Институт заканчивался. Благословенное, безответственное время. В феврале друзья защищали дипломы.
У Антона диплом был необычный, новаторский. Руководителем проекта стала Эвелина Станиславовна. Все эти годы, начиная с момента, как они с Киркой нашли тетрадь ее былого возлюбленного, она взяла над Тошей шефство. А он – разрабатывал тему, которую начал, да не довел до конца по независящим от него причинам Константин Порядин.
Сперва, основываясь на чертежах в тетрадке, он написал курсовой: проект излучателя. В следующем семестре проанализировал опыты на животных, которые проводил в конце тридцатых Порядин: что получалось у него, что нет и почему не могло в те времена получиться. Они с Эвелиной написали статью для научного журнала. О Порядине и старой тетради упоминали глухо. О репрессиях тогда вслух не говорили, поэтому соавторы ограничились экивоком: «Исследования по данной тематике проводились в 30-е годы в СССР К. Порядиным, однако доведены до конца не были».
В качестве диплома Антон – единственный, наверное, на всем курсе, а то и в институте – собрался представить готовый работающий прибор, излучатель.
Создать его в теории, начертить на ватманских листах двадцать второго формата оказалось довольно просто – в сравнении с теми мытарствами, которые Рябинский испытал, воспроизводя изделие в натуре. Царила социалистическая экономика, и создавать из воздуха нечто, не предусмотренное в народно-хозяйственных планах, оказалось адски сложно. Какие-то лампы и выпрямители, какие только были, Антон покупал в магазинах радиотоваров и у «жучков» на радиорынках. Но требовалось и то, чего не достанешь за любые деньги. И тут ему (вероятно, с подачи Эвелины Станиславовны) помогла Люба и ее новый муж.
Вскоре после памятного последнего утра в квартире на Войковской Любовь сама вдруг позвонила ему домой. Он, услышав ее голос, сначала раскрылился, однако тут же потух, потому что девушка спросила: «Напомни мне твой домашний адрес, хочу прислать приглашение на свадьбу». Он не нашел ничего умнее, чем бросить: «Меня одного зовешь? С девушкой можно прийти?»
– С кем хочешь. Хоть с другом. В приглашении будет написано: «Антон плюс один».
– Хорошо, присылай, я подумаю.
Приглашение пришло, с припиской: «Очень жду!»
Антон подумал, что, раз она зовет, было бы чрезвычайно эффектно и впечатляюще явиться на торжество с красивой и модной девахой – однако беда заключалась в том, что никого, кем можно было похвастаться, у него не имелось. Были девчонки, кого можно позвать, и не одна. И они смотрели б на банкете на него влюбленными глазами. Но! Ни одна из них не вытягивала на уровень завкафедры-профессорши Степановой или будущего мужа Любы, завлаба. Или самой Любы: старшего научного сотрудника и (что там говорить) красавицы.
Кто имелся в текущем ассортименте у Антона? Встречался Тоша с продавщицей из отдела галстуков в универмаге «Весна» на Калининском проспекте: восемнадцать лет и огромные амбиции поступить этим летом в Литинститут. Параллельно крутил со второкурсницей-будущим поваром из Плешки. Была в его коллекции и страшно увлеченная индийским кино и индуистской культурой девушка, лаборантка с завода Войтовича. Она смотрела все фильмы Болливуда, которые только выходили на советские экраны, и вклеивала в тетради-дневники все фотографии из иллюстрированных журналов, которые соприкасались с Индией. Словом, мелкая и неброская дичь. Показать можно, и не то чтобы стыдно – но и гордиться решительно нечем.
Наверно, так всегда бывает: когда нет настоящей любви – начинаются поиски товара, который плохо лежит: сойдет за третий сорт. Зато меньше хлопот и переживаний.
Да и смотреть на счастливую Любу в подвенечном платье ему совершенно не хотелось. Думать, что когда-то она стонала в его объятиях (да-да, стонала!), и видеть, как теперь ее под крики «горько!» по-хозяйски засасывает новоиспеченный супруг. Нет, на фиг такое счастье.
На банкет Антон не пошел.
А при следующей встрече со своим научным руководителем Эвелиной Станиславовной услышал от нее отповедь. Она завела разговор как бы между делом. Да и поучала словно бы вскользь, как не об очень существенном.
– Знаешь, мне тоже Любкин Илья не сильно нравится. И я, может, тоже хотела, чтоб не он, а другой стал моим зятем. К примеру, хотя бы и ты. Однако сердцу не прикажешь. Ни ты сам своему не прикажешь. Ни тем более чьему-то другому сердцу. Даже очень близкого человека. Или, точнее, тем более близкого человека… Короче говоря, дружок, на склоне лет я наконец доподлинно поняла, что слушаться надо всегда прежде всего его – своего собственного сердца. Иначе, если польстишься при выборе на привходящие обстоятельства – деньги, власть, положение, красоту, – получишь в итоге крупнейшие неприятности. Не буду указывать на саму себя пальцем и рассказывать про эту мою дурацкую женитьбу со Степановым, которая не дала мне ничего, ни уму, ни сердцу…
– Разве что Любу, – возразил под сурдинку Тоша.
– Да, – согласилась она, – Любочка – единственное достижение моего несчастного брака… Что ж теперь сделаешь, если Любка такого выбрала! Можно только пожалеть ее, потому что всегда по жизни лучше, если не ты сильнее любишь, а наоборот, твой партнер – тебя. А Илюха повьет из нее веревки, я чувствую, попьет ее кровушки. Но это только Любино дело, не наше… Мы сможем только сострадать.
«Или злорадствовать», – добавил в уме Тоша, у которого до сих пор саднило, как тем утром Любовь отправляет его в отставку.
– А ты, Антон, – продолжала руководительница диплома, – знаешь ли: невзирая на все обиды, старайся сохранять друзей. В том числе тех, с кем ты был очень близок – тем более телесно. Между вами тонкие, незаметные никому ниточки возникают, которые потом очень радуют и которые можно по жизни использовать. Не надо никогда ни с кем рвать до конца. Ну разбежались вы, не спите больше вместе – но можете ведь помогать друг дружке, симпатизировать, дружить?
Слова несостоявшейся тещи Антон воспринял как руководство к действию. Когда Люба со своим благоверным вернулась в столицу после медового месяца, он позвонил ей, поздравил. Девушка была мила и кокетлива – и его звонку явно обрадовалась. Да, правильно заповедала Эвелина Станиславовна: «С бывшими лучше дружить!»
Он звонил Любе, поздравлял с Новым годом или днем рождения. Несколько раз они случайно повстречались в коридорах института. Поэтому, когда у Тоши на дипломе возникла нужда в деталях для его устройства, он снова набрал свою былую возлюбленную.
В тот раз голос Любы звучал по-деловому: «Я посмотрю, что смогу сделать. И мужа спрошу. Привози спецификацию на детали».
Дипломы писали и Эдик, и Кирилл, и Пит, и Валентина (девушка Эдика). Только Юля отстала аж на два года.
Пит почему-то напросился, чтобы руководителем его проекта тоже стала Эвелина Станиславовна. Сам ходил к ней, просил униженно, дарил цветочки и импортный ликер из «Березки».
Антон был максималистом. И он мечтал, как на защите выйдет к кафедре, поставит на нее изделие, всунет штепсель в розетку, нажмет выключатель – зажгутся лампочки, засветятся окошки шкал, дрогнут стрелочки.
– Да сделай им макет! – предлагал циничный Кирилл. – Если так хочется! Пусть стрелочки дергаются, а лампочки светятся. Никто ж не будет проверять на защите, что там внутри! Полчаса на каждого отводятся, вместе с вопросами!
Принимая полуюмористический тон дружбана, Антон в таком же легком стиле возражал: «А гудеть! Гудеть-то что в аппарате будет?!»
Он и сам сто раз жалел, зачем решил представить готовый прибор. Во-первых, реле, триггеры и прочие предохранители хрен найдешь – ладно, в этом ему Люба (через своего нового мужа) помогла. Но ведь Антон и руками мастерить не спец. По труду в школе четверка была. Да, придумывал он классно. И считал хорошо. А вот сверлить-паять-размечать не имелось навыка. И в стройотрядах не приходилось: там больше с лопатой, ломом и отбойным молотком.
На помощь пришли друзья. Рябинский упал им в ноги, и отрываясь от собственных дипломов, они порой батрачили (как сами выражались) на него. Эдик паял схему своими маленькими пальчиками. Кир делал отверстия в корпусе, сверлил, прикручивал, проверял и перематывал обмотку.
Работали в его комнате на Ждановской. Чтобы поощрять друзей и вдохновлять их на дальнейшие подвиги, Антон всякий раз проставлялся. Эдик предпочитал «столичную» или «московскую», а вот Кирилл после курса, который нанес ему зав отделением психосоматики, выпивал очень умеренно. Вот и приходилось Тоше закупать две бутылки – одну «беленькой», а вторую – болгарской «гымзы» или «механджийско».
Наконец все было готово. Антон переписал текст набело. Специальный человек с кафедры переплел его в коленкор. Начинался диплом ровно так, как девяносто девять из ста научных работ в Советском Союзе в тот 1982 год: «Как сказал (указал) на XXVI съезде КПСС Л. И. Брежнев…» Были готовы четыре огромных листа двадцать второго формата с чертежами и схемами. И наконец собран и работал генератор.
Торжественно Тоша привез его на кафедру под светлые очи Эвелины Станиславовны. Та отнеслась к изделию в иронических тонах – но выглядела довольной: ей нравились въедливость и упорство Антона. И то, что он продолжил дело ее погибшего возлюбленного.
– Ах, боже мой! Вот он, переворот в советской науке! Крупный советский ученый Антон Рябинский представляет ультразвуковой генератор, помогающий от всех болезней!
Защита тоже прошла на «ура». Отзыв рецензента оказался самый благостный. Вопросы задавали исключительно простые и комплиментарные.
На защиту явились Кирилл, Эдик и даже Пит. Пока комиссия совещалась, зашли вчетвером в пустую аудиторию по соседству и распили из складных стаканчиков бутылку болгарского коньяка «плиска» – причем Кир, выдрессированный психиатром, только губы в янтарный напиток обмакивал. Наконец комиссия огласила вердикт: «отлично».
Вечером по этому поводу мама в квартире на Ждановской устроила празднование.
Обычно родители не слишком докучали Антону своей жизнью, нотациями или воспитанием. По пальцам одной руки можно пересчитать случаи, когда они, что называется, «серьезно говорили». В основном – дежурно-бытовое: «На ужин я потушила картошку с мясом, возьмешь в кастрюле в холодильнике, да разогрей, не глотай холодным».
Предков редко когда и дома можно было застать. Отец мотался то на Байконур, то в Крым – на станцию дальней космической связи, то по другим медвежьим углам. Теперь он занимался программой «Интеркосмос», и всякий раз, как уезжал в командировку, недели через две-три по телеку, по радио и по всем газетам начинался трезвон: «Впервые на орбите искусственного спутника Земли – чехословацкий космонавт! Выдающееся свидетельство нерушимой советско-чехословацкой дружбы!» А в другой раз – покоритель межзвездных пространств оказывался из Польши… Потом – из братской ГДР… Однако после истории шестилетней давности, когда Тоша стал лихо болтать вслух, отец ни грамма больше сыну о своей работе не рассказывал. И даже анекдотов никаких по случаю не травил.
Их и без него ходило множество: например, монгольский космонавт вернулся на Землю с красными руками – советские товарищи отбили: «Это не трогай, сюда не нажимай, рукоятку не крути!» Подобное рассказывали и о вьетнамском «звездном герое», и о кубинском.
Мама тоже вся была в работе: начальник отдела в институте, секретарь парторганизации. Постоянно – собрания, заседания, командировки, доклады, совещания.
Даже чудно оказалось собраться всем вместе за праздничным столом.
Мама сделал мясо по-французски: запеченная в духовке говядина под майонезом, нажарила картошки. Изготовила салат из печени трески. Открыли шпроты и баночку икры. Отец достал из закромов коньяк «ОВ».
– Тошик, – прочувствованно произнесла мама первый тост, – вот ты стал совсем взрослым, получил диплом! И мы с папой очень, очень рады, что ты продолжишь заниматься наукой, остаешься на кафедре. Видишь, ни мне, ни папе не удалось защитить диссертации – а ты, мы надеемся, станешь настоящим ученым, и не только кандидатом, но и до доктора дорастешь, и будешь продвигаться все дальше и дальше, выше и выше!
– В академики! – буркнул, снижая пафос, Антон.
– А почему бы и нет? Да! И в академики тоже!
– Как будто нельзя жить, как многие, как вы живете – безо всяких званий и диссертаций.
Впереди раскрывалась новая, удивительная, широкая, длинная жизнь. Как будто вышел в поле на рассвете, и шагай, куда хочешь: все тебе под силу и все возможности открыты.
Родители в ближайшую субботу собирались в гости, и сын поинтересовался их планами: «К кому, куда?» – «В Подлипки, – кивнул отец, – у Бори Ульянова юбилей».
Фамилия оказалась Тоше более чем знакомой, и он переспросил: «А кто это, ваш Ульянов?»
– Мой сослуживец, мы в волейбол с ним играем, секретчик из моей «фирмы».
– Тот самый, который шесть лет назад воспитывал тебя, что я болтаю о всяких секретных вещах?
Отец нахмурился: «Да, было такое. А что?»
– А у этого вашего Бори Ульянова нет, случайно, сына? По имени Володя?
– Да вроде он что-то говорил. Кажется, есть.
– И он, этот Владимир Ульянов, у нас в Техноложке учится?
– Этого я не знаю. А что, вы знакомы?
– У нас в стройотряде был в семьдесят пятом командир по фамилии Ульянов. И сейчас он зам комсомольского секретаря всего института.
– Возможно, он. Я уточню у Борьки.
А в воскресенье, когда родители вернулись, отгуляв юбилей в Подлипках, выяснилось: и в самом деле – Володя Ульянов сынок секретчика Бориса Ульянова.
Головоломка сложилась. Значит, тогда, в семьдесят пятом, Ульянов-младший случайно расслышал, как Тоша лихо выдает своему другу Кириллу военно-космические тайны. После этого он пошел и настучал батюшке. Ну, да, с младых ногтей стал проявлять бдительность… А Ульянов-старший услышал знакомую тематику: Байконур-Тюратам, неудачная лунная экспедиция, ракета Н-1… А затем не поленился, выяснил, кто такой Рябинский-старший, и по счастливому стечению обстоятельств тот оказался его знакомым-приятелем. Вот интересно: а если б нет – начал он раскручивать это дело? Так-то проявил благородство, с отцом-Рябинским провел профилактическую беседу и ограничился.
Надо признать: беседа свою роль сыграла. После отец резко перестал болтать, и Антону ровно нечего стало пересказывать.
Вопрос другой: а на хрена она нужна, эта тотальная космическая секретность? Может, это просто замечательный способ маскировать свои промахи и неудачи? Безнаказанно надувать щеки, преувеличивая собственную значимость? Ближайшие конкуренты в космосе, американцы, как-то без нее обходятся.
С капитально подвыпившим отцом они обсудили в тот вечер эту и другие космические темы, и папаня выдал:
– Пилотируемая космонавтика вообще никому не нужна. Ни то, что наши на орбите болтаются, ни американские полеты на Луну. Зряшный риск и игры жизнями людей. Сплошная политика и пропаганда. Все, что нужно в космосе, могут делать автоматы.
– Пап, а кто теперь у нас полетит? Когда мы ответ дадим на их американский «шаттл»?
– Э, нет, брат! Ты у меня вышел из доверия. Я теперь ни гу-гу. Следи за сообщениями ТАСС.
У Антона начались самые последние в жизни каникулы – зимние. Мама расстаралась, достала путевки в ведомственный дом отдыха в подмосковное местечко Буньково. Антон звал с собой Кира, но тот диплом пока не защитил, самое горячее время. Кого-то из девочек приглашать – им явно не по чину, слишком большие ожидания такая поездка вызовет. В итоге Тоша поехал вдвоем с Эдиком.
Днем носились на лыжах по заснеженному лесу. Вечером им, видимо, оттого что мама Антона высокий чин имела, разрешали посещать местную сауну – домик на отшибе. Эдик с Тошей забуривались туда после ужина. Пили чай и водку, парились докрасна, прыгали в снег.
Однажды, подвыпив, Антон спросил друга:
– Что у тебя с Валентиной?
– С Валентиной у меня все, – лапидарно отвечал Эдик.
– В смысле: все было? Это не новость.
– В смысле – все закончилось. Баста. Харэ.
– Да ты что? Почему закончилось-то?
Эдик рассказал.
– …Я предлагаю нам пожениться.
– Эдик! Что я слышу! Ты делаешь мне предложение?
– Можно сказать и так.
– Подожди: то есть ты серьезно просишь моей руки?
– Ты же знаешь, как я к тебе отношусь.
– Вообще-то руки обычно просят не у девушки – а у ее родителей.
– Хорошо, я готов и у родителей. Но у тебя ведь отца нет?
– Вынесем его за скобки. В уравнении остается мама.
– Хорошо, я попрошу твоей руки у твоей мамы. Ты хочешь этого?
– Да, хочу этого.
– Замечательно. Назначай день и время высокой аудиенции.
Валентина с матерью жили, как и Эдик, в Люберцах. В двухкомнатной квартире в панельной девятиэтажке. Дом был точь-в-точь такой, как у Тошки на Ждановской, только не белой плиткой отделан, а голубой. Работала мама в Москве, в каком-то то ли научном, то ли в проектном институте. Должность ее и заработок, по всей видимости, были невеликими. В те времена примерно все жили в одинаковых квартирах и трудились на одинаковых работах.
В назначенный день, в одну из январских суббот, Эдик явился по адресу, хорошо ему известному. Не раз и не два предавался он здесь неге в пору, когда мать Валентины дома отсутствовала. В руках Миндлин тащил большой джентльменский набор: тортик, бутылку коньяка и букетик алых гвоздик. Что-то, кроме гвоздик, достать в январе было проблематично.
Мама, Инна Николаевна, держалась сухо, но любезно. Угощение подавалось плюс-минус одинаковое, как у всех: холодец, винегрет, салат «оливье». На горячее – утка, тушеная с яблоками и черносливом.
Застольный разговор потянулся натужно-напряженно: о грядущей защите, о распределении, о будущей работе и перспективах. Чтобы расслабиться, Эдик хлопнул одну за другой три рюмки коньяку. Потенциальной теще его скорострельность очевидно не понравилась – но наплевать.
Ножки от утки мама положила себе и дочери, потенциальному зятю досталась сухая спина. Так как никто не помогал Миндлину вырулить на нужную тему, он, не дожидаясь чая с десертом, бухнул напрямую, слегка запинаясь после коньяку: «Я п-пришел к вам, Инна Николаевна, чтобы п-просить руки вашей дочери!»
Мама наклонила голову и скомандовала:
– Валентина, оставь нас с Эдуардом наедине. – Валя послушно и церемонно удалилась на кухню. – И, пожалуйста, не подслушивай.
Оставшись тет-а-тет, Инна Николаевна разразилась речью:
– Я навела о вас справки, Эдуард. Не обижайтесь за мою дотошность и въедливость, но я считаю это своей обязанностью в качестве матери. Да, я знаю, что вы заканчиваете хороший вуз и получили неплохое распределение в Москве. Однако… – Театральная пауза, тяжелый вздох. – Однако я все же опасаюсь за будущность Валентины, если она вдруг станет вашей супругой. Во-первых, как я узнала – и как я вижу сегодня своими собственными глазами! – подчеркнула она, – вы, Эдуард, довольно часто прикладываетесь к бутылке и, видимо, в целом злоупотребляете спиртными напитками. Разумеется, это обстоятельство поддается корректировке, и мы могли бы помочь вам избавиться от пагубных привычек.
«Ни хрена себе заявочка, – подумал тут кандидат в зятья, – они что, собираются меня в наркологию вести? В ЛТП укладывать?»
А дама продолжала свое:
– Однако имеются иные обстоятельства – вы не обижайтесь, Эдуард, – которые никакой корректировке не поддаются. Я имею в виду национальный вопрос. Что греха таить! Я с детства выросла в атмосфере братского интернационализма, и для меня все нации и народности равны: белые, черные, серые в крапинку; узбеки, латыши, эстонцы, армяне. И я никогда не позволяла себе и не позволю ни малейшего выпада по отношению к людям вашей национальности. Но вы же сами видите, Эдуард! – Маманя потихоньку распалялась. – Если вы, допустим, женитесь на Валечке и останетесь в нашей стране – какую будущность вы уготовите себе, да и ей? Вы же видите, что с самого верха есть указание не продвигать и не способствовать карьере лицам еврейской национальности. Как обойти такие препоны? Вам всю жизнь будут ставить палки в колеса! И вы, не сомневаюсь, с вашим недюжинным умом и талантом (об этом я тоже осведомлена!) станете прозябать где-то на второстепенной должности и злиться, что вас обходят по службе гораздо менее способные коллеги. А если учесть при этом вашу тягу к спиртному… Вполне естественно, что подобная ситуация и на моей Валечке, и на ее карьере отразится… Но есть и иной вариант. Есть вероятность, что однажды вы, не выдержав или обидевшись, подадите заявление на выезд из страны. Допустим, вам его разрешат и не будут мытарить, как многих. Но вы ведь уедете не один – а конечно, с Валентиной! А раз так, значит, я ее никогда не увижу! – Мама страстно приложила руки к груди и даже всхлипнула. – А ведь она – моя единственная дочь! А внуки?.. Что же, значит, я никогда не увижу своих будущих внучат?!
– А вы поедете с нами, – спокойно заметил Эдик. – Хотя мне этого не очень хочется.
Инна Николаевна слегка зависла от неожиданного сбоя в заготовленной ею программе, однако взяла себя в руки и закончила:
– Иными словами, я вас на брак с моей дочерью благословить не могу. Я, конечно, понимаю, что теперь слово родителей ничего не значит, и вы с Валентиной можете поступать, как вам заблагорассудится, со мной не посчитавшись. Но мое материнское слово – такое.
В ответ Эдик, как бы подтверждая всю свою порочность, потянулся к бутылке, налил себе коньяку и немедленно выпил.
– Что ж, я понял ваше мнение, Инна Николаевна. Не скажу, что мне очень приятно было познакомиться.
Он не спеша вышел из-за стола и потянулся в прихожую одеваться. Мамаша последовала за ним. До последнего Эдик ждал, что Валюха не выдержит, выбежит из кухни, оттолкнет мать, бросится ему на шею, прокричит: «Милый, забери меня отсюда, уедем хоть на край света!»
Но – нет. Она так и просидела, пришипившись, и даже «до свидания» ему не сказала.
– И дальше что? – спросил Антон. – Вы с Валькой-то самой поговорили?
– Она мне пару раз звонила. Я сказал матери, что меня для нее нет дома.
– Значит, решил порвать с ней с концами?
– А что с ней еще делать?
– Не переживай, старина. Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло[17].
– Валька ведь могла – как ты думаешь, Тоша? – сама мне все это высказать. Наверно, другими словами – но сама. И про пьянку, и про еврейский вопрос. Но нет, она свою мамочку выставила. Как ширмочку. Как таран.
– Думаешь, ты для этого приходил просить руки и сердца?
– А как еще это понимать? Мол, я готова быть с тобой, но злая мамка супротив. И ослушаться ее я не могу. Что за детский сад!
– Ладно! Найдешь ты себе кого получше.
– Ага, а много ты нашел после своей Любови?
Они сидели в предбаннике сауны, голые, раскрасневшиеся, замотанные в простынях.
– Ну, будь здрав, боярин! В парилку пойдем?
– А як же ж! Надо пользоваться, пока дают.
Напарились до изнеможения: на следующее утро на завтрак не прибрели, и на лыжах тоже не пошли.
После занятий с психиатром Кир твердо решил свою жизнь если не переделать, то переосмыслить.
«Хватит мне сидеть на двух стульях! – размышлял он. – И нашим, и вашим за рупь пятьдесят спляшем! Мог бы я во ВГИК поступить или в ГИТИС?.. Наверное, мог бы. Подготовлю басню, стихи из Евтушенко и отрывок, хи-хи, прозы Леонида Ильича – и меня возьмут. Опыт-то у меня какой. Да и талант недюжинный (без ложной скромности думал он). Но что значит новое поступление? Опять мытариться четыре года в общаге. На одну стипу перебиваться – причем если мне ее дадут. У предков снова денег просить неудобно. Папаня скоро в отставку выйдет. У мамы тоже пенсионный возраст подкатывает. А им еще сестрицу мою Аленушку поднимать, выучивать. Хватит у них на шее сидеть. Пора бы и отдавать долги. Показать, что не зря я пять с половиной лет учился».
Когда он ездил на побывку в свой Орел, отец-полковник предложил: «Поступай, Кирюха, служить в армию. Армия, она дисциплинирует. Тебе это совсем не помешает. А я тебя пристрою в теплое местечко».
В институте была военная кафедра. После сборов в сентябре всем – и Киру, и Тохе, и Эдику, и Питу – присвоили звание лейтенантов запаса.
А на «военке» впрямую предложили: кто хочет служить – напишите на листочке о своем желании. Лейтенантские погоны, зарплата в два раза выше, чем на гражданке, в партию быстрее вступишь. И сразу отдашь долг Родине. Из группы, где Антон с Кириллом учились, трое на предложение клюнули.
Вот и отец-Кравцов с Киром решили: он отслужит вместо распределения два года – куда пошлют, а потом папаня-полковник, связи наработаны, пристроит его в секретный военный городок в Подмосковье: «Почти сразу дадут квартиру, а снабжение там по первой категории, как в Звездном городке! И до Кремля на электричке час езды!»
Так дальнейшая судьба Кирилла оказалась решена.
Все те полгода, что прошли после того, как Ольга объявила, что выходит замуж, и послала его, они больше не встречались. Девушка съехала из общаги – видимо, к своему жениху. Однажды Кирилл увидел ее сильно издалека в коридоре института, развернулся и, чтоб не встречаться, пошел другим путем.
Слышал, как девчонки щебетали, какая у нее была богатая свадьба в ресторане «Прага».
И вот однажды в феврале, не постучавшись, она распахнула дверь в его комнату в общаге.
– Привет! – как ни в чем не бывало воскликнула. – Как дела-делишки?
– Ах, это ты! – сумрачно спросил он, сползая с койки. – Зачем пожаловала?
Выглядела Ольга прелестно. Разрумянившаяся с мороза, свежая, довольная жизнью и собой. В новенькой расписной дубленке – видимо, недавно купленной – такие везли контрабандой с фронтов Афганистана. И лисья шапка тоже явно была новая – муж, видать, старается. На безымянном пальце горело золотом толстое кольцо.
– Ой-ей-ей, как сурово ты меня встречаешь! А я просто захотела с тобой повидаться. На прощание.
– Хорошо, видайся.
– Может, чайник поставишь? Смотри, я тортик принесла, да не простой, а «Птичье молоко».
Торт «Птичье молоко» в ту пору был хитом, его пекли в одном лишь месте в Москве, при ресторане «Прага» – чтобы достать, требовалось или в очереди отстоять часа четыре, или блат иметь высокого уровня. Оля явно в очередях теперь не стояла.
Кирилл сунул босые ноги в тапки и пошел, нарочито шаркая, в кухню: «Какого черта она явилась?! Потеребить старое? Присолить былые раны?»
Пока чайник грелся и закипал, он в комнату возвращаться не стал, стоял, ждал в кухне, курил в форточку. «Ни на какие ее чары я не поведусь», – твердо решил он.
А когда вернулся обратно, его холостяцкая каморка – в последний год он, дипломник, жил совершенно один – неуловимо преобразилась. На столе красовались чашки с блюдцами и бокалы, «Птичье молоко» оказалось нарезано, появилась бутылка болгарского сухого вина «Медвежья кровь» и два бокала. Запахло женщиной и уютом.
Дубленку Ольга аккуратно повесила на плечики и оказалась в широком шерстяном платье. Лицо ее пополнело.
– Ты беременна, – буркнул он.
– А ты наблюдателен, – весело откликнулась она, – чистый Штирлиц. Да, ты прав. Срок четыре месяца.
– Поздравляю, – сухо кивнул он.
– Может, давай за это выпьем? За новую жизнь.
– Это она у тебя новая. У меня старее не придумаешь.
– Хорошо, тогда давай выпьем за то, что с нами было, за нашу любовь. Я слыхала, что ты теперь ничего, кроме сухенького, не пьешь, поэтому вот: болгарское красное.
– Беременным нельзя.
– Глоток не повредит… Ну, открывай же, что стоишь, как истукан. Поухаживай за гостьей.
И опять он не смог противиться ей: откупорил бутылку, разлил по бокалам. Разномастные бокалы воровались из всевозможных ресторанов в ту пору, когда Кир употреблял.
– Давай, мой былой, дорогой любовник. За тебя. Кто знает – может, не увидимся больше. Я послезавтра уезжаю.
– Далеко ль?
– В Сирию. Олежек там служит переводчиком при наших военных советниках, при штабе Асада.
– А ты что будешь там, в Сирии этой, делать?
– Буду жить! Условия люкс. Отдельная вилла. Правда, летом, говорят, будет жарко. Зато бассейн… Что ты не пьешь? Опять боишься?
– Чего?
– Не совладать с собой, – девушка хрипло рассмеялась. – Ты не жалеешь?
– Кого?
– Не кого, а чего. Что мы не вместе.
– Оля, – внушительно сказал он, – у нас с тобой все кончено. И не по моей вине. Ты забыла?
– Давай хотя бы, – прошептала она, – поцелуемся на прощание. – И совершила сложный маневр: вскочила, обогнула стол и плюхнулась прямо на коленки Кирилла.
Он почувствовал ее восхитительную тяжесть и мягкость. И запах ее тела, и духов, и шелковистых волос. И понял, что совладать ему с собой будет чрезвычайно трудно. Она нежно коснулась губами его губ.
– Нет! – Он сомкнул свои губы и резко отстранился, а потом оттолкнул ее. Девушка слетела с его колен и чуть не упала.
– Если ты своего свежеиспеченного мужа готова обманывать – пожалуйста, это твое дело. Но я – не готов. Он гад, конечно, что тебя у меня увел, но я подличать не собираюсь.
– Фу-ты, ну-ты, Кравцов! Честняга! Идеалист хренов! Ну, и не получишь ты сладкого! Сиди тут, сам с собой!
И Ольга резкими движениями сдернула с плечиков дубленку, накинула ее, подхватила сумку – и была такова.
А Кирилл, чтобы утихомирить в себе вскипевшую одновременно злобу по отношению к ней и вожделение, и огорчение, и досаду, и воспоминания об их былых светлых деньках, махнул один за другим два бокала красного вина. А потом быстро допил бутылку и побежал в «три ступеньки» за добавкой.
Эдик получил распределение в контору, которая занималась пусконаладкой по всему Советскому Союзу. Командировки обещали по два-три месяца – зато бесценный опыт. Плюс командировочные к зарплате по два-шестьдесят ежедневно, и премии за ввод объектов – будет выходить, сулили, рублей по двести пятьдесят ежемесячно. Почти как у офицера Кравцова.
Кирилл посылали служить на полигон, где испытывали новейшие ракеты для ПВО, куда-то под Астрахань.
Антона оставляли на кафедре.
Ясно, что встречаться они теперь будут сильно реже – если будут.
И тогда Антон придумал. Не пошлой же отвальной прощаться! Тем более что Кир теперь и не кирял практически – случай после визита Оли остался, слава богу, единичным эпизодом. На память надо было учудить нечто запоминающееся и вещественное.
Он подбил друзей сходить в фотоателье – оно располагалось недалеко от института, в студенческом городке. Оделись покрасивее, без костюмов с галстуками, но в то, что спустя лет тридцать станет именоваться «смарт кэжуал»: Антон в импортном свитерке, Эдик в кожаном пиджаке (и с институтским поплавком в петлице!), а Кирилл в ковбойке.
Фотограф рассадил их втроем в вольных позах и велел не моргать и улыбаться. Магнием мигнула вспышка. Через три дня отпечатали по три экземпляра каждому, на матовой бумаге.
На одной из фоток каждый расписался – другим на память.
На другой – написал на обороте слова для каждого. Эдик Антону вывел: «Моему самому старому и верному другу». Кирилл: «В год десятилетия нашего знакомства хочу, чтобы крепла и ширилась наша дружба». Сам же Тоша написал своим лучшим корешкам одинаковое: «Я вас люблю, ребята!»
Фотография сохранилась. Антон как идейный центр – в середине. Правой рукой обнимает за плечо Эдуарда. По левую руку иронически улыбается артистичный Кирилл. Все худенькие, загорелые, румяные, волосатые. Все с усиками – как модно было в те времена, в восемьдесят втором: как Леонид Филатов в «Экипаже», как Михаил Боярский в «Собаке на сене», как Олег Даль в роли Печорина. Они всматриваются в объектив, слегка улыбаясь и стараясь не моргать – и все перед ними впереди, вся жизнь расстилается десятью тысячами дорог.