избрали не только членом Центрального комитета, но и членом Политбюро по проблемам идеологии. Лидером новой партии стал Иван Полозков, который еще недавно был первым секретарем Краснодарского обкома КПСС, а на XXVIII съезде КПСС стал и членом Политбюро ЦК КПСС. Михаил Горбачев фактически игнорировал ЦК КП РСФСР. Тем более игнорировал этот ЦК Борис Ельцин, который только что был избран Председателем Верховного Совета РСФСР и начал формировать в Российской Федерации новое «демократическое» правительство. Летом 1990 года Борис Ельцин вышел из КПСС и покинул XXVIII съезд партии. Ушли из рядов КПСС и все члены нового российского правительства, как и все из окружения Ельцина. В стране начала возникать ситуация двоевластия, в которой для КП РСФСР просто не было места. Жесткое оппонирование Горбачеву мешало ЦК КП РСФСР также жестко оппонировать и Ельцину. Многие из активистов КП РСФСР поддержали почти все сепаратистские начинания Ельцина, включая и Декларацию о суверенитете РСФСР в составе СССР, с которой фактически начался распад Союза ССР.
Еще осенью 1990 года Иван Полозков почти еженедельно собирал совещания своих сторонников. Как член ЦК КПСС я часто присутствовал на этих совещаниях; меня приводило сюда не только любопытство историка, но и беспокойство начинающего политика. Разрушительные процессы в стране и в партии начали стремительно нарастать именно осенью и зимой 1990/91 года. Разного рода иллюзии насчет «нового мышления» у российских партийных лидеров давно улетучились, но эти люди не знали, что им делать, и находились в растерянности. Они были в оппозиции к Горбачеву и его ближайшему окружению, но они не желали поддерживать и Ельцина и его сподвижников-демократов», неожиданно оказавшихся у власти в Российском Федерации. Что делать? Как вести себя в этой двойной оппозиции? Весной 1991 года Г. Зюганов выступал более активно, чем И. Полозков. Так, в мае Зюганов опубликовал к газете «Советская Россия» большую статью «Архитектор у развалин», в которой был подвергнут резкой критике недавний шеф Зюганова Александр Яковлев. Яковлев в это время уже не был ни секретарем, ни членом Политбюро ЦК КПСС. Но все читатели газеты понимали, что главной мишенью зюгановской критики был М. Горбачев, который, по мнению автора статьи, проводил политику «классического буржуазного либерализма». Руководство Компартии России ничего не знало о подготовке к созданию ГКЧП. 19 августа 1991 года я встретил Г. Зюганова в большом горном парке в Кисловодске. Как оказалось, мы отдыхали здесь в соседних санаториях. События в Москве оказались и для Зюганова и для меня полной неожиданностью.
После разгрома помещений и запрещения деятельности КПСС и КП РСФСР Г. А. Зюганов не принимал участия в попытках создания новых коммунистических и социалистических партий, хотя он внимательно следил за этими попытками. В 1992 году Зюганов участвовал в работе фракции народных депутатов России – коммунистов; численность этой фракции сократилась с трехсот до шестидесяти человек, Зюганов участвовал и в работе Конституционного суда, который рассматривал вопрос о судьбе КПСС. Однако главным полем для деятельности Зюганова стали возникшие в стране крупные национально-патриотические группы и объединения – Русский национальный собор, Фронт национального спасения и другие. Зюганов вошел в редакционную коллегию газеты «День» (с 1994 года – «Завтра»). После того как Конституционный суд Российской Федерации вынес свой компромиссный вердикт, Зюганов вошел в оргкомитет по восстановлению Компартии России.
В подготовке Восстановительного съезда КПРФ активно участвовала Социалистическая партия трудящихся (СПТ), где я был в числе семи сопредседателей. Вопрос о будущем лидере партии в это время не обсуждался. Некоторые из членов оргкомитета считали, что таким лидером мог бы стать Валентин Купцов, который еще в июле 1991 года заменил ушедшего в отставку Ивана Полозкова. Сам Купцов предлагал ввести в партии коллективное руководство из нескольких сопредседателей, образующих Политсовет КПРФ. Это предложение не было принято, так как делегаты съезда были настроены более радикально. Однако никакой борьбы вокруг избрания председателя партии и утверждения ее устава не было. Геннадий Зюганов был избран, практически единогласно, а Купцов стал его первым заместителем. В ЦК КПРФ вошли в феврале 1993 года и многие деятели из Правления СПТ (М. Лапшин, З. Зоркальцев, И. Рыбкин). Однако от полного слияния партий СПТ решила воздержаться.
Драматические события осени 1993 года стали для КПРФ серьезным испытанием. Разумеется, коммунисты и социалисты с самого начала противостояния поддерживали Белый дом. Но эта поддержка не была безоговорочной. Г. Зюганов настаивал на решительном исключении силовых действий с обеих сторон. Он неоднократно посещал Белый дом, поощряя мирные переговоры. Никто из руководителей ЦК КПРФ не участвовал в подготовке манифестаций 2 и 3 октября. Напротив, именно 3 октября Зюганов встретился с Р. Хасбулатовым, убеждая Председателя Верховного Совета РСФСР отказаться от «походов» на Кремль, «Останкино», мэрию и другие центры власти в Москве. Несколько раз в течение 3 октября Г. Зюганов выступал перед многотысячной толпой перед Белым домом, убеждая людей, что любые силовые действия с их стороны будут использованы Ельциным для разгона и расстрела парламента и его защитников, а затем и для ликвидации остатков советской власти в стране.
Однако сторонники Виктора Анпилова из «Трудовой России», лидеры Фронта национального спасения во главе с Ильей Константиновым, а также предводители многих других мелких, но крайне радикальных организаций и групп были настроены крайне воинственно и не желали слушать Зюганова. Не хотел следовать его советам и генерал Альберт Макашов. Поздно вечером 3 октября, когда отрядами Макашова уже была захвачена мэрия Москвы, а на площади у телецентра «Останкино» начались кровопролитные столкновения, Г. Зюганов получил возможность выступить по телевидению. Он обратился к участникам противостояния с призывом немедленно отказаться от силовых действий, но «революционный зуд» радикальных лидеров, поощряемый властями, оказался сильнее. Итоги этих трагических событий известны. После введения в Москве комендантского часа деятельность КПРФ была временно приостановлена, и Зюганову пришлось несколько дней скрываться. Однако никаких основании для запрещения КПРФ у властей не оказалось. Журналист Николай Троицкий писал по этому поводу с явной досадой: «Осенью 1993 года Геннадий Зюганов не преминул обличить и заклеймить государственный переворот, совершенный Ельциным. Зюганов ежедневно посещал Белый дом, пока пускали, навещая своих идейных соратников – Руцкого и Хасбулатова. Однако ночью 3 октября товарищ Зюганов неожиданно возник на государственном телевидении и гневно осудил “кровь и насилие”. Вот вам и большевик! И к октябрьским беспорядкам его не приткнешь – алиби-с! Не был, не состоял, не участвовал. Ничего не знаю. Осуждаю насилие. Как ни злились на компартию и коммунистов в Кремле, полностью запретить ее на сей раз не смогли»[276].
Компартия сумела не только избежать разгрома в октябре 1993 года, но и включилась в выборы Государственной думы, которые многие радикальные группы решили бойкотировать. В результате в Думе появилась достаточно влиятельная фракция КПРФ во главе с Зюгановым и Купцовым. Работа фракции была успешной, и на следующих выборах в декабре 1995 года коммунисты получили уже около 30 процентов всех думских мандатов. КПРФ превратилась в те годы в самую крупную и влиятельную политическую партию России, с которой власть не могла не считаться.
На президентских выборах 1996 года Геннадий Зюганов получил 40,4 процента всех голосов, а на президентских выборах 2000 года – 29,2 процента всех голосов. Это не было победой. Однако для такой оппозиционной партии, как КПРФ, это было несомненным политическим успехом, а не поражением. Успехи и влияние КПРФ начали снижаться в 2001–2005 гг. Одной из главных причин этих неудач была не слишком удачная политика партии, а также принятая ею идеология.
В коммунистической печати 90-х годов можно было бы найти немало статей и брошюр с апологетикой Г. Зюганова – «стойкого и мудрого борца за дело российского народа». В демократической печати в это же время появилось немало статей и материалов с резкой и оскорбительной критикой лидера КПРФ. Нет смысла приводить здесь эти полярно противоположные оценки. Геннадий Зюганов не харизматический лидер, но и не радикал, он даже не догматик. Андрей Федоров из фонда «Политические исследования», хорошо знающий Г. Зюганова, писал о нем еще в начале избирательной кампании 1996 года: «Зюганов сегодня мало похож на того человека, которым был два-три года назад. Сегодня это прежде всего уверенный в себе политический деятель, четко продумывающий свои ходы. Ему уже нет нужды доказывать свою легитимность и легитимность компартии – перелом в настроениях общества налицо. Но одно осталось неизменным – у Зюганова по-прежнему нет харизмы в традиционном понимании этого слова. Другой политик лез бы из кожи вон, чтобы создать себе харизму. Но не Зюганов. У него положение другое. Ему не нужно ни на что взбираться, чтобы привлекать к себе внимание общества. За его спиной самая многочисленная и хорошо организованная политическая партия страны. Это и дает возможность не слишком затруднять себя мыслями о харизме. Пресса пытается ловить каждое его слово, а частое появление на экране дает, судя по многочисленным опросам общественного мнения, ощутимые результаты»[277].
О том же писал еще один политический обозреватель – Мирослав Бужкевич: «Зюганов нетороплив в решениях и безусловно вдумчив. Он не позер, хотя умеет подавать себя и свою партию в выгодном свете. Жесток, но не шумлив и не криклив, как Владимир Жириновский. Про таких говорят: мягко стелет, да жестко спать. За словом в карман не полезет, он опытный дискуссионный боец. Но его нельзя назвать и фанатиком, его взгляды сформировались, он от них не отступает, но умеет лавировать. Зюганов дальновиден, у него есть команда, которая в случае победы придет с ним и в Кремль»[278].
Эти оценки объективны, но они все же не дают объяснения того лидерства и прочного авторитета, который имеется у Зюганова в КПРФ. В руководстве этой партии и сегодня имеются люди, которые работали в КПСС на более ответственных постах и которые имеют гораздо больший политический опыт и опыт управления, чем Зюганов, а некоторые из активистов КПРФ считают себя гораздо большими знатоками марксизма-ленинизма, чем Зюганов. Эти люди пытались бросить Зюганову вызов в теории, но потерпели неудачу. В КПРФ имеется немало людей с громкими титулами и знаниями, тогда как Зюганов лишь в 1995 году защитил не слишком глубокую по мыслям докторскую диссертацию по философии на тему: «Основные тенденции и механизмы социально-политических изменении в современной России». Но именно в этой, расплывчатости и эклектичности идеологии Зюганова и лежат главные причины и корни его успеха как лидера КПРФ. Руководитель Коммунистической партии и в прошлые годы и сегодня не может не быть и ее главным идеологом. Однако чрезмерная определенность и цельность его идеологической доктрины была бы в нынешних условиях в России и в мире не достоинством, а губительным недостатком. Геннадий Зюганов решительно отверг идеологию «нового мышления», которую пытался развивать Михаил Горбачев, но он отверг и другие попытки коммунистических ортодоксов или, напротив, коммунистических либералов создать некий обновленный, по целостный «Коммунистический манифест» – с десяток такого рода брошюр были опубликованы и забыты между 1990-м и 1996 годом.
Идеологией современной КПРФ стала именно идеология Г. А. Зюганова, и при этом без какого-либо принуждения или давления на членов партии. Геннадий Зюганов не отвергает ни марксизм, ни ленинизм. Он часто цитирует Ленина, гораздо реже Маркса, но избегает называть себя марксистом, для него учение Маркса и не догма, и не руководство к действию. В своей главной книге «Уроки жизни» Г. Зюганов писал: «В такой принципиально новой исторической обстановке многие идеи пролетарского социализма, разработанные Марксом, Энгельсом и их последователями, в значительной степени утратили свою притягательность для наших современников. Попытка приспособить реально существовавший в СССР ранний, неполный, деформированный социализм к изменившемуся народному менталитету не удалась, в том числе и потому, что КПСС отстала в теоретическом осмыслении новых явлении общественной жизни последней трети XX века»[279]. Поэтому Зюганов пытается расширить идеологию КПРФ за счет множества других источников. Он пытается приспособить к своей идеологии доктрины английского историка и социолога Арнольда Тойнби (1889–1975) и недавно умершего российского ученого-химика, вице-президента РАН и члена ЦК КПРФ Валентина Коптюга, американского политолога С. Хантингтона и крупного российского историка, географа и этнолога Льва Гумилева.
Зюганов часто и одобрительно ссылается на работы русских религиозных философов Владимира Соловьева (1853–1900) и Ивана Ильина (1882–1954). Но он с почтением относится и к работам не слишком почитаемого в России немецкого геополитика Карла Хаусхофера. Весьма авторитетным автором для Зюганова является русский писатель-славянофил Константин Леонтьев (1831–1891). Для своих идеологических концепций Г. Зюганов использует работы ныне покойного митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Иоанна, министра просвещения времен Николая I графа Сергея Уварова, автора формулы «Самодержавие, православие, народность», и игумена псковского Елиазаровского монастыря Филофея, жившего в XVI веке, автора формулы о Москве как «Третьем Риме», которая на долгие времена определила церковно-государственную доктрину не только Московского царства, но и Российской империи. Одобрительно цитирует Г. Зюганов книгу петрашевца Н. Я. Данилевского «Россия и Европа», вышедшую в свет в 1869 году, а также книгу российского математика и националиста Игоря Шафаревича «Русофобия», изданную в 1986 году.
В свое время Маркс и Энгельс попытались объединить в единой концепции не только немецкую философию, французский социализм и английскую политическую экономию, но и учение Чарльза Дарвина о происхождении видов путем естественного отбора, а также учение Льюиса Моргана по истории первобытного общества. Но в отличие от классиков научного социализма Геннадий Зюганов даже не пытается как-то связать все привлекаемые им разнородные источники в какую-то единую и внутренне непротиворечивую систему идей, что, впрочем, вряд ли возможно. Зюганов не делает и попыток более углубленной разработки отдельных частей своей идеологии, ибо это может скорее не укрепить, а разрушить его поверхностную и не очень прочную идеологическую конструкцию. «Нам не без ехидства возразят, – писал Г. Зюганов еще и 1992 году, когда он только начинал создание своей идеологии, – помилуйте, вы предлагаете соединить несоединимое: демократию, русскую идею и социализм. Но история дает немало примеров соединения, казалось бы, несоединимого, когда оказывается перед необходимостью сохранения самой себя. Кто мог подумать в 1933 году о создании антигитлеровской коалиции, когда США, Англия и Франция, с одной стороны, и Советский Союз – с другой, были разделены пропастью непримиримых интересов?»[280]
Эта аналогия с научной точки зрения некорректна. Но Геннадий Зюганов, в отличие от классиков, вовсе не настаивает на научности своей идеологии. Он смотрит на нее как на нечто временное, не преувеличивая своих теоретических заслуг. Заявляя о важности и необходимости создания новой философской и исторической теории, Зюганов отмечает, что «кое-что в этом отношении» КПРФ уже сделала. Однако целостная, научно обоснованная теория формирования будущего России, порывающей с отжившим прошлым и вместе с тем сохраняющей свою традиционность и уникальную самобытность, пока не создана. Главной целью идеологических трудов Зюганова является не поиск научной истины, а политическая целесообразность, и он это хорошо понимает. В своем докладе на Пленуме ЦК КПРФ 20 мая 2000 года Геннадий Зюганов с гордостью заявил, что только их партия «сумела предложить обществу консолидирующую патриотическую идеологию. В ее основу положены близкие и понятные подавляющему большинству идеи укрепления государства, сбережения народа, духовного возрождения России, восстановления народовластия и социальной справедливости». Поэтому Зюганов совершенно сознательно отказывается в своих построениях от главного в марксистской методологии принципа историзма. Многие утверждения Зюганова противоречат самым простым историческим реальностям, здесь много не только надуманного, но и придуманного. Но Зюганов призывает своих сторонников не копаться в давней истории России или в истории КПСС, так как различные оценки прошлых событий и ненужная полемика могут расколоть патриотов и помешать их борьбе против нынешнего «оккупационного» режима. Нет смысла поэтому полемизировать с теоретическими концепциями Г. Зюганова. Есть смысл, однако, не претендуя на полноту и не вступая в дискуссию, изложить некоторые из наиболее важных составных частей идеологии Геннадия Зюганова, многие из которых нашли свое отражение и в Программе КПРФ.
Г. Зюганов не отвергает, но и не использует основную для исторического материализма К. Маркса и Ф. Энгельса концепцию социально-экономической формации. Для Зюганова гораздо ближе концепция истории не как смены общественно-экономических формаций – от первобытно-общинной к социалистической, а как круговорота и борьбы различных цивилизаций. При этом исходной и главной для всех идеологических построений Зюганова является концепция России как уникальной исторически сложившейся общности культуры, как «особой цивилизации, принимавшей в различные эпохи разные государственные формы, существовавшей в разных границах с разным общественно-политическим устройством, но всегда остававшейся неистребимо самобытной и внутренне духовно самодостаточной»[281]. Понятие цивилизации не имеет строгого и четкого определения, и многие авторы отождествляют его с понятием культуры. В большинстве случаев это понятие употребляют для обозначения локальных разновидностей культуры на ее достаточно высокой стадии развития. Разные авторы по-разному определяют также природу и место российской цивилизации. Для российских либеральных демократов типа Бориса Немцова и Григория Явлинского российская цивилизация – это часть общей западной цивилизации. Поэтому Россия должна как можно быстрее порвать со своим советским прошлым и идти по пути западной капиталистической цивилизации, образцом которой является не только Западная Европа, но и Соединенные Штаты.
Для Владимира Путина Россия – это в первую очередь европейская страна. В. Путин не раз говорил, что с точки зрения истории и с точки зрения культуры Россия – это часть великой европейской цивилизации. Для многих евразийцев как в 20—30-е годы, так и среди современных приверженцев этой концепции, Россия – это не западная страна, а страна по преимуществу азиатская, сочетающая в себе черты Востока и Запада, некая западно-азиатская цивилизация. Однако и Восток – это не одна, а несколько очень различных цивилизаций: китайская, индийская, арабо-мусульманская, японская. В Советском Союзе речь шла, как известно, о формировании новой советской и светской, интернациональной и социалистической цивилизации, резко противостоящей западной меркантильно-капиталистической цивилизации. Геннадий Зюганов пытается защищать на этот счет свою концепцию. Для него российская цивилизация не имеет почти ничего общего с западной европейской цивилизацией. Ее источником является и Византия, и сама России, и северо-восточная часть Азии, а также Урал и Поволжье, – со всеми населяющими эту территорию народами, самым большим из которых является русский народ. «С исторической точки зрения, – утверждает Зюганов, – Россия являет собой особый вид цивилизации. С геополитической точки зрения Россия является стержнем и опорой евразийского континентального блока. С точки зрения мировоззренческо-идеологической, Россия – выразитель особой культурной и нравственной традиции. С точки зрения национальной Россия – это сложная этническая общность с мощным славянским ядром. С точки зрения экономической Россия есть автономный хозяйственный организм, отличный от западной модели свободного рынка»[282]. Как особый тип цивилизации Россия, по Зюганову, продолжает тысячелетнюю традицию Киевской Руси, Московского царства, Российской империи и Союза ССР. Она противостоит гегемонистским тенденциям «океанской державы» и атлантического «большого пространства». Главными фундаментальными ценностями российской цивилизации являются «соборность (коллективизм), державность (государственная самодостаточность) и стремление к воплощению высших идеалов добра и справедливости»[283].
Говоря о России в целом, Г. Зюганов почти не упоминает о социализме, но пишет о «надмирных идеалах веры и любви, милосердия и людского братства», о «любви и гармонии», «о святости», об идеалах православия, о духовных основах православной религиозности.
Основными и естественными границами России и российской цивилизации являются, по Зюганову, границы Советского Союза, близкие к границам Российской империи. Таким образом, к российской цивилизации следует относить не только древние цивилизации христианской Армении и христианской Грузии, но и древние цивилизации Узбекистана и Таджикистана.
Желание и стремление Геннадия Зюганова сохранить единство и целостность территории бывшей Российской империи и Советского Союза вполне понятны. Можно согласиться и с тем, что в концепциях круговорота и борьбы цивилизаций есть немалая доля истины. Эти концепции могут стать ценным дополнением к другим, в том числе и марксистским концепциям исторического развития. Но это все же не тот ключ, с помощью которого в истории можно открыть все двери. Так, например, единство Советского Союза нам объясняли еще недавно не приверженностью узбеков и армян, евреев и калмыков к российской цивилизации, а их приверженностью к советской цивилизации, национальной по форме, но социалистической по содержанию. И это было понятнее и проще. Советский Союз был разрушен отчасти из-за ошибочной и неумелой национальной политики. Сепаратизм угрожал еще недавно единству и целостности Российской Федерации. Необходимо не только укреплять единство Российской Федерации, но также поощрять добровольную экономическую, культурную и политическую интеграцию на всем постсоветском пространстве. Но этого невозможно достигнуть под лозунгами «святой и соборной Руси». Здесь нужны другие лозунги и другие концепции.
Хотя Геннадий Зюганов и говорит во многих своих статьях и книгах, что «с исторической точки зрения Россия является не государством, а цивилизацией», это не мешает ему воздать хвалу и государству Российскому во всех его формах и ипостасях. Именно концепция государственного патриотизма является главной частью мировоззрения и идеологии Зюганова. «Государство, – утверждал Зюганов, – не может жить без идеологии. И если невозможно вернуть ту, которой руководствовалось общество в последние несколько десятилетий, то нужно создать новую идеологию – на основе традиционных духовных и культурных ценностей. Русская идея, дополненная современными реалиями жизни и теми социальными завоеваниями социализма, что были достигнуты за 70 лет советской власти, – вот составляющие новой государственной идеологии, которую можно назвать идеологией государственного патриотизма»[284].
Известно отношение Маркса и Энгельса к государству как к орудию подавления и угнетения, как к средству защиты эксплуататорских классов, их привилегий и власти. Пролетариат в ходе своей революции должен полностью разрушить прежнее феодально-буржуазное государство, а затем после переходного периода диктатуры пролетариата отправить на свалку истории весь этот «хлам государственности». Ленин после Октябрьской революции существенно изменил отношение российских коммунистов к государству как к орудию власти. Однако Ленин продолжал говорить о государстве как о чем-то временном, как о машине насилия и управления, которая должна находиться под постоянным контролем партии и постепенно, по мере создания социалистического общества, отмирать. Патриотизм – это любовь к Родине, к социалистическому Отечеству, но не к государству. Об отрицательном отношении Ленина и Маркса к русскому царизму, к самодержавию, к Российской империи можно и не напоминать. Можно говорить, конечно, об односторонности и тенденциозности подобного отношения марксизма к государству, как к продукту исторического развития человеческого общества. Но Геннадий Зюганов впадает в другую крайность. Он призывает полностью пересмотреть все прежние догматические оценки роли и характера Российского государства и Российской империи. «Русский народ всегда стремился иметь сильное государство, – писал Зюганов. – Он как бы нутром чуял, что Россия должна быть именно державой, то есть страной, удерживающей мир от сползания в пучину хаоса и катастроф».
Да, Россия уже с XV века складывалась не только как национальное русское государство, но и как империя. Но этот имперский характер России является, по мнению Зюганова, и ее великим достоинством. «Империя, держава, – говорят нам, – это всевластие чиновничьей бюрократии, удушающей цензуры и отсутствие элементарных свобод. Это насилие над национальными чувствами, презрение к человеческой личности, попрание норм естественного людского общежития. Ложь! Империя – это исторически и геополитически обусловленная форма развития Российского государства. Это чертеж великой державы, обнимающей множество разнообразных племен и народов, связанных единством общей и высшей культуры, сознанием равенства всех перед законом и верховной властью. Россия издревле сознавала себя преемницей и хранительницей имперского наследия. “Москва – Третий Рим” – так предельно сжато означил многовековую преемственность русской государственной идеи инок Филофей еще на рубеже XV–XVI веков»[285].
Но не только формула Филофея восхищает Г. Зюганова. Он неоднократно с похвалой отзывался и о другой знаменитой формуле: «Самодержавие. Православие. Народность», которую выдвинул полтора века назад министр просвещения граф Сергей Уваров. Этого николаевского министра в российской революционно-демократической традиции было принято считать одним из самых реакционных идеологов XIX века. Приведенную выше формулу С. Уваров предлагал положить в основу образования и воспитания российской молодежи. Как известно, Николай I поддержал своего министра. Но и для лидера КПРФ формула графа Уварова кажется в высшей степени актуальной, он называет ее даже «гениальной». «Самодержавие, – поучает Зюганов, – есть принцип государственного устройства, предполагающий полную суверенность и политическую самостоятельность в сочетании с ее осознанными державными целями. Самодержцами стали называть себя великие русские князья именно после того, как Россия окончательно превратилась в независимую от иноземных влияний страну. На долгие столетия самодержавие превратилось в единственно возможный принцип собирания страны, отличающейся исключительным разнообразием»[286]. Примерно так же объяснял Николай I важность и ценность самодержавия Александру Пушкину при их продолжительной беседе в кабинете императора.
Как и следовало ожидать, именно концепция государственного патриотизма в изложении Зюганова встретила наиболее сильную критику со стороны радикалов внутри самой КПРФ. Как можно любить государство? И какое государство? А где же классовый подход к обществу? Где у Зюганова слова о классах рабочих и крестьян, о трудовой интеллигенции, на базе которых и сложилась партия коммунистов, которым она должна служить и которым она должна вернуть власть в России? Не превратится ли КПРФ из авангарда трудового народа России в национал-государственную партию, которую будут поддерживать и новые русские[287]. Однако Г. Зюганов избегает вступать в теоретические дискуссии со своими оппонентами. Он все же заметил, что КПРФ просто обязана стать партией «коммунистов-державников», если она не хочет стать «партией пенсионеров-номенклатурщиков». «Новые коммунисты, – заявлял Зюганов, – отличаются от своих чванливых и косных номенклатурных предшественников. После того как в целях восстановления соборного единства общества они отвергли экстремистские тезисы о классовой борьбе, грозившие народному телу расколами и внутренними конфликтами, был сделан решающий шаг на пути идеологического оздоровления. Главным преимуществом новой идеологической и политической платформы коммунистов, позволяющим уверенно смотреть в будущее, стала их твердая приверженность идеалам социальной справедливости и общественного равенства, глубоко созвучная традиционным ценностям строя народной жизни»[288]. Это был не слишком вразумительный ответ. Но именно такое объединение идеалов равенства и справедливости с идеалами графа С. Уварова Г. Зюганов считает «диалектическим единством взаимной терпимости и конструктивных компромиссов».
Отвергая тезисы о классовой борьбе как экстремистские, Г. Зюганов должен был отвергнуть и все главные тезисы российских большевиком, начиная со времен Гражданской войны, едва не погубившей Россию. Ошибались тогда и красные и белые. «Красные выступили под знаменами классовой борьбы во имя социальной справедливости, противопоставляя социализм и патриотизм. Белые выступили под лозунгами борьбы с большевиками во имя единства и неделимости России. Сейчас, на рубеже третьего тысячелетия, мы можем точно сказать, что противопоставление это ложное, фальшивое и трагическое, ибо социальная справедливость достижима только при сильном государстве, в единой и неделимой России. Но тогда, в пылу бескомпромиссной, кровавой борьбы, оно едва не погубило Россию»[289]. Геннадий Зюганов отмечает все же, что большевики в годы Гражданской войны сделали меньше ошибок, чем белогвардейцы, которые приняли помощь Антанты, помогли интервентам и тем самым «перестали олицетворять идеалы русского патриотизма». Вожди Белого движения даже обещали Западу территориальные уступки в обмен на военную помощь. В этих условиях «большевики оказались единственной реальной патриотической силой, преградившей путь интервентам»[290]. Несомненно, что очень многие оценки событий 1918–1921 годов должны быть пересмотрены историками любых направлений. Однако доводы Г. Зюганова на этот счет представляются не слишком убедительными.
В тесной связи с концепцией особой российской цивилизации и российского государственного патриотизма находится зюгановская концепция особой судьбы и особых достоинств русского народа. Еще со времен дискуссии между славянофилами и западниками, начавшейся более 150 лет тому назад, в кругах российской интеллигенции не утихали споры вокруг «русского вопроса», или «русской идеи». Эта полемика приобрела невиданную ранее остроту и интенсивность после распада Советского Союза и образования нового суверенного государства – Российской Федерации. Свое понимание «русской идеи» должен был высказать, естественно, и Геннадий Зюганов. Его рассуждения на этот счет не слишком оригинальны и носят в основном компилятивный характер.
У Зюганова, кажется, не хватает слов, чтобы охарактеризовать не просто высокие достоинства, но уникальность русского народа и русского национального самосознания. Русские – это не просто великий народ, а народ-идеалист, который «зачастую руководствуется в своей практической деятельности не доводами рассудка, соображениями выгоды или трезвого расчета, а сердечными порывами невероятной силы. Они-то и возводят иной раз Россию к вершинам почти непостижимого самоотвержения, жертвенности, героизма и святости»[291]. У русских людей «небесная душа»[292]. «Русский народ, – по утверждению Зюганова, – возник не только на основе этнической общности древних славянских племен, но и как общность более высокого духовного порядка. Русским народ – это уникальная этнополитическая и духовно-идеологическая общность. Отсюда во многом наша “всечеловечность”, национальная терпимость, отсутствие этнократических тенденций в государственном устройстве, знаменитые качества так и не понятой Западом и поныне “русской души”: милосердие, сострадание, терпение в единении с удивительной стойкостью, мужеством и способностью к самопожертвованию. На протяжении многих столетий русский человек стремится воплотить во всех аспектах своего бытия идеалы святости и сердечной чистоты, универсальные нравственные максимы»[293].
Все это, конечно, приятно читать русскому человеку. Но как-то неудобно перед другими народами Российской Федерации, всего постсоветского пространства, а также другими народами Европы и Азии. Говоря об уникальной духовности русских как нации, не подразумеваем ли мы, что все другие народы суть заурядные и лишенные духовности этнические образования? Говоря о «святости» русского народа, не думаем ли мы, что Бог относится менее благосклонно к другим нациям? Что означают слова Зюганова о «чужебесии» Запада? Когда Зюганов говорит о том, что русский народ не искалечен демоном потребительства, не испорчен «сытым раем», не думает ли он, что бедность нынешней России это великое благо? Заявляя, что русские не могут жить без идеалов, полагает ли он, что все другие народы могут жить без идеалов и святынь? Конечно, Зюганов не обижает прямо ни англичан, ни французов, ни немцев. Он дает оценки лишь некоему абстрактному «западному человеку», который якобы начисто лишен русской духовности, озабочен только собственными чувственными удовольствиями и поэтому неспособен к самоограничению на основе нравственных критериев.
Для многих радикальных националистов быть русским – значит быть им по происхождению, по крови, причем в нескольких поколениях. Для России с ее сложной историей и многонациональностью это опасная и нелепая точка зрения, и Геннадий Зюганов как политик ее отвергает. «Быть русским сегодня, – пишет лидер КПРФ, – значит сердцем ощущать свою причастность к глубокой культуре Отечества, к той неизбывной жажде праведности, готовности на вольную жертву, что на протяжении долгих столетий помогали России выстоять, удивляя мир своим величием, героизмом и долготерпением. Такой путь открыт всякому, независимо от “паспортной” национальности. В основе его лежит не общность крови, а великое духовное братство»[294]. С таким подходом нельзя не согласиться. И тем не менее отдельные высказывания Зюганова дают повод думать, что русские по происхождению и по крови являются для него «более русскими», чем другие. Иначе как объяснить тот факт, что в 1996 году Избирательный фонд кандидата на должность Президента РФ Г. А. Зюганова издал одну из его брошюр под броским заголовком: «Я русский по крови и духу. Беседа на пути к Святыне».
В формировании русского народа и самой «русской идеи» едва ли не главную роль, по Зюганову, играла православная церковь. Только принятие христианства положило начало объединению восточных славян в единый русский народ, в состав которого также вошли нынешние украинцы и белорусы. Даже идея социализма в России оказалась очень близка православным христианским ценностям. «Разве понятие социальной справедливости, – заявляет Зюганов, – не является лишь земной ипостасью небесной истины, гласящей, что перед Богом все равны? <…> Пора нам признать, – писал Зюганов, – что именно Русская православная церковь является исторической опорой и выразителем “русской идеи” в той форме, которая отшлифована десятью веками нашей государственности. Противопоставление науки и религии, сопровождавшееся насилием, не принесло блага никому. Даже самым воинствующим атеистам пора понять, что есть разные формы познания мира.
Каждая из них обладает собственными неповторимыми качествами и свойствами. Искусственное отсечение любой из них невосполнимо обедняет национальную духовность»[295]. «Без высочайшей морали Православия, – замечал Зюганов в другой книге, – невозможно было бы пережить многочисленные тяготы, выпавшие на долю нашего народа. Нельзя не признать очевидного: несмотря на активную борьбу с религией в советские годы, ее не удалось “выветрить” из сознания народа. Зачем же отвергать и бороться с тем, что так бережно хранит народ? Не лучше ли с уважением и пониманием отнестись к вере людей?»[296]
В 2003 году Геннадий Зюганов издал новую книгу «Святая Русь и Кощеево царство». «Кощеево царство» – это, конечно же, враждебные России западные политические центры. Книга Зюганова полна высокопарных фраз о «любви и гармонии», о «святости» России», о ее «мистических озарениях», о «надмирных идеалах веры и любви, милосердия и людского братства». Оппоненты Зюганова среди самих коммунистов обвиняли его в том, что он начал сдавать здесь не только коммунистические, но и просто научные позиции, что он уходит в религию и мистику и даже не упоминает отдельно классы рабочих и крестьян, а также интеллигенцию, которых, казалось бы, должна представлять в политике компартия. Перед парламентскими выборами 2003 года Геннадий Зюганов обратился к Церкви и ко всем православным русским людям с призывом объединить свои усилия с усилиями коммунистов-патриотов. «Борьба с мировым беззаконием, – писал Г. Зюганов, – будет долгой и трудной. И в этой борьбе верующие граждане нашей страны, ее религиозные лидеры и патриотические политики должны идти бой о бок, тесно сотрудничая во имя России, ради ее духовного процветания и державного возрождения. Вместе мы поставим прочные заслоны на пути нравственного растления нашего народа. Вместе мы не позволим втянуть Россию в беззаконие антихристовой глобализации, вернем нашему отечеству его изначальную духовную основу! Вместе мы не допустим создания “электронного концлагеря”, в который втягивает россиян бездарное правительство, вознамерившееся пометить всех нас печатью электронных кодов пресловутого ИНН! Вместе мы остановим духовную агрессию чуждых проповедников и сект против Русского Православия, вернем нашей Церкви ее исконное место главного хранителя народных святынь»[297].
Но в России не только коммунисты, но и многие другие партии обращались к верующим и к иерархам Церкви. И чаще всего эти иерархи оставляли без внимания призывы коммунистических лидеров, включая и Г. Зюганова. Иерей Олег Ступичкин из Оренбургской области писал на этот счет самому Геннадию Зюганову: «Я обращаюсь к Вам после прочтения “Святой Руси и Кощеева царства”. Вы давно пытаетесь найти общие точки соприкосновения и взаимодействия с Церковью. Усилия Ваши не остаются без плода. Но говорить о существенных успехах пока рано. Значительная часть Православного духовенства опасается тесных контактов с Компартией по причине бывших в XX веке невиданных по своим масштабам антицерковных гонений на нее со стороны большевиков. И этот горький опыт “общения” настолько силен и жив в памяти, что пока существует хотя бы теоретическая возможность его повторения, Церковь будет отстраняться от современных коммунистов, ибо она не может и не имеет права дать свои святыни на возможное поругание[298]. Напомнив Зюганову не только о цареубийстве Николая II и его канонизации в лике святого страстотерпца в 2000 году к лику святых мучеников, О. Ступичкин призывал Г. Зюганова более ясно и твердо осудить это преступление, которое коммунисты слишком мягко называют всего лишь «трагической ошибкой», но также отказаться от борьбы с «монархическими симпатиями русских людей, которые являются добровольным выражением религиозных чувств самого народа».
Новая позиция КПРФ в отношении Церкви понятна, хотя она в ряде случаев вела Г. Зюганова к идеализации и российской истории, и роли Церкви в нашей истории. Так, например, Зюганов утверждал, что огромные просторы российской цивилизации «осваивались совсем не так, как это было в Новом Свете. Вперед шли не с мечом, а с крестом»[299]. Это утверждение ошибочно. Продвигаясь на восток и на юг, русские не уничтожали жившие там другие народности, а включали их в состав империи. Но они шли вперед и с мечом и с крестом. А нередко и с одним лишь мечом.
В рассуждениях о «русской идее», как и в концепции «российской цивилизации», которая была создана главным образом усилиями русской нации, Геннадий Зюганов к русскому народу относит, как правило, и народы украинский и белорусский. По большому счету это одна трехславянская нация с единой культурой и цивилизацией, с единой историей и экономикой. Зюганов осуждает разрушение Советского Союза, который стал преемником Российской империи. Но это единство народов обязательно будет восстановлено, и на постсоветском пространстве будет снова существовать «Великая Россия», а не нынешняя Российская Федерация. «Что мы имеем в виду, говоря о “Великой России”? – писал Г. Зюганов. – Я понимаю под этими словами Российское государство, безусловно включающее в себя все территории, на которых компактно проживает русское или русскоговорящее население; государство, основавшееся на нерасторжимом братском союзе великороссов, малороссов и белорусов, а также всех племен и народностей, добровольно желающих присоединиться к такому союзу. Не думаю, что его границы будут существенно отличаться от границ СССР»[300]. «Неизбежность воссоздания очередной державной формы тысячелетней российской цивилизации не вызывает сомнении, – утверждал Г. Зюганов в своей новой книге, вышедшей в свет осенью 2001 года. – Более того, уже сейчас с высокой степенью вероятности можно определить ее некоторые ключевые характеристики. Ядро нового союза составит прочное двухсотмиллионное единство трех ветвей великого русского народа, к которому смогут присоединиться все, кто готов связать свою судьбу с судьбой России. Ведь сколько желчи и сарказма выплеснули в свое время ненавистники русского народа, высмеивая и пороча его роль “старшего брата” в единой семье наших народов! И что же? Прошло десять лет, и теперь уже вполне очевидно: “старший брат возвращается”. Ибо без русского национального возрождения невозможно ни экономическое, ни политическое, ни духовное возрождение большинства “постсоветских государств”, ни их гармоничное вхождение в глобальный мир нового века»[301]. Интеграция на постсоветском пространстве действительно происходит, принимая все более масштабные формы. Русский народ в этой части мира является самым большим народом, и он располагает поэтому самыми большими возможностями. Но «большой» и «старший» – это не одно и то же.
Печать КПРФ, и в том числе газеты, в редакционную коллегию которых входил или входит Геннадий Зюганов, были полны в последние 10 лет статей и материалов, восхваляющих и прославляющих Сталина. Нередкими были здесь и прямые фальсификации. Г. Зюганов против этого не возражал, хотя в своих собственных статьях и книгах он отзывается о Сталине более сдержанно и осторожно. Он продолжает и в данном случае свою линию – не надо осложнять отношений между патриотами из-за различных оценок прошлых событий. Видимо, поэтому Зюганов ничего не говорит о Хрущеве и Брежневе. У самого Зюганова, родившегося в 1944 году в одной из деревень Орловской области, нет личных переживаний, связанных с временами сталинизма. «Я рос после войны, – говорил Зюганов, – и в мое время репрессий не было». Конечно, массовые репрессии были и после войны. Можно вспомнить о судьбе вернувшихся в СССР военнопленных и перемещенных лиц. Просто все эти трагедии обошли стороной семью Г. Зюганова. Лидер КПРФ достаточно хорошо знает о преступлениях сталинского режима в 20-е и 30-е годы и относится к ним негативно. «Партия, – писал он, – осудила эти репрессии еще в 1956 году. Было у нас все. Душили предпринимателей, рушили храмы и усадьбы, разгоняли интеллигенцию, выкапывали мощи святых, объявляли врагами целые народы. Теперь вот реабилитируем, каемся, но одновременно и создаем новых врагов». «Поднимите газеты 30-х годов – не созвучны ли иные аргументы, тон, нетерпимость, нотки подстрекательства газетам 90-х годов?» «Ситуация сегодня напоминает канун 37-го года, когда в соперничество бонапартистских группировок был втянут весь народ и рекой лилась кровь лучших и талантливейших сыновей России». «Мы прошли в XX веке через горнило Гражданской войны и репрессий, удушающих идеологических догм и духовного геноцида».
Это цитаты из разных статей и интервью Г. Зюганова разных лет. Он предпочитает в этих статьях вообще не называть имени Сталина. Когда же он все-таки говорит о Сталине, то старается провести резкое различие между Сталиным 20—30-х годов, когда он был по преимуществу большевиком и интернационалистом, и Сталиным в 40-е годы, когда он стал действовать как патриот и державник, примирился с церковью и отмечал величие русского народа «первого среди равных». По мнению Зюганова, Сталину не хватило каких-либо пяти-семи лет жизни, чтобы сделать свою «идеологическую перестройку» необратимой и обеспечить восстановление необоснованно прерванной российской духовной и государственной традиции. Но с этим трудно согласиться, если внимательно оценить главные направления сталинской политики в 1945–1953 годах. Сталин не ставил перед собой, перед партией и перед страной тех задач и целей, которые сегодня приписывает ему Г. Зюганов.
Обращаясь к истории СССР и КПСС, Геннадий Зюганов не может не видеть в нашем прошлом очень большого количества самых темных страниц – еще со времен Гражданской войны в коллективизации. Он не может игнорировать и тех документов и неоспоримых фактов, которые стали известны всем нам в последние 10–15 лет и которые никак не красят ни Советское государство, ни Коммунистическую партию, идейными и политическими преемниками которых объявляют себя Г. Зюганов и его сторонники. Из этого трудного для лидера КПРФ положения Зюганов пытается выйти не слишком убедительным образом. Еще в своем большом выступлении в Конституционном суде в 1992 году Г. Зюганов пытался отвергнуть критику в адрес КПСС с помощью весьма странной концепции существования в КПСС двух разных партий. Но и позднее он неоднократно повторял эту же концепцию, хотя и в разных редакциях. «На всем протяжении советского периода истории, – заявлял Зюганов, – в СССР была не одна, а две партии, и между ними шла упорная, ни на миг не затихавшая борьба. То, что формально они были объединены в рамках единой организации, не меняет сути дела, ибо они имели разные идеологии, разные цели, разные политические и национальные приоритеты. К первой партии принадлежали Шолохов и Королев, Жуков и Гагарин, Курчатов и Стаханов. В нее входила и большая часть рядовых управленцев и партаппаратчиков, безотказно тянувших свою лямку в тяжелейшие для страны дни. И самое главное, именно в эту партию тысячами вступали бойцы на фронтах Великой Отечественной войны, именно к ней принадлежали миллионы тружеников-патриотов, своим героическим трудом превративших страну из пепелища в величайшую державу мира. Для всех них СССР, как исторический наследник России, был Отчизной любимой и близкой – одним словом, нашей страной. Преемниками этой партии мы себя и признаем.
Но была в СССР и другая партия. Численно она не шла ни в какое сравнение с первой, но ее политический вес и влияние в высших эшелонах власти были непропорционально огромными, часто решающими. В нее входили те, для которых “эта страна” и “эти люди” были всего лишь ареной для реализации своих непомерных тщеславных амбиций и властолюбивых вожделений, полигоном для авантюрных социальных экспериментов. Это партия Троцкого и Кагановича, Берии и Мехлиса, Горбачева и Ельцина, Яковлева и Шеварднадзе. С этой партией мы не желаем иметь ничего общего»[302]. Неубедительность подобной концепции очевидна.
Известно, что еще до революции в партии большевиков существовала более узкая организация профессиональных революционеров, которая возвышалась над массой рядовых членов партии. Такое построение Ленин считал частью своей концепции «партии нового типа». Но и после прихода большевиков к власти это разделение сохранилось. В КПСС образовался аппарат профессиональных партийных руководителей («номенклатура»), который возвышался над массой рядовых членов партии. Но Геннадий Зюганов вел речь в своей теории «двух партий в КПСС» не о разделении партии на аппарат и партийную массу. Ведь большая часть нынешних лидеров КПРФ вышла как раз из партийного аппарата, они принадлежали сами к бывшей номенклатуре КПСС. Г. Зюганов проводит свое разделение по-другому: хорошие и честные коммунисты – это одна КПСС, а плохие и запятнанные преступлениями коммунисты – это другая КПСС. Зюганов при этом не хочет уточнять, к какой части партии следует относить ее создателей – Ленина и Сталина, не упоминает он также имен Хрущева и Брежнева. По мнению Зюганова, новая КПРФ является преемницей только «хорошей» КПСС, тогда как «плохая» КПСС дала большую часть людей в ближайшее окружение Б. Ельцина и в новые государственные структуры постсоветской России. Зюгановская концепция двух партий и КПСС, «хорошей» и «плохой», вошла и в Программу КПРФ. В этом документе можно прочесть, что в 1992–1994 годах произошло окончательное размежевание между двумя частями бывшей КПСС, и в новую компартию Российской Федерации вошли только «здоровые» силы из бывшей КПСС. Такая концепция очень удобна, чтобы уйти от критики за все прошлые ошибки и преступления лидеров СССР и КПСС. Но эта концепция слишком примитивна и неубедительна.
В самое последнее время Геннадий Зюганов стал противопоставлять фигуру Сталина не только Б. Ельцину и М. Горбачеву, но и президенту России В. Путину. 21 декабря 2001 года после традиционного возложения венков на могилу И. В. Сталина у Кремлевской стены Г. Зюганов сделал специальное заявление. «Особенно, по-новому, – сказал лидер КПРФ, – смотрится фигура и наследие Сталина в сегодняшних условиях, когда в США пришла к власти партия войны Джорджа Буша. Эта партия Буша стремится выстроить весь мир в шеренгу и скомандовать: “направо”, чтобы все страны мира обслуживали “золотой миллиард” и транснациональные корпорации. Однако российские руководители пошли на поводу у Буша. Поэтому на фоне серости и пошлости, что захлестнули нашу страну, на фоне бездарей, которые сегодня разворовывают и уничтожают нашу тысячелетнюю державу, историческая фигура И. В. Сталина выглядит еще более значимой»[303].
Несмотря на призывы, почтить память Сталина в этот день пришло всего несколько сот жителей Москвы и других городов. В умах и в памяти большей части российских граждан фигура Сталина выглядит иначе, чем в уме и памяти Геннадия Зюганова.
Геннадий Зюганов не упускает случая сказать о своей приверженности идеям социализма. Он заявлял еще в 1994 году: «Я сторонник ясных представлений. Сердцевиной национальных целей в России будут идеи братства, справедливости, гуманизма, российской духовности и державности. Это полностью соответствует социалистическим идеалам»[304].
Говоря о социализме, Г. Зюганов обычно не ссылается ни на Маркса, ни на Ленина. Он не пытается анализировать развитие социалистической мысли в прошедшие два-три века, но лишь иногда замечает мимоходом о необходимости в КПРФ «отрешиться от представлений столетней или двухсотлетней давности и отказаться от той непримиримой коммунистической ортодоксии, благодаря которой была законсервирована изжившая себя догматика, заблокировавшая развитие созидательных возможностей и потенциала научного социализма»[305].
Г. Зюганов справедливо полагает, что без социалистической идеи, без социализации жизни, то есть без установления примата общественных интересов нельзя найти выход из труднейших ситуаций как в России, так и во всем мире. Без этого страна и планета обречены»[306]. Г. Зюганов подчеркивает при этом, что он далек от апологии той модели социализма, которая развивалась в недавнем прошлом в Советском Союзе. В России необходимо создать новую концепцию социализма и внести, таким образом, новый вклад в теорию социализма. Мы должны, как заявлял Зюганов, «обрисовать новый экономический и социальный облик социализма – социализма XXI века, основанного на постиндустриальных информационных технологиях и на новых моделях производства и потребления». В самой краткой форме свои пожелания на этот счет Г. Зюганов выразил в форме лозунга: «Мы идем не назад к социализму, а вперед к социализму»[307].
Частью такого нового социализма Г. Зюганов считает и ту концепцию устойчивого развития человеческого общества, которая в последние 10–15 лет разрабатывалась разными группами западных ученых и активно обсуждалась еще в 1992 году на большой мировой конференции по проблемам устойчивого общества в Рио-де-Жанейро. Эта концепция исходит из убеждения в том, что ресурсы и возможности природы ограничены и уже по большей части задействованы в экономике. Человечество начинает уничтожать сегодня природную основу своего собственного существования. Поэтому нужно изменить характер развития общества и поставить под контроль использование мировых природных ресурсов. Концепция устойчивого развития не ставит напрямую вопроса – капитализм или социализм? Она объединяет сравнительно новые дисциплины, такие как экология, демография, футурология и другие. Но многие ученые с левыми взглядами стремятся использовать концепцию устойчивого развития для обоснования своих социалистических убеждений, ибо, по их мнению, только социализм способен разумно сочетать интересы отдельных личностей, отдельных стран и всего человечества.
В России наиболее активным популяризатором данной концепции был недавно умерший академик Валентин Коптюг, химик по специальности, вице-президент РАН, председатель Сибирского отделения РАН и в то же время член ЦК КПРФ. Некоторые из союзников Геннадия Зюганова из числа радикальных русских националистов решительно выступали против взглядов В. Коптюга и критиковали «глобалистов» из Новосибирска. Для реализации идей Коптюга нужно усиливать и укреплять органы мирового регулирования и контроля, а это шаг в сторону создания Мирового правительства, в котором будут доминировать богатые страны. «Устойчивое развитие – это капкан для России», – писала газета «Завтра»[308].
Но Геннадий Зюганов придерживался иного мнения. Он писал: «Разрешение всего комплекса проблем, стоящих сегодня перед человечеством, невозможно при превращении западного потребительского общества в глобальную модель развития. Капиталистическая форма прогресса подошла к пределу своих возможностей. Необходимо изменение модели производства и потребления и переориентация общего вектора научного и технологического прогресса. Совокупность направленных на достижение этих целей идей и разработок, ведущихся во многих странах мира, получила общепринятое наименование концепции “устойчивого развития”. И каковы бы ни были конкретные технические и организационные подробности этой концепции, ее социальное содержание, а также всемирно-историческую миссию ее реализации мы связываем с социализмом и коммунизмом в их современном, вытекающем из насущных объективных потребностей мирового развития понимании»[309].
В некотором противоречии к этому утверждению Г. Зюганова находится его собственная концепция «русского социализма». Когда в Китае говорят о «социализме с китайской спецификой», когда во Франции говорят о «французской модели социализма», то этим определениям социализма не придается никакого этнического характера; речь идет не о нациях, а о странах – Китае и Франции. Но Геннадий Зюганов подчеркивает в своем определении его этническую составляющую; он говорит обычно не о российском, а именно о «русском» социализме. «Что мы можем противопоставить, – писал Г. Зюганов, – современному неофашизму, его фальшивым ценностям и идеологическим мифам? Российское общество может и должно противопоставить космополитизму пламенный патриотизм, безликой унификации “общечеловеков” – вековую российскую самобытность, эгоистическому индивидуализму – наш коллективизм и соборность, русофобии – крепкую дружбу народов, антикоммунизму – воплощенную в жизнь социальную справедливость, культу потребления – высокую духовность. Все эти идеалы гармонично совмещает в себе концепция русского социализма, сочетающая традиционные, тысячелетние отечественные святыни с лучшими достижениями советской эпохи»[310]. Еще через полтора года Г. Зюганов заявлял: «Мы хотим, чтобы новый уклад, который пытаются создать и насадить и России, усвоился и формулу национальных интересов. Россия пропитана социальным идеалом. Россия – исконно социалистическая держава. Выстраивание новой формулы русского многоукладного социализма – предмет наших неусыпных бдений»[311].
Для обоснования своей концепции социализма Г. Зюганов обращается не к анализу классовых противоречий современного российского или западного общества, а к самым древним, чисто русским традициям, к ценностям православия или просто к понятиям русской мечты и русской правды. «Русский социализм – это русское будущее, русская мечта, русская идея, это свод накопленных в недрах нашей истории представлений о том, каким должно быть государство. Идея русского социализма связана с представлением о том, что в недрах нашего огромного континента, населенного множеством народов и множеством сословий, живущих каждый своей отдельной региональной жизнью, должны господствовать справедливость, правда, свобода вероисповедания, благоденствие. Власть в России должна быть нейтралистской, мудрой, проверенной высшими принципами гуманистического сознания»[312]. Но все это не обоснование для переустройства общества на социалистических началах, а простой набор громких слов и громких фраз. У понятий «правда», «благоденствие», «справедливость», мудрость» очень много различных толкований.
Геннадий Зюганов не отрицает, конечно, ни классов, ни классовой борьбы, но он явно отвергает прежнее требование марксизма – рассматривать все проблемы общественной жизни с точки зрения классовых интересов и классовой борьбы. Г. Зюганов не приемлет такого марксизма, на знамени которого написано, что «пролетарии не имеют отечества». При этом Зюганов не вступает в дискуссию с ортодоксами, он просто отмахивается от них. «Отстоять Россию, спасти народ от геноцида, – заявляет Зюганов, – куда важнее, чем сохранить свою идеологическую невинность»[313]. Однако лидер КПРФ подчас не замечает, что он просто заменяет одну ортодоксию другой, подчас не менее ошибочной.
Геннадий Зюганов не упускает возможности упрекнуть западных социал-демократов в «отсталости» и «оппортунизме», хотя он признает тот факт, что коммунисты и социал-демократы выросли из общего корня и окончательно разделились только к началу 20-х годов XX века. По мнению Зюганова, социал-демократы западных стран уже перестали быть социалистами и они очень плохо защищают общие для социалистов и коммунистов идеалы социальной справедливости. Г. Зюганов отказывается признать немалые исторические достижения социал-демократов, которые и сегодня сохраняют власть и влияние в большинстве стран Западной и Восточной Европы. За последние 80–90 лет западные социал-демократы далеко ушли от своих первоначальных идеалов и стали скорее либералами, чем социалистами. Они не защитники интересов рабочего класса, а посредники между трудящимися и капиталистами. По мнению Г. Зюганова, европейская социал-демократия переживает глубокий кризис, и для России социал-демократическая идеология не подходит. Даже в тех случаях, когда Г. Зюганову и приходилось признавать, что у социал-демократов было немало полезного, он тут же замечал, что все это было полезным продуктом для Западной Европы, но не для России. Он утверждал даже, что «современная КПРФ уже впитала все самое лучшее из коммунистического движения, а также из опыта социал-демократических, социалистических и национально-освободительных партия и движений»[314]. Так что учиться ей больше не у кого, и она должна идти своим путем. Российские коммунисты могли бы даже создать новый интернационал и повести других к борьбе за новое мироустройство[315].
С другой стороны, оппоненты Геннадия Зюганова часто упрекают его в том, что в своих выступлениях перед западными аудиториями он выступает обычно как законопослушный социал-демократ, уповающий на мирные парламентские методы политической борьбы, тогда как в российских аудиториях он чаще всего выступает как радикальный националист. Эти упреки далеко не всегда справедливы, так как в идеологии Зюганова находят место не только националистические, но и социал-демократические концепции. Социал-демократизм Г. Зюганова проявляется в первую очередь в отказе использования в принципе революционного насилия, от диктатуры пролетариата и всякой иной диктатуры, от самой революции, как ее понимали все марксисты. Г. Зюганов многократно заявлял, что «Россия исчерпала свой лимит на революции», что «любая диктатура, пролетарская, дворянская, буржуазная, – бесперспективна». «Первое, от чего мы отказываемся, – заявлял Зюганов, – это от революционного способа решения проблем. Ситуация в стране, технологические режимы, обилие особо опасных производств и взрывчатых веществ не дают возможности ни одной партии утверждать свое господство революционными методами. Это была бы авантюра, которая закончилась бы бедой»[316]. Подобные высказывания вызывали протесты со стороны многих ортодоксов и коммунистических теоретиков, заявлявших, что революции могут быть и мирными. Г. Зюганов не стал вступать на этот счет в полемику, но начал изменять терминологию, заменяя понятие «революции» понятием «гражданская война».
В своих программных выступлениях Г. Зюганов защищает принципы многоукладной экономики и политического плюрализма. «Мы считаем, – заявлял лидер КПРФ, – что господство только одной государственной собственности в СССР привело к застою, экономическому параличу и в прежнем виде неприемлемо. Признавая авторитет и примат государственной и коллективной собственности, мы, тем не менее, считаем, что многоукладная экономика – это реальность, и из этого исходим. КПСС была в прошлом по своей сути не партией, а государственно-образующей, управляющей структурой и лишь в трудовых коллективах напоминала партию. Но ее сожрала монополия на власть и на истину. Мы в данном случае признаем необходимость плюралистической политической системы и будем доказывать свои приоритеты путем интеллектуально-организаторской деятельности»[317]. В своей книге «Идеология государственного патриотизма» Г. Зюганов сформулировал свои главные «мировоззренческие конструкции» следующим образом: «Основой для ведения плодотворной дискуссии по обновлению мировоззренческих основ является:
– утверждение плюрализма в социально-философской сфере;
– признание равноправия за различными идейно-политическими учениями и доктринами, кроме тех, которые преследуют человеконенавистнические и антигуманные цели;
– приоритет терпимости над конфронтационностью при сопоставлении различных, в том числе и диаметрально противоположных точек зрения;
– открытость к восприятию наиболее ценных, с позиции глубины и обоснованности анализа, перспектив общественного развития, философско-политических новаций»[318].
Хотя в Уставе КПРФ нет пункта о допустимости внутри партии разного рода течений и фракций, фактически такие фракции и течения в КПРФ были, и их полемика до определенного времени происходила достаточно спокойно и открыто, если, конечно, вопрос не ставился о полной замене как политики, так и руководства КПРФ. В этой партии и сегодня есть и «левые» и «правые» группы. Некоторые из них оспаривают концепции и Зюганова. Зюганов редко вступает в полемику со своими оппонентами внутри партии, но и не ведет с ними «беспощадной» борьбы, как это было принято среди большевиков, Геннадий Зюганов почти образцовый парламентарий и готов к разумным компромиссам. Самыми радикальными методами, о которых он говорил в 1996 и в 1998 годах, были призывы к всеобщей стачке для давления на режим Ельцина. Но никто в рабочих коллективах не откликнулся на такие призывы КПРФ. Мы видим, таким образом, что главной причиной социал-демократизма КПРФ и ее лидера является не наличие и среде трудящихся так называемой рабочей аристократии, а тяжелая усталость народа от радикальных методов прошедших десятилетий, которые принесли стране и народу одни невзгоды и разочарования. Показательно, что сам Зюганов упорно отказывался называть себя социал-демократом. Напротив, он решительно заявлял, что он не социал-демократ и что «идеология и практика социал-демократии не имеет опоры и будущего в России»[319].
Большое место в идеологии Г. Зюганова занимают рассуждения на темы так называемой геополитики – об особом географическом положении России, о ее месте на евразийском пространстве, о двух непрерывно конкурирующих между собой подходах к освоению земного пространства – «морскому и континентальному», о географических ритмах, которыми живет каждый государственный организм, организующий свое пространство и т. п. В одной из своих последних статей Г. Зюганов называет Евразию «сердцем мира», а Россию, соответственно, главной частью этого евразийского пространства[320].
Как известно, марксизм относился к геополитике как к одной из лженаук. В последнем издании Большой советской энциклопедии на этот счет можно прочесть: «Геополитика – буржуазная, реакционная концепция, использующая извращенно истолкованные данные физической и экономической географии для обоснования и пропаганды агрессивной политики империалистических государств»[321]. Особое негодование в советских изданиях вызывали работы основателя германской «геополитики» генерала Карла Хаусхофера, тесно связанного с верхушкой гитлеровской партии. Однако Г. Зюганов ссылается в своих геополитических изысканиях и на Хаусхофера. С не меньшим негодованием в российских изданиях встречают также работы американского политика и геополитика Збигнева Бжезинского.
В любом случае геополитика – это прикладная дисциплина, в которой политики гораздо больше, чем географии. В нынешней России наиболее авторитетным геополитиком в левых и националистических кругах считается Александр Дугин, с мнением и с концепциями которого Г. Зюганов соглашается почти полностью. Центральной идеей этой дугинско-зюгановской геополитики является концепция, рассматривающая Запад как врага России. «С точки зрения геополитики, – заявлял А. Дугин, – существует несмываемое противоречие между двумя типами цивилизаций. Первый тип цивилизации – евразийский, второй – атлантистский. И между ними происходит постоянный конфликт. Центром евразийской цивилизации сейчас является Россия, а центром атлантистской – США. Таким образом, борьба Востока и Запада неизбежна и объективна, вне зависимости от того, какие режимы будут в них господствовать – демократические, коммунистические, националистические или монархические»[322]. Г. Зюганов также нигде и никогда не говорил о сходстве и родстве культур Европы и России, об их общих христианских корнях и ценностях. Западные страны – это вообще не пример для России, даже если они и достигли значительных успехов в экономическом и научно-техническом отношениях, в решении социальных проблем, в образовании и здравоохранении, в контроле за деятельностью монополий. Конечно, следует перенимать и использовать все полезное, что было создано в рамках западной цивилизации. Но нельзя забывать, что богатые страны Запада – это по преимуществу враг России, это противник идеологический, экономический и геополитический, то есть вечный.
Сотрудничество с Западом возможно только на определенных условиях и в определенных границах. Российские политики должны хорошо знать те скрытые пружины и рычаги, с помощью которых управляются все главные страны Запада. По мнению Зюганова, западная демократия – это во многих отношениях только ширма, которая прикрывает истинные силы влияния и власти. В полном противоречии с реальностями западного мира Г. Зюганов убежден, что все главные политики Запада руководствуются не национальными интересами Франции, Англии, Германии или США, а какими-то другими интересами. «На мировоззрение, культуру и идеологию западного мира, – утверждает Зюганов, – все более ощутимое воздействие начинает оказывать иудейское рассеяние, влияние которого постоянно возрастает. Еврейская диаспора, традиционно контролировавшая финансовую жизнь континента, по мере развития своего “рынка” становится своего рода держателем “контрольного пакета акций” всей хозяйственно-экономической системы западной цивилизации. Мотивы особого избранничества, “высшего предназначения” для руководства миром и собственной исключительности – столь свойственные религиозным верованиям иудеев – начинают оказывать существенное влияние на западное самосознание. В этих условиях особое значение приобретает славянская цивилизация»[323].
Эти высказывания лидера КПРФ часто цитируют российские демократические газеты, особенно во время разного рода избирательных кампаний. Силу и влияние еврейской диаспоры и еврейского капитала в западных странах нет необходимости доказывать. Но эта диаспора очень далека от того, чтобы стать «держателем контрольного пакета акций» и в США, и в других странах Запада. Такая цель для нее недостижима, и вряд ли она вообще существует в кругах этой диаспоры.
Самая странная и малопонятная часть идеологии Геннадия Зюганова – это его концепция «мондиализма» и «мировой закулисы», особых глубоко законспирированных тайных структур, которые якобы руководят и направляют западную экспансию на восток – против России и Китая. Здесь вообще ничего не надо доказывать и можно дать простор своей политической и националистической фантазии.
Так, например, говоря о причинах распада СССР и поражения КПСС, Г. Зюганов почти ничего не говорит о тех глубоких внутренних противоречиях советского общества и многонационального государства, которые, постепенно нарастая, привели страну к распаду. Нет, Советский Союз был планомерно разрушен мондиалистскими силами, которые применили секретное оружие, соединяющее новейшие информационные, психологические и иные технологии. Именно «это оружие-невидимка злонамеренно организовало наше сознание, подавило нашу волю и направило наше общество по ложному пути. Используя знание народных чаяний, представлений и ожиданий, питаясь болью и состраданием народа, зарубежные социальные инженеры смогли создать на Востоке острейшие кризисы»[324]. Да, конечно, Г. Зюганов и сегодня решительно критикует деятельность М. Горбачева, который насаждал «порочные или даже преступные методы руководства страной и партией». Но Горбачев был простой марионеткой «мондиалистских сил», их «агентом влияния». Эту работу Горбачева по разрушению России продолжил Ельцин с его кликой, «бессовестный, беспринципный и предательский режим политиканов и рвачей, утвердившийся на обломках Советской империи». И все же главной причиной поражения России являлась деятельность «мировой закулисы», некоего «мирового дирижера», у которого даже коммунисты и «на заре своего существования», и в 80-е годы «оказались верными союзниками»[325]. «“Мировая закулиса”, – утверждал Зюганов, – приступила сегодня к решительным действиям по формированию жесткой, централизованной системы принудительного управления развитием человеческой цивилизации. Этот план представляет собой явление комплексное и разностороннее. Подыскивая ему исторические аналогии, нельзя не признать, что по сути это – всемирный мессианский, эсхатологический религиозный проект, по своим масштабам, степени продуманности и основательности подготовки далеко превосходящий известные в истории формы планетарных утопий, будь то римский империализм времен Тиберия и Диоклетиана, халифат Аббасидов, движение протестантов-фундаменталистов в Европе или троцкистские грезы о мировой революции. Сами идеологи мондиализма убеждены, что речь идет о скором приходе в мир мессии, который утвердит на земле законы совершенной религии и явится основанием “золотого века” человечества, который будет протекать под управлением Мирового сверхправительства»[326].
Как можно спорить с подобного рода утверждениями, которые, используя немалое число реальных фактов и тенденций, гиперболизируют их, доводя до абсурда? Примерно таким же образом американские ортодоксы и фундаменталисты могли писать о «советской закулисе», о «заговоре Коминтерна», о тайных планах «коммунистического Политбюро» – по уничтожению Америки. Разве не говорил Никита Хрущев во время своего первого визита в США, что «социализм похоронит капитализм», даже «закопает Америку»? Разве не устанавливал тот же Хрущев на Кубе ракеты с ядерными боеголовками? Да, конечно, трудно спорить с Зюгановым, когда он говорит, что именно в США разрабатывалась стратегия и тактика холодной войны против СССР и других стран социализма. Именно в США планировалось военное противостояние с Советским Союзом и проводилась разорительная для нас гонка вооружений. Здесь же шла подготовка и разнообразных акций идеологический и психологической войны с Россией и СССР, для чего были задействованы немалые силы и средства, как материальные, так и интеллектуальные.
Г. Зюганов не так далек от истины, когда он пишет, что на Западе «были не только сформулированы основные концептуальные положения, касающиеся разрушения СССР», но что эти положения «были заряжены в сотни исследовательских учреждений, в соответствующие программы»[327]. Во время своей работы в Идеологическом отделе ЦК КПСС Г. Зюганов мог познакомиться на этот счет с немалым количеством документов и фактов. Это ведь американский президент Рональд Рейган называл СССР «империей зла» и заявлял, как бы отвечая Хрущеву, что западный мир не просто будет сдерживать коммунизм, но и переживет его, что Запад не только пригвоздит коммунизм к позорному столбу, но и избавится от него.
Но ведь борьба в те годы была взаимной, и советская пропаганда рисовала нам те же картины, хотя и с обратным знаком. Ответственность за холодную войну, за гонку вооружений, за напряженность международных отношений лежала не только на политике Запада, но и Востока. В настоящее время можно было бы отойти от подобного рода риторики времен 50—60-х годов. Однако в эту картину мира, которую нам представляли десятилетиями как борьбу сил прогресса и социализма против сил загнивающего империализма, Геннадий Зюганов пытается внести новые пугающие краски. Оказывается, ведя борьбу против Советской России в недавнем прошлом и против относительно демократической России в настоящем, Соединенные Штаты никогда не были вполне самостоятельны в своей политике и решениях. «Приглядитесь повнимательнее, – направлял наш взгляд Зюганов, – Америка – это ведь вообще не государство, а безмерно разросшаяся торгово-промышленная корпорация. Как таковая она не имеет своих национальных интересов, маскируя под этим термином вожделения международной финансовой олигархии, в руках которой политическая, военная и экономическая мощь Америки служит просто-напросто орудием достижения их корыстных клановых интересов и целей. Космополитическая элита международного капитала – вот настоящий закулисный дирижер русской смуты»[328].
Впрочем, Г. Зюганов не останавливается даже на этом весьма спорном положении. В конце концов, Соединенные Штаты с их космополитической элитой существуют не более 250 лет, еще меньше лет жизни насчитывают транснациональные промышленные и финансовые корпорации. А между тем какая-то древняя «мировая закулиса» ведет борьбу за уничтожение России вот уже тысячу лет. Приглядитесь еще внимательнее, – заверяет нас Г. Зюганов, – и вы увидите, что даже финансовые и промышленные транснациональные корпорации являются «всего лишь, послушными ретрансляторами агрессивной и непримиримой антирусской политики», идущей еще из глубины веков. «Эта маниакальная идея об уничтожении России, – разъясняет нам Зюганов, – имеет давнюю историю, тесно связанную с развитием тайных политических обществ, религиозных сект и мистических вероучений. Но только к концу XX века эта идея получила принципиальную возможность практической реализации в результате достижений научно-технического прогресса и объективных процессов глобальной экономической интеграции. Лишь осознание этого тревожного факта способно придать целенаправленность и ясность деятельности патриотического движении по возрождению национально-осмысленной российской государственности»[329].
Но какая же ясность может возникнуть в борьбе с мистическими вероучениями и тайными религиозными сектами?
Подводя итог своим идеологическим изысканиям, Геннадий Зюганов не слишком высоко оценивает свою идеологическую концепцию. «Проблема нашего движения, – писал Зюганов в одной из своих программных статей, – состоит в том, что мы, становясь все более общенародным, общенациональным явлением, не в состоянии пока выработать той единой идеологической формулы, которая вобрала бы все идеологические оттенки патриотизма и была бы принята как обитателями вымерзающих поселков Приморья и Севера, так и в кругах респектабельных бизнесменов, отдающих нашему движению свой ресурс. Эту идеологическую формулу находили все активные движения сопротивления многих стран мира. Найдем ее и мы. Конечно, она связана с надсословным, надклассовым, общенациональным символом. Но здесь нельзя допустить, чтобы в этой формуле растворились и потеряли свои очертания драгоценные для нас социалистические знаки и тенденции. Все поколения, весь народ России приходит к одному заключению: жизнь такая, что наступила в стране, невозможна. Она находится за пределами терпения, за пределами здравого смысла. Она должна быть преодолена. Народ хочет знать, что его ждет. Он хочет услышать простое, искреннее, необманное слово, которое вдохновляло бы его на труды, на любовь, на творчество во имя Родины. Слово, которое соединило бы его вновь в нераздельное целое, обеспечило стране благополучие, покой, безопасность границ, осветило бы осмысленно завтрашний день, поставило бы великую грядущую цель. Это ожидание обращено к новой власти в Кремле. Но в не меньшей, а может быть, в большей степени оно обращено к нам, патриотическим силам, которые в эти страшные годы всегда были с народом»[330].
Геннадий Зюганов здесь ошибается. Народ ждет сегодня и от новой власти и от оппозиции не слова, а дела, и будет судить и власть и оппозицию по их делам. В тоталитарном обществе, в котором мы жили много десятилетий, в особой цене было правдивое слово. Но в условиях почти тотальной демократии мы все устали от непрерывного производства слов и речей. Сегодня судьбу страны могут решать только дела. И только благодаря их реальной деятельности может возникнуть и новая национальная идея, и новая социалистическая идеология.