Счастливые деньки!
К концу института Кирка для себя выяснил, что ему нравится по жизни больше всего. И лучше всего удается. Да, он и задачки решал, и стихи писал, и шаржи рисовал – но больше всего ему нравилось выходить на сцену и пленять зал.
За четыре года он в институтском агиттеатре настоящей звездой стал. Театр далеко не только юмористические сценки ставил. В репертуаре большие серьезные спектакли были. Дебютировал Кирилл в роли Битти в «451о по Фаренгейту» Брэдбери. Потом они по Шукшину постановку сделали. Сценическую композицию по Евтушенко – «Казанский университет».
Как только наступали каникулы – агиттеатр подхватывается и едет на гастроли. Проехали весь БАМ: и в рабочих клубах выступали, и в депо, и под открытым небом на грузовиках. Дочесали до Владивостока и Южно-Сахалинска. А на следующее лето: Таллин, Нарва, Каунас, Вильнюс, Клайпеда. А потом – Северный флот. А потом – украинские города и местечки.
И все время с ним была Оля. Она меньше, чем он, сияла, что там говорить. Но для актрисы особый талант и не нужен. Выглядела бы хорошо, двигалась и говорила. А со сцендвижением и сценречью у нее проблем не было. Все равно девушку принимали неплохо – но не звезда.
А Кирка на первые роли выдвинулся. У директора театра-главного режиссера большие планы на него имелись. В этом году решили оскоромиться: репетировали постановку по, можете себе представить, Леониду нашему Ильичу товарищу Брежневу: «Малая земля». Кирилл там, в гимнастерке, пилотке, текст от автора читает: «Дневников я на войне не вел…» – неплохой, кстати, текст, явно кто-то из первачей писал. С таким спектаклем можно подаваться если не на Госпремию, то хотя бы на премию Ленинского комсомола.
А чтоб не скучно было – параллельно репетировали Вампилова, «Прошлым летом в Чулимске». Кириллу, естественно, дали роль Шаманова – главную, следователя-правдолюба. Но вот Оле предложили – нет, не Валентину, и даже не острохарактерную Кашкину, а всего-то буфетчицу Хороших. Она взбрыкнула: и без того настроение на нуле, неясно, что с распределением, что с дипломом. Скоро выпуск, и куда? Обратно домой? К мамочке, в город Оса, Пермский край? Кирюха-то замуж не зовет. А если б и звал. Какие у него перспективы? Тоже уехать по распределению в какую-нибудь пердь.
Короче, бросила прямо в лицо главному режиссеру Леониду Борисовичу: «Пусть в “Чулимске” ваши любимицы играют, Лерка да Наташка. А я – ухожу».
Конечно, было бы красиво – она втайне надеялась, – если б в знак протеста и солидарности Кирюха тоже б от роли отказался. Вот тогда б Леонид Борисович побегал! Походил бы, поупрашивал! А они б покапризничали, разные условия повыставляли: например, дать в «Малой земле» именно Оле, а не той же Лерке роль медсестры.
Но Кирка даже не пошевелился. Он ее, конечно, поуговаривал вернуться и таки буфетчицу сыграть – но весьма вяло. А когда она решительно отказалась, сделал вид, будто так и надо. И без нее и театр, и он сам обойдутся. Ну и пожалуйста. Ну и черт с тобой, дорогой товарищ Кравцов!
Премьеру «Малой земли» (без Ольги, но при деятельном участии Кирилла) сыграли под Девятое мая. На премьеру в институтский ДК пригласили ветеранов 18-й армии, носились с ними, как с писаными торбами. Пришли корреспонденты из «Советской культуры» и «Правды», и с телевидения приезжала группа – сюжет о премьере в программе «Время» дали.
Оля даже не пошла. Как не пошла на премьеру «Чулимска».
– Да что ж ты как маленькая! – уговаривал ее Кирка. – Что за детские обиды! Надо быть выше этого!
– Не пойду. Хромаю. Нога болит. Надеть нечего.
– Хочешь, я тебя на руках отнесу? Или поедем в ГУМ: купим тебе обновку?
Но она только: нет, нет и нет.
В их с Киром отношениях что-то неуловимо поломалось. С ним, конечно, весело и интересно время проводить: анекдоты, истории, шутки, гитара! Не парень – фейерверк!.. Но такой ли нужен муж, спутник жизни? Прямо скажем: Кирилл Кравцов – несерьезный человек. Ни на какую карьеру не настроен. Учится плохо, вечно хвосты, вечно лишают стипендии, на четвертом курсе чуть не отчислять собирались. Никакой общественной работы не ведет. На одной художественной самодеятельности далеко не уедешь. А дальше? Распределят в какую-нибудь дыру, дадут комнату в общаге – потом мыкаться лет десять, пока до отдельной квартиры дослужишься, и трубить инженером на заводе.
Вдобавок – пьет. Нет, не запойный пока, но как в рот ему попадет, так не остановится, пока не упадет замертво. И к таксистам среди ночи срывается за добавкой, и одеколон у парней в палатке выпил, когда в стройотряде в Абакане решил покирять, – сам рассказывал. А что дальше будет? Можно полагать свою судьбу на человека, который к зеленому змию неравнодушен? Такой ведь и свою жизнь пропьет, и тех, кто рядом с ним окажется. А она и без него к выпивке неравнодушна. С удовольствием компанию ему составляет. Что ж это получится? Пьющая семья?.. Нет, нет, Кирыч, похоже, исчерпал себя как человек, который должен быть с нею рядом.
После премьер и сессии Кирилл уехал на военные сборы. Такая обязаловка, что от нее никак не откосишь. Парни в Техноложке занимались на военной кафедре, проходили сборы, принимали присягу, и им лейтенантские звания присваивали – зато два года солдатом не трубить.
Ввиду отсутствия главной звезды, Кирилла Кравцова, агиттеатр не повез свои последние премьеры на гастроли: ограничились «Казанским университетом» и Шукшиным. Поехали по Волге-матушке: Калинин, Ярославль, Кострома – и далее везде, вплоть до Астрахани. Но без Кира. И, увы, без Оли.
Наутро парням следовало явиться на Курский вокзал и, ать-два, марш-марш электричкой на сборы. С вечера Кирка изрядно нагрузился напоследок и отправился в комнату к Оле – прощаться.
– Уходи. Не хочу тебя таким видеть.
– Таким? Таким каким? Обаятельным и привлекательным?
– Терпеть не могу, когда ты пьешь!
– Потому что ты мне завидуешь! Зависть – тяжелое чувство, Ольга Андреевна! Давай, присоединяйся! Пойдем ко мне. Я полбутылки водяры заначил.
– Убирайся! Вали к себе и пей там свою водяру.
– Я завтра рано утром уезжаю. В армию. И ты ни единого мне не скажешь на прощание теплого слова? У солдата суровая служба, так нужна ему девичья дружба[12]…
– Иди вон, паяц.
– Да, я шут, я паяц… Так что же? – Кир запел на весь общежитский коридор недурным своим баритоном. – Пусть меня так зовут вельможи, как они от меня далеки, далеки, – и закончил с надрывом: – Никогда не дадут руки[13]!
Мимо шмыгнули по коридору, хохоча и оглядываясь на певца, две первокурсницы в халатиках.
– Иди проспись! Не позорь ты меня!
В сердцах она оттолкнула парня, так, что, пьяненький, он чуть не упал.
– Ну ладно же, – протянул он обиженно и ушел к себе допивать бутылку.
Она домой в свою Осу не поехала. Может быть, последнее московское лето, последний шанс, и она не будет его на провинцию разменивать! Устроилась в приемную комиссию – принимать у абитуры документы.
И вот однажды ей, кажется, выпала удача. Да такая, как «волгу» по лотерейному билету за тридцать копеек выиграть.
Пришел к ней один выпускник документы подавать в странной компании: не с мамой-папой, как бывало. И даже не с бабушкой или группой поддержки в лице друзей – а с братом. Старше лет на десять. Очень положительный молодой человек, что характерно – в костюме с галстучком. Мальчик-абитура, как следовало из документов, был москвичом – значит, и старший брательник его (что, разумеется, играло важную роль).
Пока она проверяла-оформляла, выписывала экзаменационный лист, под сурдинку разговорились. Старший брат все спрашивал, как тут, в Техноложке, устроено: лекции, лаборатории, буфеты-столовки, свободное время. «Я, – говорит, – да и никто из нашей семьи, здесь не учился, я так вообще гуманитарий».
– А где вы учитесь?
– А я, милая девушка, уже закончил. Я переводчик.
– Кого куда переводите?
– С разных языков перевожу, в том числе не самых распространенных. С арабского, к примеру. С пушту и фарси.
Так, слово за слово, познакомились.
Новый знакомец попросил телефончик, пообещал сводить в Дом кино, где у него, как он сказал, «имелся блат».
– С телефончиком у меня напряженка! – Не стала лукавить Оля. – Живу я в общаге, если хватит у вас терпения на вахту дозвониться да дождаться, пока меня тетя Люся найдет да приведет, тогда записывайте.
– Запишу, не сомневайтесь. И для верности и адресок мне ваш черкните почтовый, да с номером комнаты… А я свой телефон домашний оставлю, вдруг вы срочно захотите меня увидеть.
Сколько их бывало в жизни – таких ни к чему не обязывающих знакомств, которые и кончались ничем, даже звонка не следовало, или все обламывалось после первого свидания!
Но не в этот раз.
На следующее утро Оля выходила из общаги, чтоб поспеть в столовку позавтракать по талону и бежать на свое рабочее место, как на вахте ей говорят: «Егошина! Тебе телеграмма! Срочная!»
Сердце сразу ухнуло: что-то с мамой. Дрожа, распечатала послание. Но нет, слава богу. Прыгающие буквы с телетайпа, наклеенные на бланк, гласили:
МОСКВА = ЭНЕРГЕТИЧЕСКАЯ ЧЕТЫРНАДЦАТЬ КОРПУС ОДИН = ЕГОШИНОЙ ОЛЬГЕ = ПРИГЛАШАЕТЕСЬ НА СРОЧНУЮ ВСТРЕЧУ ДОМ КИНО = КОМАНДИРОВОЧНЫЕ РАСХОДЫ БУДУТ ОПЛАЧЕНЫ = 27 ИЮЛЯ В 18–30 = ПРИХОДИТЕ = БУДУ ЖДАТЬ = ВЫ ОЧЕНЬ МНЕ НУЖНЫ = ОЛЕГ.
Естественно, она помчалась. На работе с обеда отпросилась и успела укладочку сделать, и у знакомой мастерицы маникюрчик. И педикюрчик, между прочим: дни стояли жаркие, и она собиралась пойти в итальянских шикарных босоножках.
Новый знакомец ждал ее у входа в Дом кино.
Публика в Доме оказалась разная. Были и роскошные дивы, во всем импортном – многих из них Оля где-то видела, в кино, наверное, но фамилий не знала. Но случались и колхозного вида тетки, как будто только утром на электричке откуда-нибудь из Тулы приехали. Так что Оля не стремалась: выглядела она в своих итальянских босоножках и белоснежных бриджах и польской кофточке очень органично.
Давали премьеру фильма «Душа», и на сцену вышла съемочная группа. Не было, правда, Софии Ротару, сыгравшей главную роль, зато присутствовали сам Боярский, которого приветствовали чуть не овацией, и Ролан Быков. Красавец-режиссер с чудной фамилией Стефанович, картавя, произнес приветственную речь.
«В этом фильме должна была его жена сниматься, а потом они поссорились, и он ей в отместку самую заклятую подругу позвал на главную роль», – прошептал Оле на ушко Олег. Чтобы не показаться деревенщиной, она не стала переспрашивать, а кто у этого Стефановича жена. Напрягла память и мозговые извилины, и получалось, что это сама…
Льстиво промурлыкала спутнику: «Откуда ты все знаешь!»
– Работа такая.
В летнем импортном пиджаке в рыжую клетку и с импортным галстуком Олег смотрелся в Доме кино как свой. С Олей он обращался с подчеркнутой вежливостью, словно с царственной особой.
После премьеры они прогулялись по улице Горького, и он пригласил ее в бар при гостинице «Москва». Выпили там шампань-коблер на брудершафт. Губы у Олежки оказались мягкие, требовательные, но не наглые. Пахло от него модным французским одеколоном «Саваж».
Домой в общагу Олег отвез Олю на такси, попросил подождать водителя, вылез из авто, довел до входа. Никаких поползновений не проявлял, даже не поцеловал на прощание. Сказал: «Так как постоянные каналы связи между нами пока не установлены, давай договариваться сразу, на берегу. Я опять хочу тебя видеть, поэтому предлагаю послезавтра поехать в Серебряный Бор, купаться и кататься на лодках. Погода будет хорошая».
Вот так меж ними и завертелось.
Кирилл тем временем проходил военные сборы – во Владимирской области, близ поселка Балакирево. Вместе с ним был и его одногруппник Антон.
После стройотрядов сборы, хоть и с казарменной дисциплиной, особого труда не доставили, чрезмерных тягот не приносили. Сложновато было, конечно, ровно в шесть, под звуки гимна, вскакивать с коек – а не успел гимн доиграть, строиться внизу у казармы в одних трусах (и сапогах) и бежать на зарядку. И пища оказалась настолько отвратная, что ежеутренний кусочек сливочного масла и ежевоскресная картошка с тушенкой казались деликатесами.
Зато стреляли из настоящих «ПМ» по мишеням. Сидели в кунгах, станциях управления зенитно-ракетных комплексов С-75, наводили визиры телевизионных прицелов на ни о чем не подозревающие пассажирские самолеты.
К тому же умные и талантливые везде умели устраиваться, даже в армии. Антона освобождали от утомительной партийно-политической подготовки и шагистики, потому что он решал для старлея, командира взвода, контрольные по физике и матанализу – тот учился на втором курсе военной академии.
Сам Кирилл репетировал номера для концерта в местном доме офицеров. Набрал труппу из четырех курсантов, включая Антона, сам стихи читал. Перед солдатиками они выступали с литературными чтениями – тоже называлась политработа.
По вечерам прапорщик приходил в казарму, командовал: «Быстренько все взяли табуреточки и смотреть программу “Время”»! В процессе просмотра, под мерное бубуканье дикторов о росте надоев и выплавки стали, подшивали подворотнички и надраивали бляхи.
В выходные их отпускали на пруд внутри городка – купаться и играть в волейбол. Однажды к Антону, словно в пионерлагерь на родительский день, приехали из Москвы на машине родители, навезли вкусностей: жареную курицу, пирожки, свежую клубнику.
Вернулись в начале августа, приняв присягу. Теперь, когда они сдадут в начале сентября госэкзамены, им присвоят звания лейтенантов запаса.
Кирилл собирался, не заезжая домой в Орел, догнать свой агиттеатр где-то в Волгограде, чтобы дать «Малую землю» под открытым небом на Мамаевом кургане.
В общаге перед отъездом думал переночевать и устроить постирушку.
Оля ему в армию не писала. Раз так – то и он ей тоже.
Он мимоходом постучал в ее комнату, думая, что девушка давно в своей Осе.
«А вдруг нет? – мелькнула мысль. – Вдруг осталась? А ну как я уговорю ее со мной рвануть в Волгоград? Наверняка жалеет, что ушла из театра, – кто б не жалел! Леонид Борисыч старик беззлобный, и назад ее примет, и роль даст. “Малая земля” ведь – литературно-музыкальная композиция, включим до кучи какие-нибудь девичьи стихи о войне, допустим, Друниной: “Любимые нас целовали в траншее, любимые нам перед боем клялись”».
Оля за время учебы постепенно улучшала жилищные условия, переезжая с места на место, с этажа на этаж. Начинала с комнаты на четверых, а теперь жила вдвоем, притом соседка отправилась на каникулы.
На стук Кирилла она неожиданно отворила. Халатик на голое тело, встрепанные волосы. Милое, любимое, нежное лицо – однако при виде Кирилла оно осветилось не радостью, не любовью – только досадой: «А, это ты! Вернулся?»
Она спешно вышагнула к нему в коридор и прикрыла за собой дверь. Киру показалось, что там, внутри кто-то есть.
– Подожди, пожалуйста, я сейчас занята. Мы с Анной Павловной над списками сидим. Я зайду к тебе через часок – ты у себя будешь в комнате? Нам надо с тобой серьезно поговорить. Иди давай!
И она быстро-быстренько исчезла за дверью.
Не будь дурачком, Кирилл решил последить происходящее: какая-такая Анна Павловна? Какие-такие списки?
Олина комната располагалась недалеко от лестницы. Если подняться на один пролет, дверь будет видно. А сам при этом окажешься незаметным. Вдобавок алиби есть – чем ты тут, на лестнице, занимаешься. На подоконнике стояла литровая стеклянная банка, полная окурков.
Народу вверх-вниз сновало немного – лето. В основном зашуганная абитура – им оставался один или два последних вступительных экзамена. Но и знакомые встречались, недаром Кир здесь пять лет прожил. Перебрасывались приветствиями, шуточками, вызнавали, откуда приехал, куда дальше.
Минут через сорок Олина дверь отворилась. Сначала показалась ее голова, она обозрела вправо-влево длиннющий общежитский коридор, а потом пригласила к выходу мэна. Мужичок, покидавший комнату любимой Кирилловой женщины, был взрослого, цивильного вида, лет под тридцать. Несмотря на фирменные джинсы и тенниску, выглядел он как типичный комсомольский работник: чистенький, прилизанный, причесанный. Чувачок спешно, но с достоинством прошел по коридору и сбежал вниз по лестнице.
Он был явно не институтский, во всяком случае Кирилл раньше его никогда не видел. Подумалось понестись за ним, объясниться, набить морду. Но если вдуматься, мужичок-то тут причем! Выяснять отношения надо прежде всего с Ольгой. Не дожидаясь обещанного ею визита к нему в комнату, Кир сам бросился к ней.
– А, опять ты, – с деланным равнодушием встретила она его. – Ну, заходи.
Обстановка не оставляла никаких сомнений в том, чем здесь только что занимались: почти опорожненная бутылка коньяка на столе, два стакана, засыхающий сыр с лимоном, и расстеленная перебутыренная кровать.
– Со списками занималась, – хмыкнул он. – С Анной Палной. Ну-ну.
Она только руками развела, в смысле: ложь не удалось, но не очень-то и хотелось.
– Хорошо же ты меня из армии ждешь, – скорчился Кир.
– А я ждать и не обещалась.
– Кто он?
– «Он»?
– Ох, не строй ты удивленные глаза. Я все видел.
– Ах, видел? Ну, прекрасно. Он мой жених. Да-да, мой дорогой друг, я выхожу замуж. Олег совершенно официально сделал мне предложение. Мы и заявление подали. На ноябрьские праздники сыграем свадьбу. Я и тебя приглашу. А потом мы с ним уезжаем в Сирию. Он сразу, а я в феврале, как диплом защищу. Вот так-то, мой дорогой. Упустил ты меня. Прошляпил.
Глаза Кирилла наполнились слезами.
– Ты правду говоришь? Нет, нет, скажи: ты шутишь.
– Чистую правду. Зуб даю, – она сделала присущий хулиганам жест, щелкнув ногтем большого пальца по своим роскошным белым зубкам.
– Как же так, Оля?! Ведь мы же любили друг друга!
– Да, любили. Но ничто не вечно. И ты сам все испортил.
– Я?! Испортил – я? Ты завела шашни с другим, а испортил – я?
– Конечно, ты! Все уничтожил! Этой своей пьянкой бесконечной! Неумением брать на себя ответственность! Этим агиттеатром своим дурацким! Что ж ты теперь, до пенсии будешь на сцене фигурять?
– Ладно. Совет вам да любовь. Езжай в свою Сирию. Пусть тебя там верблюды гребут.
– Дурак. Там у меня найдется, кому гребсти.
– Ты шлюха, курва, проститутка натуральная! Глядина!
– Давай, убирайся к черту! Нечего меня оскорблять в моем же собственном доме!
– Стерва ты! Сучка! О женщины! Ничтожество вам имя[14]!
– Иди, иди своей дорогой! Актер!
И она широко распахнула перед ним дверь своей комнаты.
В тот вечер Кирилл капитально напился.
В одиночку. Видеть никого не хотелось. Тем более разговаривать с собутыльниками.
Пошел в магазин и купил сразу три бутылки водки, чтобы к таксистам не бегать и назавтра на опохмел хватило.
Да только обнаружил сам себя посреди ночи на Немецком кладбище. С недопитой бутылкой водяры, заткнутой тщательно свернутой бумажкой и – острым кухонным ножом. Кажется, он применил элемент хитрости и коварства, раздобывая инструмент: зашел на кухню на этаже, старался не шататься. Там девочка из абитуры резала картошечку для своего скромного ужина на разогревающейся сковородке. «У тебя ножик хороший? – спросил. – Хочешь подточу?»
– Нет, спасибо, и так очень острый, – отвечала девочка дяде-выпускнику.
– А ну дай проверю.
Она доверчиво протянула ему.
Он сунул его во внутренний карман курточки – и был таков. Скатился по лестнице со всей скоростью, какую только позволяли заплетающиеся ноги.
И вот он тут. На кладбище, среди могил. Хорошее местечко.
Он вытащил импровизированную пробку, сделал добрый глоток из горла.
Боль, поселившаяся в его груди сразу после измены Ольги и разговора с ней, не утихала. Напротив, с каждым новым глотком она только становилась все сильнее и сильнее.
Жизнь потеряла смысл.
Она потеряла его давно, потому что кругом разливалась сплошная ложь.
Он собирался получать диплом по специальности, которую нисколько не любил. А дело, которым ему нравилось заниматься, – актерство, оставалось самодеятельностью. И он тащил его в среде непрофессионалов, большинство из которых были ему как артисты по колено.
Но и не только. На любимой сцене все равно приходилось врать. Да, актерство само по себе вранье, но оно бывает светлым и честным, как у Вампилова и Брэдбери. А бывает затхлым и гнусным, когда ради пряников и пышек приходится читать со сцены про подвиги престарелого генсека.
Ладно: допустим, он сделает полный поворот кругом. Пойдет, поступит куда-нибудь: в Щепку, в Щуку или в ГИТИС. А он сможет. И станет через четыре года актером-профессионалом. И?.. Будет играть в спектакле «Премия»? Или «Сталевары»? Или «Большевики»?
Одна была у него отрада. Один лучик. Олечка.
Он, оказывается, очень любил ее. Хотя до поры, до сегодняшнего дня, не придавал этому значения. Она своим существованием и своим смехом, и своими глазами освещала его жизнь. И придавала ей смысл.
А теперь оказалась, что она такая же подлая тварь, как и все вокруг. Она, как и профессия, как и все общество, тоже предала его. Ради благ, импортных шмоток, чеков внешпосылторга и красивой жизни она изменила ему. И ей ничего не стоило ради этого отдаться другому. И, наверное, шептать этому мерзопакостному прилизанному человечку те же самые слова, которые некогда шелестела в самое ухо ему: какой ты любимый… красивый… сильный… неутомимый…
Боль внутри, за грудиной, становилась все сильнее. Водка не только не помогала, не тушила ее, а наоборот, лишь распаляла. Он не знал, как избавиться от нее.
Оставался, пожалуй, единственный выход.
Кирилл снял с себя курточку, потом рубашку. Было знобко, августовские ночи становились холодными. Он чиркнул острием ножа по своему предплечью.
Борька был красавчик. Высоченный, стройный, худенький, умненький, остроумный.
Когда они познакомились, он был старше, дипломник. Взрослый, мудрый и в то же время какой-то беззащитный. Он как будто бы нуждался в ее опеке. И он был первый, с кем она почти забыла Кирилла. Нет, навсегда, конечно, Кирку было трудно забыть. Да и первая любовь, как говорится, не ржавеет. Но все равно – Борис мог с Киркой сравниться.
Их роман развивался стремительно. Будущая свекровь была, конечно, ужасно недовольна и всячески ставила им палки в колеса: фу, девочка из подмосковных Люберец, студентка-второкурсница! Конечно, в ее глазах сыночек заслуживал гораздо большего: живут они в министерском доме на Фрунзенской, отец Бориса – доктор наук и начальник отдела в секретном ящике, сама Ирина Лукьяновна – на ответственной должности в министерстве, Боречка вот-вот вуз окончит, и ему уготовано блестящее распределение в тот же самый главк, где подвизается мама. Пусть сначала посидит на скромной должности, зарекомендует себя, потом через три года его переведут в «Загран-продукт», потом последует командировка куда-нибудь в развивающуюся страну типа Ирана или Анголы. Да, придется потерпеть жару и недостаточную цивилизованность, однако на сэкономленные сертификаты можно за срок загранкомандировки на «волгу» накопить, а если затянуть пояса, то и на кооперативную квартиру. А затем, если все будет ладно и он ничем себя не скомпрометирует, его пошлют в державу цивильную, типа Италии или Франции.
Девочка Юля из Люберец, дочка медсестры и начальника цеха, в эту схему явно не вписывалась. Однако надо отдать должное: Ирина Лукьяновна впрямую будущий брак не расстраивала. Ограничивалась мелкими пакостями: жужжала сыночку про отсутствие маникюра у избранницы, цыпки на ее руках, чрезмерно короткую юбку и чересчур вольное обращение с посторонними мужчинами. И очень холодно она с родителями Юльки себя поставила, когда те в квартиру на Фрунзенской приехали знакомиться и о свадьбе сговариваться.
Но ничего: назначили день, выбрали ресторан. Родители Бориса настояли на «Берлине». Заказали машины во главе с непременной «чайкой», согласовали маршрут с возложением цветов у Неизвестного солдата, стали шить платья на два дня и костюмы. Морошкиным-старшим пришлось, чтобы бедными родственниками не выглядеть, ссуды взять в КВП[15].
Юля очень хотела пригласить на свадьбу всех своих: Кирилла больше всего, конечно, но и Антона, Эдика и даже Пита. Но будущий муж отрезал категорически: «Ни в коем случае!» – и лицо его закаменело. Они чуть не разругались на почве его вдруг вспыхнувшей ревности: «Ты будешь всех своих бывших тащить на нашу свадьбу?!» Ее уверения: «Да никакие они не бывшие, не было у меня с ними ни с кем вообще ничего, они просто старые школьные друзья», – на Борьку не подействовали, он стал беситься еще пуще. Приступы ревности его иногда одолевали серьезные.
Зато на банкете по случаю бракосочетания присутствовали (и подавались как главное блюдо, как свадебные генералы) и академик, начальник института, где служил будущий свекор, и замминистра по линии свекрови. Где там теще-медсестре!
После женитьбы родители Бори настояли, что жить молодые должны отдельно, чтобы не было ни малейших пересечений и последующих трений со старшим поколением. Ирина Лукьяновна субсидировала съемную квартиру, которую нашла для них в Останкино: семьдесят рублей ежемесячно выдавала сыночку в конвертике.
Боря защитил диплом; пошел, как мамочка и намечала, трудиться в министерство, для начала на скромную должность – но с большой перспективой роста. Немного смущали в его поведении некоторые странности, но они стали заметны, как бы подсвечены только потом, когда все случилось и произошло. К примеру, вдруг Борька, обычно совершенно неспортивный, однажды решал заняться физкультурой. Каждое утро до работы отправлялся бегать, в любой мороз или дождь. Бегал-бегал пару месяцев – а потом бросил без видимых причин, как отрезало.
Или случались загулы: вечером, в положенное время – Юля ужин приготовила – нет его и нет. И не позвонит, не предупредит, ничего не скажет. В девять она начинала волноваться, в одиннадцать волнение перерастало в панику, она обзванивала родителей, друзей, в час – набирала номера больниц и моргов. А в три ночи он вдруг являлся: да, пьяненький, но своими ногами, и никакой посторонней женщиной не пахнет. И объяснение: «Ой, да мы засиделись с коллегами, или с друзьями – за пивом или за преферансом». На ее выкрик: «Что ж ты, убоище, даже не позвонил?!» – в ответ только виноватая улыбка: «Ой, я что-то не подумал».
Или вдруг приступы ревности необъяснимой, необузданной. К примеру, идут они вдвоем по улице Академика Королева (они там квартирку свою снимали за семьдесят свекрухиных рублей), а навстречу вдруг шествует парень, с которым она на курсе учится. Парень не такой, чтобы очень знакомый, они с ним в разных группах, только на потоковых лекциях встречаются. Она даже, как его зовут, плохо помнит. Ну, улыбнулись друг другу, кивнули, дальше пошли каждый своей дорогой. Так потом Борис пристал с ужасным допросом: «Да что это за мэн? Да почему ты с ним встретилась? Да почему ты ему улыбалась? Да почему он здесь, у нашего дома, ходит?»
Она начинает объяснять, как есть, – он не верит, орет. Потом вырывается, как бешеный, из квартиры, хлопает дверью на весь дом, куда-то усвистывает. А позже, в ночи, ей звонит свекровь, начинает воспитывать, что нельзя нервировать Боречку и что порядочные девушки так себя не ведут – а как, как она себя ведет? Улыбнулась сокурснику?! Что же ей теперь, никого на улицах не узнавать?! Или паранджу нацепить?
Почти сразу Юля забеременела. На третьем курсе, еле успела летнюю сессию сдать – родила. Оформила академ… Родила мальчика – такой хорошенький, миленький, со своими черными волосиками, маленькими глазками и кривыми маленькими красненькими пальчиками. И похож на Кирилла – что, разумеется, было совершенно невозможно; хотя бы потому, что у них с Киркой никогда ничего не было, даже поцелуя. И она загорелась: назвать его Кириллом. Слава богу, муж то ли забыл, что она того хотела на бракосочетание пригласить, то ли значения не придал. Неожиданно на имя согласился. Наоборот, ему понравилось: «Кирилл Борисович, прекрасно сочетается, такой ассонанс на “о” и на “и”, и аллитерация на “эр”»!» – Борька вообще был очень умным, начитанным, даже чрезмерно.
Разумеется, забот стало невпроворот. Надо отдать должное, Боречка хорошим отцом оказался. Пеленки полоскал (стиральной машины в квартире съемной не оказалось), по утрам до работы на молочную кухню за прикормом бегал, в выходные с колясочкой гулял. Но основные обязанности, конечно, на нее легли: корми малыша, гуляй, перепеленывай, играй, в поликлиники вывози, с патронажной сестрой договаривайся. Родители ни с той, ни с другой стороны особо не помогали: как же, ведь они работают. Раз в месяц, может, приедет та или другая бабушка, посидит с Кирюшкой-младшим, пока в виде особой милости Боречка с Юлей в кино сходят.
Но в целом все хорошо шло. С мелкими шероховатостями, но Кирюшка рос, Борис осваивался в сложном министерском мире, тягомотина домашнего хозяйства по мере взросления сыночка все меньше угнетала Юлю. Пока не началось вдруг странное, страшное и чудовищное.
Однажды Боря пришел с работы, однако ужинать не стал, и на сына ни малейшего внимания не обратил. Пошел в спальню – у них две комнаты в квартире имелось, маленькие, но две – и там улегся навзничь, не переодевшись в домашнее: молча, скрестив на груди руки и глядя в потолок. Притом он был весь сжат, а глаза раскрыты и в них отражается серьезная внутренняя работа.
«Боречка, ты что? Что случилось? Что происходит? В чем дело?» – раз десять или пятнадцать, во многообразных формулировках, пыталась выяснить Юля. Однако муж молчал. Она оставила его в покое – в одиночку помыла, покормила, уложила Кирюшку. И когда сынуля уснул, снова приступила к супругу.
Он к тому моменту переменил дислокацию. Переместился к окну, однако при том задернул шторы, но оставил небольшую щелку и через нее напряженно обозревал улицу. Когда она вошла, закричал: «Тихо! Не зажигай свет!»
– Боря, что происходит? – она была в ужасе.
– Иди сюда, только тихо. Смотри вниз. Вон, видишь, у подъезда – серая «волга»? Припаркована, но мотор работает. И внутри два человека.
– Вижу. И что?
– Это они наблюдают.
– Наблюдают? За чем?
Он полыхнул на нее в темноте безумным взглядом.
– За мной.
– Зачем? Зачем им за тобой наблюдать? И кто эти «они»?
– Как ты не понимаешь! Это «ка-гэ-бэ», они следят за мной, готовятся меня арестовать!
– Почему? С чего им тебя арестовывать? Что ты сделал плохого? Ты что, шпион? Антисоветчик?
– Ты не понимаешь! Я на такой должности! И я прокололся! Об этом все говорят, все у нас на работе, все всё знают!
– Прокололся? Как ты прокололся?
– Я не могу тебе об этом рассказать! Но мне на это сегодня Баранов намекнул (это был его начальник). И все теперь знают, что я не смог, не сумел, не выдержал, и поэтому они меня арестовывать пришли!
– Да что за ерунда! Кто сейчас, в наши дни, ни за что может человека арестовывать!
– Не спорь! Не спорь со мной! Есть за что! Я лучше знаю!
Положение было ужасное: Юля оказалась заперта в квартире с ребенком и с мужем, который явно сходит с ума. Что делать?!
Спасительное решение пришло ей в голову.
– Хорошо, ты пока постой, понаблюдай за ними, а я, знаешь, позвоню твоей маме. Она ведь тоже в министерстве работает, поэтому ситуацию должна знать.
Неожиданно Борис на маму согласился, и даже с облегчением.
Юля перетащила на кухню телефон, благо шнур оказался длинным, закрыла накрепко дверь и позвонила свекрови. Изложила происходящее. Голос ее дрожал.
Ирина Лукьяновна, выслушав, резюмировала упавшим, но деловым голосом: «Так. Опять началось».
– Что значит «опять»?! – вскричала молодая женщина. – «Началось» – что?
– Я тебе потом все объясню. Мы завтра с утра к вам приедем. С врачом. А пока вам надо продержаться. У вас в домашней аптечке есть препарат, называется… – она сказала, как. – Возьми сразу две таблетки и дай Боречке. Если будет отказываться, строго скажи: мама велела. Дай ему запить теплым, сладким чаем. А потом уложи его и посиди с ним. Он скоро уснет. А завтра я тебе все объясню.
Наутро выяснилось следующее: у Бориса уже случалось такое. Три года назад. Он лечился, в домашних условиях. Мамочка сидела с ним с утра до ночи, отпуск взяла. Таблеточки и уколы принесли свои плоды. Юноше выправили больничный, и после пары месяцев домашнего режима он благополучно вернулся к учебе. И ей они – никто ничего не сказал!
Наутро свекровь явилась с психиатрическим доктором – огромным, дюжим, ражим мужчиной. Тот поговорил сначала с Юлей, потом тет-а-тет с Борей. Вынес вердикт: «Надо срочно лечить. В этот раз эпизод развивается серьезней, домашним режимом не ограничимся, да и с маленьким ребенком в квартире это исключено».
– Я могу забрать его к себе! – вскинулась свекровь. – Возьму отпуск без содержания! Буду поминутно с ним!
– Полагаю, госпитализация все-таки неизбежна. Но вы же знаете, у меня прекрасные условия, единственное в Москве и в стране психосоматическое отделение, ковры, больные в домашней одежде, музыкальная терапия… Короче говоря, привозите его прямо сегодня, через часок – сами, на такси. Я пока организую госпитализацию.
За визит врач взял, Юля видела, двадцать пять рублей, сумасшедшие деньги. Хорошо, что свекровь раскошелилась, у них и не было. А через час мама и жена вместе отвезли Борю в больницу.
Это все случилось год назад.
Бориса, слава богу, привели в чувство. Юля подумать не могла, что, оказывается, психические заболевания тоже лечат таблетками и уколами, как какой-нибудь грипп. Муж провел в отделении три месяца, и хоть ему дали больничный с диагнозом «астенический синдром» и на учет в психдиспансер не поставили, слухи о случившемся проникли и в министерство, где служил пациент, и в институт, где училась Юля. Да и немудрено: Боря поправился килограмм на двадцать пять, стал замедленным, быстро уставал – даже от любой интеллектуальной работы.
Дома он бессмысленно и безучастно смотрел телевизор, как механизм, быстро ел и выполнял несложные обязанности: например, гладил.
Юле пришлось и на следующий год, правдами-неправдами, выправить академ. Постепенно пациент приходил в чувство и где-то через полгода после начала врач наконец отменил ему все таблетки, и он стал прежним Борей: умненьким и веселым. Правда, собрался из министерства уходить: все равно продвижение с загранкой ему там явно не светит.
И другая радость: Кирилл-младшенький рос милым, адекватным, умным парнишкой. Морошкина планировала его отдать в ясли и вернуться наконец к учебе.
И вот тут ей вдруг позвонил Антон.
Звонок раздался среди ночи.
Слава богу, он в квартире на «Ждановской» был один. Кейфовал после военных сборов, наслаждался свободой. Родители уехали в санаторий – август, самое время.
По пути из спальни на кухню, где на специальной полочке стоял телефон, заспанный Антон глянул на ходики: полтретьего ночи. Кого это черт принес? Ошибка, наверное, какая-то. Или чья-то злая шутка. «Алё!» – зло выкрикнул в трубку.
В ответ прошелестел тихий умученный голос:
– Привет, Тоша…
– Кирилл?! Это ты? Что с тобой? Где ты?!
– Тоха, мне хана… Я умираю…
Сразу стало ясно: это никакая не шутка, с другом происходит что-то ужасное, и Антон подсобрался.
– Кир, что такое? Говори толком, ты где? Как тебе помочь?!
– Да ты понимаешь, я порезался…
– Порезался?
– Да, порезал сам себя. Руки порезал. Кровищи было. Я кое-как себя перевязал, своей рубашкой.
– Ты где сейчас?
– У Немецкого кладбища. Из автомата звоню.
– Будь там. Я выезжаю. И вызываю туда скорую.
– Только не надо скорую! Меня упекут! Приезжай сам. Мы справимся.
– Да ты помрешь там, без скорой!
– Не, ничего. Кровь не идет вроде. Ты только помоги мне домой, в общагу, добраться.
Кое-как одевшись, Антон выскочил на улицу. Вызывать такси по телефону – ждать придется минут сорок, столько времени он не выдержит. Он выбежал на улицу Косинская, самую последнюю в городе перед кольцевой дорогой. Здесь машины проезжали редко, надо нестись к метро.
Лето шло к концу, небо оставалось черным. Птицы не пели, в белых девятиэтажках светилась пара окон.
И вдруг, о чудо, по улице ползет поливалка. Антон выскочил на середину, замахал обеими руками. Поливалка выключила свои мокрые усы, шофер высунулся из кабины.
– Вопрос жизни и смерти! Срочно надо! Любые деньги плачу!
– Чего хотел?
– В Лефортово отвези, на Немецкое кладбище! Друг помирает. Серьезно – помирает.
– Садись!
Конечно, не ради денег – точнее, далеко не только ради денег – поливальный водитель сменил маршрут. Помочь хорошему человеку было у советских людей в крови. Да и скучно пилить каждый день по заданному маршруту. И интересно: что с мужиком стряслось такого срочного, что другой летит к нему на такси?
Антон любопытство водилы понимал и как мог его удовлетворял. Всю историю их с Киркой дружбы, начиная с седьмого класса, рассказал. И о том, что сейчас происходит, – тоже. Об Ольге этой несчастной.
– От они бабы! – скривился шофер. – Доведут хорошего мужика до ручки, а сами что представляют – тьфу!
По ночным пустынным улицам донеслись минут за сорок. Антон протянул мужику червонец.
– Да ладно, не надо денег! Я ж просто помочь!
– Держи! За бензин компенсация.
– Да бензин у нас казенный. Ладно, пошли найдем твоего друга. В больницу ж его надо отвезти, наверное. Или домой.
Кирилл преспокойно спал на лавочке у входа на кладбище. Руки были неумело забинтованы порванной рубашкой, но кровили они не сильно. Тело источало сильный запах водки.
– Вставайте, граф! – Антон потряс его за плечо. – Нас ждут великие дела.
Кирюха разлепил сонные вежды.
– О, Антошка! Спасибо, друг, что пришел. Который час?
– Пойдем, отвезем тебя в общагу.
Антон не виделся с Юлей чуть не три года, с того памятного дня рождения Эдика, когда она сказала, что выходит замуж. В институте она не появлялась. Однако слухами земля полнилась, и Тоша слышал, что происходило с мужем ее Борькой. Поэтому и позвонил ей первой. И еще потому, что Кирилла она когда-то любила.
Остаток этой ночи он провел с Киркой в общаге. Разбудили одногруппницу Наташу, которая всегда живейшее участие проявляла, когда с кем-то что-то случалось. Она сделала парню почти профессиональную перевязку. Продезинфицировала раны водкой, оставшейся в комнате у больного, а остаток они с Антохой выпили за здоровье неудавшегося самоубийцы – тот благополучно уснул.
Наташа, веселая, заводная, свойская, полная деваха из Горловки, ругательски ругала Ольгу – чихвостила на чем свет стоял.
– Гадина! Довела такого мужика! Да она ногтя его не стоит! Я б ее придушила! – Она же надоумила: – Кирюхе серьезная помощь нужна. Психологическая. Иначе он не выгребет.
Тут Антон и вспомнил Юльку и о том, как глухо говорилось о проблемах с ее мужем. И немедленно отправился на улицу в автомат звонить Морошкиной – плевать, что выпивши и что только восемь утра.
Юля не спала – конечно, ведь ребеночек на руках. Выслушав Антона, тут же вскинулась: «Я сейчас приеду» – и никакой малыш не мог ей помешать.
Вот и получилось, что у кровати Кирюхи, когда тот проснулся, оказался целый консилиум: Антон, Наташа, Юля.
– О, Морошкина! – воскликнул он, очевидно, веселый. – Ты ж в декрете!
– Ради тебя приехала, убоище! Поедем лечиться.
– Да? А у тебя кто родился-то? Сын, дочь?
– Сын. Кириллом звать.
– Ой! Спасибо, не ожидал[16].
– Я пойду звонить врачу, надо тебя психологу показать.
– Дайте только похмелиться для начала.
– И родителям твоим в Орел позвонить.
– Отцу я позвоню сам.
На следующий день приехал из Орла отец Кирилла. Они втроем (с Юлей) отправились к заведующему психосоматическим отделением. Тот, вылечивший Бориса, дюжий, ражий, красный мужик, авторитетно сказал: «Таблеточки тут не помогут, тем более не нужна госпитализация. А вот психологическое консультирование и тренинг показаны обязательно. Иначе парень просто не вырулит по жизни. Сопьется, или с пятого этажа спрыгнет, или под поезд упадет».
И назвал цену: двадцать сеансов по полтора часа, каждый по десять рублей – итого двести, все деньги вперед, чтобы у пациента не появилось искушения соскочить после двух-трех занятий, почувствовав себя излечившимся. Полковник Кравцов как миленький отсчитал врачу двести рублей.
Каждую неделю Кирилл стал приезжать под вечер в больницу, в кабинет завотделением.
Друзья заметили: к защите диплома, к февралю следующего года Кирыч сильно переменился. Не поминал больше Ольгу, стал ровнее, спокойнее и бросил пить.