Несколько пожелтелых тетрадных страничек были исписаны чернильной ручкой, красивым почерком – похоже, тем же самым, что и записка, найденная в деревянной стене на кафедре.
Дорогая моя Эва!
Если ты читаешь это письмо, значит, я не вернулся – и, как это ни печально, возможно, в ближайшие пару лет не вернусь. Но я уверен, что рано или поздно наши органы разберутся, правда восторжествует, и я возвращусь – к тебе и к оставленной работе.
К сожалению, последние события, происшедшие в нашей лаборатории – уже после того, как вы с мамой и отцом уехали в Крым в санаторию – заставляют меня предположить, что ситуация может развиваться в отношении меня не самым благоприятным образом.
В субботу на прошлой неделе (23 июля) в нашей лаборатории состоялось объединенное партийно-комсомольское собрание. Руководство, видимо, придавало мероприятию особенное значение, потому что на него явился и директор института Спицын, и секретарь парткома, и председатель месткома. Приехали даже гости из верхов: был представитель горкома партии. Появился также товарищ из органов. Он был в форме, с одной шпалой в петлице, то есть лейтенант госбезопасности – или, если переводить на армейские звания, капитан РККА. Все они заняли место в президиуме.
На повестке дня значился один вопрос: «Вредительская, троцкистско-диверсионная деятельность начальника лаборатории профессора Семигорского» – моего начальника, столь любимого мною (и тобою) Ивана Тимофеевича.
Председателем собрания избрали секретаря парткома института, и он сразу, с места в карьер, дал слово товарищу из НКВД. Лейтенант госбезопасности, молодой, не старше меня парень, белобрысый, с незапоминающейся внешностью, сказал всего несколько фраз, но слова его были страшны.
К нам в органы поступают сведения, изрек он, что лаборатория аппаратов, то есть наша, ведет под руководством гражданина профессора Семигорского диверсионно-вредительскую деятельность. Лабораторией практически были свернуты работы, которые имели важное народно-хозяйственное и, главное, оборонное значение. В противовес этому уделяется непомерно большое внимание невразумительным исследованиям откровенно прикладного характера. Они ведутся под маской изысканий в области народного здравоохранения. Однако пока, кроме невнятных опытов на животных с непонятными результатами, практической отдачи деятельность лаборатории не приносит. Более того: имеются сведения, что излучения разного рода, которые исследуются здесь, а также приборы и механизмы, которые тут создаются, могут быть использованы для прямого вредительства в отношении крупного рогатого скота и других животных сельскохозяйственного назначения – а также в отношении советских граждан, передовиков производства.
Короче, тяжелая, больная, злонамеренная, опасная чушь!
Потом стали выступать свои, институтские. Наши сотрудники, к сожалению, никак не дали отпор наветам (на что я втайне рассчитывал). Напротив, они не только на свои лады повторяли обвинения товарища из органов, но и добавляли в адрес лаборатории и лично Семигорского новые: недостаточное внимание к росту кадров, к партийно-политической работе и проч. А наш институтский завхоз упрекнул нас в перерасходе лабораторных мышей и подопытных кроликов! Выступили даже предатели, появившиеся внутри нашего коллектива: лаборант Ветлушкин, замзавлаба Циммерман и парторг Крупнов: каемся, что не уследили за профессором… не проследили… не поставили на место… не поправили в порочных и преступных заблуждениях…
Все это выглядело ужасно, Семигорский сидел, чуть не плача. Он пытался взять слово, чтобы оправдаться, однако ему его никак не давали.
Решение сказать я принял спонтанно. Моя речь не была согласована ни с кем или запланирована. Я поднял руку. Вероятно, председатель собрания решил, что я присоединюсь к звучащим со стороны нашего коллектива инсинуациям. Когда мне дали слово, я заявил следующее. Двадцать лет товарищ Семигорский работает на благо Революции, Советской страны и всех трудящихся СССР. Не счесть его открытий и изобретений, которые давно и успешно применяются в народном хозяйстве, в оборонной промышленности и в РККА. Это и… и… (я перечислил, что конкретно). Профессор Семигорский открыл и олицетворяет собой новейшее научное направление. Он воспитал целую плеяду учеников, которые сами, в свою очередь, стали видными учеными и ценными специалистами. Да, сказал я, в любой работе, особенно в научной, возможны трудности и даже ошибки. Такое иногда случается: ученый или целый коллектив оказывается в научном тупике и в течение определенного времени не могут из него выбраться. Однако я не сомневаюсь (сказал я), что наша лаборатория под руководством столь ценного и знающего специалиста как профессор Семигорский непременно найдет выход и достигнет новых впечатляющих успехов. К тому же (заметил я) в случае удачи ставка очень велика, потому что мы создаем новейшие методы лечения одной из самых страшных болезней, настоящей чумы XX века – рака.
Когда я сел на свое место, меня провожали гробовым молчанием. Хотя несколько человек – из числа сотрудников нашей лаборатории – зааплодировали. И я заметил, как сидевший в президиуме «энкавэдэшник» что-то спросил у своего соседа, нашего завхоза, а потом немедленно записал в свою книжечку.
Профессору, нашему дорогому Ивану Тимофеевичу, выступить так и не дали. В итоге собрание приняло резолюцию, осуждающую вредительскую, диверсионно-троцкистскую деятельность руководителя лаборатории гражданина Семигорского.
Ты можешь сказать, что это ребячество или мальчишество, но я (и еще двое сотрудников лаборатории) за эту резолюцию руки не поднял. Хотя кто «против» – об этом нас даже не спросили.
А в понедельник Иван Тимофеевич на работу не вышел. Стали звонить ему на квартиру – телефон не отвечал. Люся вызвалась съездить к завлабу на дом, узнать, в чем дело. Вернулась через два часа вся в слезах, рассказывала только доверенным людям (включая меня), шепотом. В ночь на воскресенье Семигорского взяли. Дома был обыск. Жена вне себя от горя.
Дорогая Эва, ты прекрасно знаешь, что я всегда верил и продолжаю верить в непогрешимую мудрость родного Сталина, коммунистической партии, наших доблестных органов. Но в этот раз мне подумалось, что, возможно, внутри них, тех самых органов, свила гнездо самая черная измена. И засевшие там настоящие, а не выдуманные заговорщики – не знаю, сами ли по себе, или по заданию фашистских и империалистических разведок – специально опорочивают и выводят из строя самых чистых, умных и преданных людей – каковым, безусловно является профессор Семигорский. Конечно, я не сомневаюсь, что рано или поздно эти подлые наймиты-заговорщики будут разоблачены и строго наказаны, и профессор выйдет, с извинениями и компенсациями, на волю.
Но пока предатели и враги, судя по всему, забрали внутри органов (а, может, и в Партии) слишком большую силу. Вот почему я опасаюсь за судьбу нашей с Иваном Тимофеевичем совместной работы. Идут упорные разговоры, что нашу тему прикроют, лабораторию расформируют, результаты спишут в архив, а то и вовсе уничтожат.
Возможно, и мне, вслед за профессором, придется объясняться и доказывать свою невиновность непосредственно в «большом доме» на Лубянке. Я, конечно, не сомневаюсь, что там в итоге разберутся и правда восторжествует, – однако драгоценное время будет упущено.
Дорогая Эва! Я прошу тебя: в этой тетради я постарался собрать все основное, что нам удалось достичь по нашей последней теме, той самой, где ты принимала участие – с условным названием «Волны против рака». Я вижу, как ты за последние полтора года выросла в хорошего специалиста. Ты стала настоящим молодым ученым. И я не сомневаюсь: если я вдруг по какой-то причине задержусь и не смогу в ближайшее время возвратиться к своему делу – ты сможешь подхватить знамя, временно выпавшее из моих рук. Записей и данных в этой тетради достаточно, чтобы продолжить работу – и я нисколько не сомневаюсь, что мы с Семигорским находимся на правильном пути и в конце нас всех ожидает настоящая удача.
Милая Эва, если мы вдруг не увидимся, хочу заверить тебя, что ты мной любима, как в тот самый первый день, когда ты подошла ко мне после моей лекции (помнишь?). Да нет! Не так, конечно! Гораздо сильнее любима – яркая, красивая, умная, честная моя девочка.
Надеюсь, в любом случае, скоро обнять тебя и прошептать тебе эти слова – лично.
Снизу, от ворот, донесся шум. Вроде бы звук автомобильного мотора, вот двигатель остановился, затем захлопывается автомобильная дверца, раздается стук калитки… Антон подскочил к слуховому окну. Подтянулся на руках, выглянул: «Атас! Эвелина вернулась!»
Ребята заметались по чердаку. Кирилл поставил на место половицу. Забил назад гвозди.
Раздался внизу звук шагов по крыльцу, шум открываемой двери, и голос Степановой прокричал: «Мальчики! Вы где?!»
– Все, спалились! – выдохнул Кирилл. – Что скажем?
– Надо признаваться, а что делать? – горячечно зашептал Антон. – В конце концов, письмо адресовано ей, и тетрадь предназначалась тоже… Только я тебя прошу: мы нашли все это случайно. Полезли на чердак чинить проводку, а там такое. Не говори ничего про ту стенку на кафедре. И что мы там нашли летом семьдесят пятого. А то что получится? Выйдет, что я ту записку прочел, а после специально со Степановой познакомился, вошел в доверие, за Любой стал ухаживать. Нехорошо будет выглядеть.
– Но ты ведь и вправду специально с ней познакомился и вошел в доверие, – усмехнулся Кирилл.
– Вот именно! Поэтому тем более молчи. Нашли тетрадь случайно, и все тут!
Он выкрикнул с чердака: «Мы здесь, наверху! Мы тут проводку чиним!»
– Это он, – прошептала она, – он… Я узнаю его почерк… – и по крупному лицу Эвелины Станиславовны потекли крупные слезы.
Она вернулась в одиночку на дачу по тривиальнейшей причине: забыла документы на машину. Доехала до метро «Ждановская», выкинула Викентия Палыча и принуждена была возвратиться. Слава богу, никакие гаишники ее не остановили.
– Тогда сам бог вам велел пообедать с нами вместе! – радушно предложил Кирилл.
– Вами же приготовленным обедом, – добавил усмешливо Антон.
А после еды, выдержав паузу, парни предъявили хозяйке железную коробку и тетрадь.
Заместитель заведующего лаборатории аппаратов в Волновом институте, молодой, двадцатисемилетний, но уже зарекомендовавший себя ученый, кандидат наук Константин Евсеевич Порядин пришел в Московский технологический институт прочесть лекцию по своей специальности. Специальность была модная, а имя Порядина на слуху, как блестящего рассказчика и талантливого экспериментатора, поэтому народу – студентов, аспирантов, да и преподавателей – набилось в потоковую аудиторию множество.
Лекция произвела на всех самое благоприятное впечатление: легко, непринужденно, остроумно и в то же время глубоко и интересно. Особенно же понравился стиль изложения (да и что там греха таить) сам лектор юной дипломнице Эвелине, дочке академика Венцлавского. Впрочем, то, что она дочь академика, она не афишировала и об этом никто не знал – а кто вдруг знал, никакого значения в те времена равенства и братства не придавал.
После лекции Эва подошла к докладчику. Задала один вопрос по теме – он ответил: ясно, терпеливо и точно. Вокруг ждали другие студенты, жаждущие неформального общения с лектором. Но и девушка не готова была быстренько его упустить. Задала второй вопрос. Он ухватил его суть на лету. «О, – сказал, – глубоко копаете. Но, боюсь, что у меня, как и у современной науки в целом, нет пока на это внятного и определенного ответа. А вы сама-то что об этом думаете?» – Эва начала было высказываться, но тут хором зароптали окружившие кафедру другие страждущие получить новое знание (или обратить на себя внимание): «Мы тоже хотим спросить!.. Что вы только с ней одной разговариваете!.. Давайте вы в частном порядке эти вопросы обсудите!»
– В частном так в частном! – улыбнулся молодой лектор. – Давайте, если вы хотите – вас как зовут, Эвелина? – приходите в эту субботу на кафедру, я приеду, и мы там с коллегами будем кое-какие вопросы прорабатывать, и с вами тоже обсудим, что вас интересуют.
С того дня началась их дружба. Эвелина, впрочем, сразу навела справки: был Константин Порядин не женат и, как говорили, ни с кем не встречался. Был увлечен и влюблен только в свою науку.
У Эвы тоже не имелось настоящего кавалера: слишком высоко находилась планка, коей она мерила мальчишек. Слишком любила она и уважала своего отца-академика: Станислав Георгиевич был и умен, и красив, и остроумен, и интеллигентен, и глубоко порядочен. Трудно было хоть кому-то из молодых дотянуться до столь возвышенных требований.
Но вот Порядин с первого взгляда (и с первой лекции!) ранил ее в самое сердце.
Она приехала в субботу на кафедру, по поводу своей ученой идеи, а на самом деле, конечно, чтобы с ним увидеться. Они вдвоем нашли пустую аудиторию и поворачивали ту идею, высказанную Эвой, так и эдак, она в самом деле выглядела интересной и плодотворной, исписали всю доску мелом и полтетради карандашом. И она сказала – может, авансом: вы мне, Константин, столько всяких мудрых мыслей накидали, впору за диссертацию приниматься.
Потом он проводил ее – район Техноложки тогда был окраиной. На трамвае доехали до Курского: в тех краях, в Подсосенском переулке, была у семьи Эвы первая московская квартира, разбомбленная в войну. А на прощанье Порядин сказал: «Вы дипломница? Приходите к нам в лабораторию, у меня есть полставки лаборанта. Будет идти рабочий стаж».
Конечно, она пошла! Не ради денег, не ради стажа: ради него.
Прививала кроликам рак, воздействовала на них волной, а потом плакала, когда они умирали.
Порядин был придирчивым и держал ее на расстоянии.
Зато однажды пригласил в кино, они пошли на сдвоенный сеанс в «Ударник», смотрели «Ленин в Октябре» и «Юность Максима», и он впервые взял ее за руку. Потом они прошагали через всю Москву к ней на Подсосенский, он проводил ее до самой двери и на лестничной площадке поцеловал.
Шел сентябрь, и она сказала ему, что хочет познакомить его со своими родителями.
Прием устроили на даче – да-да, на этой же самой даче в Михайловке. Денек выдался солнечный и по-летнему теплый. Нервничали все: и Эва (что естественно), и мама Ида Густавовна, и горничная Вера, и кухарка Настя. Не нервничал только Костя Порядин. И отец академик. Они оба почти ничего не пили, только по рюмке водки за знакомство, и ели разносолы, приготовленные Настей, не замечая вкуса. Зато схватились на своей физике, на любимых волнах, на акустике, атомах, электронах, квантах и возможной ядерной бомбе. Говорили на равных и спорили полвечера, пока Константин не убежал на последнюю электричку.
Когда Порядин ушел, Эвелина расслабилась, выпила тайком от родителей фужер крымского портвейна, ушла к себе в комнату и немедленно уснула.
Проснулась через час от отцовского баса. Он, видать, после отъезда гостя тоже тяпнул водки – чего обычно за ним не водилось и теперь выступал перед мамой:
– Да, Идочка! Потрясающая у нас выросла советская молодежь! Первое социалистическое поколение, свободное от эксплуатации человека человеком, от частнособственнических инстинктов! Умные, образованные, свободные, гордые, смелые люди! Вот такие и будут строить коммунизм – и они его таки построят!
– Ты нашу Эвочку имеешь в виду?
Мама особо не разделяла восторженных отцовских коммунистических взглядов, порой бурчала насчет «грядущего хама», который уже пришел, но тему эту предпочитала не поднимать, о политике помалкивала.
– Да, и Эву тоже! Но и не только, не только! Каков этот наш сегодняшний гость? Умница! А насколько образован, тонок, вежлив!
– Наконец-то тебе понравился хоть кто-то из Эвиных ухажеров!
– А он ухажер?
– Конечно! Ты что ж, не заметил, как он на нее смотрит? И она на него? И зачем тогда она его привела к нам, если не ухажер?
– Ну-с, этот молодой человек – самое лучшее, что только с ней могло случиться!
– Давай-ка ты, мой друг, Станислав Георгич, не торопись. И не кричи на весь дом, не ровен час, Эвочку разбудишь, а ей о твоем горячем одобрении знать пока не надобно. Не дай бог прямо завтра замуж за него выскочит.
С тех пор Порядин стал бывать у Венцлавских чуть не на правах жениха.
Так продолжалось почти год: совместная работа в лаборатории, горячие обсуждения опытов и новых подходов, споры в дыму папирос.
– Он был моей первой любовью, и однажды мы стали близки… И так продолжалось до того нашего с родителями злосчастного отъезда в Крым.
– Что же было потом? – не выдержал Антон.
– Ни разу я его не видела больше, и ни одной весточки от него не получила.
Глаза наполнились слезами, и Эвелина Станиславовна зарыдала.
Парни переглянулись. Никто из них не умел утешать женщин, да в три раза старше себя.
Кирилл принес стакан воды. Профессорша стала пить, оттолкнула и прошептала: «Дайте водки».
– Вы же за рулем? – переспросил Антон.
– Наплевать. Поеду завтра.
Водка оставалась универсальным советским средством от любых проблем и любого горя.
Кирилл пошел на кухню и налил даме полную хрустальную рюмку водочки из холодильника. Профессорша лихо хватила ее, зажевала корочкой «бородинского» и убежала приводить себя в порядок в ванную.
– Не надо ее тыркать вопросами, – прошептал Кирилл. – Сама все расскажет, когда придет время.
Тетрадь, которую они достали из коробки «Эйнема», лежала тут же, на столе. От нее тянуло сыростью и затхлостью. Антон перелистал ее. Написано было тем же красивым почерком, чернильной ручкой. Чертежи перемежались схемами. Те сменялись таблицами. Добрую половину девяностошестилистовой тетрадки занимало что-то вроде отчетов об экспериментах.
Интересно: устарело ли то, чем занимался Константин Порядин, за прошедшие сорок лет? Для науки сорок лет – срок огромнейший. Наверняка кто-то, у нас или на Западе, проделал тот же путь, и пошел дальше, дальше, дальше. Вряд ли идея, пролежавшая под спудом четыре десятилетия, снова сыграет.
Из ванной комнаты вернулась Эвелина Станиславовна. Села на председательское, почетное место.
Кирилл снова разлил по рюмкам водку.
– Нам оставалось провести в санатории два дня, как я получила телеграмму. От Костиного соседа по комнате в общаге. Он писал: «Константину пришлось срочно уехать». – На глаза Эвелины снова навернулись слезы. Она досадливо смахнула их сгибом пальца и продолжила. – Мы тогда хорошо понимали, что такая телеграмма значит. Я бросилась в Москву; билетов, как всегда, в сезон не было – отец взял мне по брони горкома. Когда я приехала, в общаге Волнового института мне сказали, что за Костей пришли, как водится, ночью, и взяли. Как и двух других сотрудников его лаборатории. Кстати: лабораторию аппаратов, которой руководил Семигорский, попросту закрыли. Дверь опечатали. (Потом ее расформируют.) Вернулись папа с мамой из Крыма. Отец бушевал. Он кричал, что по поводу Кости пойдет лично к Сталину, будет писать Калинину. В итоге к Сталину его, конечно, не пустили, и впервые он увидел вождя в сорок третьем, когда разговор о Косте был уже неактуальным. Но писать он ему писал, и не одно письмо, и Молотову писал тоже и даже Берии. Разговаривал о Порядине с друзьями-летчиками, героями советского союза… Но ничему это не помогло. Ничего не дало. Я носила Косте на Лубянку передачи, из Тимашевска приехала его мама, остановилась у нас в Подсосенском, мы как-то сплотились и подружились… А потом однажды передачу для гражданина Порядина у меня не приняли. Сказали: осужден на десять лет без права переписки. Тогда мы не знали, что это значит, и продолжали верить и надеяться… А потом была война, в наш дом в Подсосенском попала бомба; мы вернулись из эвакуации, жили здесь, на даче… Ах, если б я знала, что весточка от Костика ждет меня здесь, совсем рядом… После войны я вышла замуж за полковника Степанова – стервец он оказался и подлец… Потом как-то в одночасье скончались сначала отец, и очень быстро после него мама… Родилась Любочка, я развелась со Степановым… И только в пятьдесят пятом мне написала из Тимашевска мама Кости: дескать, пришла реабилитационная бумага про Константина: скончался в местах заключения в апреле сорок первого года, место захоронения неизвестно, реабилитирован посмертно за отсутствием события преступления. Она за него даже какую-то пенсию стала получать… А у меня ничего от него не осталось, даже ни одной фотокарточки…
В тот вечер, второго мая, все они изрядно напились.
Кирилл принялся утешать Эвелину, рассказывая байки про своих деревенских дядьев: «Представляете, один пошел на первомайскую демонстрацию. Ему дали нести портрет Берии, а тот отказывался и кричал: “Берия враг народа!” Дядьку арестовали, а потом, двух месяцев не прошло, выясняется: Берия действительно враг народа, английский шпион!»
Никуда в тот вечер Эвелина с дачи не уехала, наутро отвезла Антона с Кириллом (и себя самое) в институт.
Когда выходили из машины, завидели Ульянова с Бадаловым, которые покуривали на «сачкодроме» перед вузом.
Ульянов закончил вуз, поступил в аспирантуру и стал секретарем комитета комсомола всего факультета. Казалось, он не решил, по какой стезе продвигаться: научной или партийно-комсомольской, – но то, что жизнь ему сулила большое будущее, было очевидно.
Бадалова в аспирантуру не взяли, но он женился на москвичке, тем самым закрепился в столице и распределился в какой-то «почтовый ящик», которых полно было в окрестностях Техноложки.
Бадалов с Ульяновым с максимальной вежливостью поздоровались с профессоршей, и усмешливо-снисходительно – с «пионерами». В их головах, конечно, не укладывалось: с какой это стати завкафедрой и профессор на личном автомобиле развозит каких-то там второкурсников. Что их такое связывает и какой вдруг вес приобрели Антоша с Киром?
Параллельно с этой, мелкой и частной жизнью, шла в стране жизнь большая, общественно-политическая.
Брежнев заделался писателем, и в главном литературном журнале страны, «Новом мире», в тот год печатались его мемуары: «Малая земля», «Целина», «Возрождение». Мемуары немедленно вышли отдельными книгами, тиражом пятнадцать миллионов экземпляров, Вячеслав Тихонов зачитывал их на радио, Юрий Каюров – на грампластинках. По книжкам генсека проводили читательские конференции, школьники и абитуриенты писали сочинения, обязательные вопросы появились в экзаменах по марксистко-ленинской философии. В московской Техноложке открыли музей, посвященный Малой земле – почему, зачем?
Разумеется, в народе это вызвало новый вал анекдотов. Говорили, что теперь в анкетах появится вопрос: «Принимали ли вы участие в грандиозной битве на Малой земле или отсиживались в окопах Сталинграда?» Рассказывали, что Брежнев прочитал в журнале свои мемуары и пришел в восторг: как он хорошо пишет!
Чтобы уравновесить впечатление от брежневских опусов, «Новый мир» вдруг опубликовал довольно подозрительного Василия Аксенова, а потом – «Алмазный мой венец» Катаева.
Дело было в начале лета, Антон шел в институт, на консультацию перед экзаменом. Зарулил в библиотеку у Новых домов. Смотрит: новинка. Новый журнал, «Новый мир», Катаев. Да еще такая тема!.. Ясно, на абонементе очередь когда еще дойдет. Сел в читальном зале и прочел роман, с начала до конца, часа за три. Ни на какую консультацию так и не попал, а экзамен все равно наутро сдал на четыре.
В конце июня студенты отправлялись в стройотряд – на этот раз дальний, в Абакан. А за два дня вдруг позвонила Люба: «Хочу пригласить тебя в гости. Приезжай на “Войковскую”, мамы не будет».
Люба наготовила вкусностей. Готовила она похуже Эвелины Станиславовны, но все равно весьма прилично. Раньше разносолами Антошу не баловала. Сейчас они ели плов, пили армянский коньяк и слушали изданные в Париже диски Окуджавы и Высоцкого, ленноновский «Имэджин» и последние пласты «Квин».
Эвелина Станиславовна была выездной, ее посылали на конгрессы и симпозиумы, и в капстраны тоже. В прошлом году и Люба сподобилась побывать в Чехословакии и Польше по турпутевке – вот и привозили они «родные» диски. У Антона возникало искушение попросить переписать хоть что-то на свою катушечную «Дайну», но он подавил его. Не надо никогда ни о чем просить свою любовницу, почему-то казалось ему: «Она и так давала и дает мне очень многое».
Люба в тот вечер была необычно нежной и грустной. И только утром Антон узнал, почему.
Он, как всегда, когда они были вместе, сварил кофе. Это была его почетная обязанность и привилегия: варил в турке, если они встречали утро в его или ее квартире; в капельной кофеварке, когда на даче.
Сервировал на кухне, позвал девушку. Она, в халатике на голое тело, чинно села, глядя в сторону – куда-то на разросшиеся во дворе тополя.
– Ты, наверное, расстроишься, но я должна сказать… Нам не надо больше встречаться.
– С чего ты так вдруг решила?
– Я выхожу замуж.
– Выходишь? – усмехнулся Антон. – А он развелся, что ли?
– Кто «он»? – нахмурилась девушка. – Кого ты в виду имеешь?
– Ну этот твой любовник многолетний. Женатый. Бородатый, на бежевой «шестерке».
– Много ты знаешь! Маменька моя напела?
– Ты что, не поняла? Я люблю тебя, потому хочу все о тебе знать!
– Хорошо, мистер Всезнайка! Великий наш ученый и естествоиспытатель!.. Да, это он, Илья. И он разводится.
– Разводится? – хмыкнул Антон. – Или развелся? Это две большие разницы, как говорят в Одессе.
– Тебя это вообще ни разу не должно колыхать! Как бы там ни было, нам нельзя больше встречаться. Я так решила. И это была наша с тобой последняя встреча. Так сказать, прощальный поцелуй.
– Ты так решила. Ну, ясно. Что делать. Что я могу вообще супротив твоего решения поделать.
– Давай останемся друзьями. Ты прекрасный человек, Тошенька. Умный, честный, неженатый. И я уверен, ты найдешь себе настоящую любовь. И по возрасту тебе более подходящую. Зачем тебе я, такая старуха?
– Ну, хорошо же. Когда у тебя опять обломится с твоим кандидатом наук и завлабом, я снова буду ждать тебя с распростертыми объятиями. А может, и не буду.
Пока готовил кофе, Антон надеялся после завтрака снова нырнуть с Любой в постель, но теперь дудки. Пошел в спальню одеваться.
На прощанье, на лестничной клетке, у лифта, она его поцеловала и прошептала: «Ты навсегда останешься моим самым прекрасным приключением».
Назавтра он улетел в стройотряд в Хакасию, в Абакан.
Полный самолет студентов в стройотрядных куртках.
Эдик опять не поехал. Отец достал ему билеты на пароход по Волге – не в «круиз» и не в турпоездку. Просто пассажирский теплоход с остановками на волжских пристанях. Без питания, без экскурсий.
Вместе с Эдиком отправилась Валентина – папа Анатолий Маркович целых две одноместные каюты организовал!
Манкировала стройотрядом и Юлька Морошкина. Ходили слухи, что она собралась замуж. Друзья видели ее несколько раз в институте в компании красивого, высокого старшекурсника.
Про Пита и вовсе ничего не было известно – да и не хотелось с ним иметь дело.
Хорошо, что рядом оставался Кирилл: можно и побалагурить, и пожаловаться на начальство, и совета спросить.
В дальнем стройотряде работали крепче, чем в столичном – без оглядки на трудовую инспекцию и технику безопасности. С девяти утра и до девяти вечера было нормой. Получалось часов по шестьдесят в неделю.
В единственный выходной, в воскресенье, их вывозили на экскурсии (с идеологическом окрасом): по ленинским местам в село Шушенское, на строительство Саяно-Шушенской ГЭС.
Пальцы не сгибались от бесконечного бетона, отбойных молотков, ломов и носилок. По вечерам на них охотились комары – стройотрядный доктор распылял от москитов дымовые шашки. Спать в палатках было холодно, иногда на ночь приходилось надевать ушанки.
Зато ох и заработали они! По тысяче двести рублей – это было как тридцать стипендий или десять месячных зарплат молодого инженера. Парни чувствовали себя Крезами, Ротшильдами, Вандербильтами!
В Москву вернулись победителями. Они и выглядели соответственно: дочерна загорелые лица, выгоревшие волосы, накачанные руки и плечи. И много денег в кармане.
Как обычно, тридцать первого августа встретились все на дне рождения у Эдика. Он тоже загорел после лета. Свой волжский вояж они с Валентиной закончили у его бабушки в Ростове, а потом перебрались к другой бабуле в Одессу.
Валентина тоже пришла на празднество, но они с Эдиком все равно не производили впечатление пары: ни поцелуйчиков тебе, ни объятий, ни касаний рук. Держатся как хорошие друзья, не больше.
Забежала и Юля Морошкина. Она располнела, но выглядела довольной. Мужа своего продемонстрировать не привела, но на безымянном пальце у нее сияло огромное самоварное кольцо.
А вечером первого сентября домой Антону вдруг позвонила Эвелина Станиславовна. Попросила назавтра заглянуть к ней на кафедру. Второго сентября была суббота, Тоша в вуз не собирался, но коль скоро профессорша приглашает – надо ехать. Мелькнула безумная мысль: «Может, она хочет с моей помощью расстроить Любин брак?»
Но разговор пошел о другом. Эвелина достала из сейфа тетрадь своего ухажера из тридцать восьмого года. Сказала: «Я проработала материал. Проверила расчеты, схемы. Устройство излучателя. И, знаешь, что поняла? Тогда это действительно не сработало бы. Слишком рано, не было возможности ни точно фокусировать излучение, ни воздействовать им в четких границах. Сейчас устройства для этого созданы. Называются узи, знаешь? И именно сейчас излучатель сможет “выстрелить”. Работа принесет плоды».
– Очень приятно, что так получилось, – пробурчал Антон.
– И я хочу, чтобы этой темой занялся ты. Ты молодой, умный, подготовленный, смелый. Возьми эту тему. Сначала как курсовую. Потом диплом по ней напишешь. А там и до научных статей недалеко, и до диссертации. А главное: народно-хозяйственное значение. Установка реально сможет сработать (как мне кажется). Будет людские жизни спасать… Берешься?
– Я только не понимаю: почему вы это вдруг мне?.. Вы б и сами смогли… Или ваши аспиранты… Сотрудники с кафедры…
– Ты в реинкарнации веришь? Что мы, отдав концы, не умираем насовсем? – процитировала она песню Высоцкого.
– Если честно, не очень.
– Знаешь, ты похож на него. – На глаза Эвелины опять навернулась слеза. – Ты такой же, как он: милый, восторженный, умненький, образованный, вдохновенный… Если б не чертов убийца Сталин с его репрессиями, и мы с Костей поженились, и я б тогда родила ему ребеночка… У тебя родители с какого года?
– Они молодые. Отец с тридцать седьмого, а мама с тридцать девятого.
– Вот видишь! Как раз и мне б тогда было время рожать. И я б могла родить твоего отца или маму. А ты б стал моим внуком.
– Я б лучше стал вашим зятем, – вдруг бухнул молодой человек, сам не зная, что говорит.
– Ах ты, шалунишка! – она погрозила ему пальцем. – Нет, боюсь, тот поезд для тебя ушел. Да и был ли он? Может, просто стоял на запасном пути?
– А что? Люба вышла-таки замуж?
– Пока нет. Но дело к тому идет. Ах, знал бы ты, мой дорогой, как я не хочу того зятя!
– А уж как я не хочу, чтоб он был! – бухнул, раз пошел такой откровенный разговор, Антоша.
– Но что делать-то! Сердцу не прикажешь! Любовь зла, полюбишь и козла – точно сказано в русской поговорке… Ладно, кстати о козлах – вернемся к нашим баранам. Вот тебе все материалы. Володей, изучай, пользуйся.
Женщина достала из стола папку, развязала тесемочки. Там оказалась пачка ксероксных распечаток – копии той самой тетради. Кое-где записи Порядина были подчеркнуты, перечеркнуты красными и синими чернилами; имелись дополнительные или вклеенные листы с расчетами и схемами, выполненными рукой профессорши.
– Начинай прорабатывать. Третий курс – самое время выбирать собственную тему.