Когда Кирилл вернулся из Сочи спустя две недели, в квартире в городке его ждали два собранных чемодана. Они стояли прямо в коридоре, у входной двери, а поверх записка: «Убирайся!» Дочка была у бабушки с дедом на даче под Орлом. Жена – неизвестно где, по всей вероятности, у любовника. Интересно, а Кириллу, значит, в предлагаемых обстоятельствах предписывают убираться? Почему не ей?
Он никуда не пошел (естественно). Принял душ с дороги. Две недели они безотрывно провели с Гелей. Сейчас даже чудно было остаться одному. Он не готов был ответить себе: что у них с ней было? Служебный роман? Или пришла новая любовь?.. Она затмила всех, всех. И даже полузабытую прекрасную Олю. И, конечно, жену, к которой он давно не чувствовал ничего, кроме глухой ненависти и отвращения.
Еды в холодильнике никакой не нашлось – похоже, супруга давно столовалась в другом месте. Завалялись яйца и сливочное масло. Стал жарить яичницу… Уйти было прекрасным выходом. Раз Марина сама столь настойчиво предлагает. Но где жить? В городке, изгнанным из семьи – противно. Снять квартиру в Москве? И ездить на службу? Два часа на электричке в одну сторону? И хочет ли та же Геля, чтобы он столь круто изменил свою жизнь?
В замке завозился ключ.
Кирилл уничтожал яишню прямо со сковороды, без хлеба.
На кухню заглянула жена: «А, это ты. Явился».
Кирилл пожал плечами.
– Я тебе все твое уложила, – неожиданно тихо, без истерик и скандалов сказала она. – Если что вдруг забыла, сможешь потом заехать. Поэтому уезжай. Не могу больше тебя видеть.
– Как это «уезжай»? Это моя квартира, я ее получал от командования.
– Я не хочу, чтобы Машенька всему была свидетельницей.
– Всему – чему?
– Твоему поведению. И твоему отношению ко мне.
– Какому такому «моему поведению»? Не ты ли первая начала?
– Начала – что?
– Любовника завела.
– А что мне оставалось делать, когда ты так себя вел со мной?
– Как я себя вел?
– Сам знаешь.
– И все-таки?
– Оставлял одну! С ребенком! С больным! На сутки, двое, трое! А Слава – он другой: он чуткий, заботливый, ласковый. И он гораздо больше мужик, чем ты. Я с ним женщиной наконец себя чувствую.
– Я рад за тебя.
– Поэтому прояви хоть сейчас себя как мужчина – уходи.
– Почему уходи – я? Почему бы тебе не отправиться отсюда – например, к своему Славе?
– Потому что здесь живет наша с тобой дочь! И я ее воспитываю. И растет она все равно без тебя. Пока ты где-то шляешься.
– Ладно, черт с тобой. Я уйду. Но сначала мне надо определиться, куда.
– Убирайся к своей бизнесменше.
– Давай я сам выберу.
А ночью, когда он спал на диванчике в детской, ему пришло ясное, ослепительное решение. Оно было восхитительно новым. И знобким, прекрасным, опасным… Наутро предстояло дежурить в «Пятом отделе». Он добежал до электрички, поехал в столицу – а потом на рабочем месте не мог дождаться Ангелины, чтобы поделиться с ней своей идеей. Интересно, что она-то скажет?.. – «Я поменяю все. Я уйду из семьи, раз она выгоняет. И напишу рапорт: прошу уволить меня в запас по состоянию здоровья. Сердце пошаливает, мне в госпитале диагноз нарисуют. Пенсии военной пока не будет, но ведь “Пятый отдел” меня прокормит? Буду выходить к тебе на работу каждый день. Квартиру сниму в Москве, поближе к офису».
Ангелина выслушала и сказала: «А зачем снимать? Переезжай ко мне. Бабушка против не будет, и вы, я уверен, поладите».
Матримониальный переезд случился и в жизни Антона. Они с Любой снова решили жить вместе. И он подарил ей то самое израильское помолвочное кольцо.
Квартира на «Войковской» сильно обветшала, но доходов Антона теперь хватало, чтобы затеять там ремонт. Не «евро», за многие тысячи долларов, а обыкновенный, доморощенный… Каждый понедельник туда заезжал из своего Киржача рабочий, иной раз с сыном-помощником. На выходные возвращался к семье. На неделе вдумчиво, неспеша приводил квартиру в порядок. Антон (иногда с Любой) метался на своей «шкоде» по строительным рынкам, обеспечивая тружеников цементом, плиткой, краской, клеем, обоями, светильниками, выключателями, кисточками эт сетера.
Егорушка вместе со свекровью (матерью Ильи) проводил каникулы на югах. Люба с Антоном ютились то на даче в Михайловке, то (если его родители уезжали) в квартире на «Выхино». Рабочего торопили, хотели закончить к первому сентября – закончили только к ноябрьским праздникам. Тогда День народного единства еще не отмечали, а годовщину революции больше не праздновали. Просто отдыхали, пили и делали дела. Появилось время, чтобы прибраться после ремонта и новую мебель собрать и расставить.
Антон волновался: как он будет с Егорушкой? Но Люба переживала больше. Тем более мальчик как раз вступал в тинейджерский, подростковый возраст. Однако характер у парня оказался ровный, без закидонов, и Егор с Антоном поладил. Никаких взбрыков-криков-убеганий.
Потом Антон не раз вспоминал те последние годы, с девяносто шестого по девяносто девятый, как обретенный (и вскоре потерянный) рай.
Вот они завтракают все вместе, втроем, на кухне. Егорка собирается в школу, Тоша – на кафедру или в клинику, Люба – к себе в фирму. Осваивают заморские мюсли или йогурты, но иной раз готовят омлет или кашу. Антон купил почти профессиональную кофеварку, она гудит и визжит на всю округу, но выдает настоящий эспрессо. На Новый год Люба подарила семье четырнадцатидюймовый телевизорчик «шарп», его поставили на холодильник. Он вещает оттуда голосом недавно открывшегося Эм-ти-ви, Бивис с Баддхедом проговаривают свои тупые гопнические приколы, а потом Лагутенко поет «Владивосток 2000».
Милый, милый мещанский уют и взаимопонимание.
А как они ходили втроем в недавно открывшийся кинотеатр «Кодак-Киномир» в Настасьинском переулке, первое кино нового, западного типа – с попкорном, удобными креслами и звуком «долби-сэрраунд». Смотрели «Титаник». Боже мой! Да Люба влюбилась в Ди Каприо!
А как ездили в Париж: Диснейленд, Эйфелева башня, Секр-е-Кер, башня Монпарнас, кафе «Ротонда» и «Куполь»…
Как в выходные дружно трудились на даче в Михайловке: там работ всегда непочатый край…
А с Егоркой смотрели вместе по телику «Формулу-один», которую у нас начали показывать…
Однажды Егор спросил у Антона: «Мне нравится одна девочка, она в другом классе, младше меня на два года. Как мне начать с ней встречаться?»
Антон вспомнил, каково ему было объясняться четверть века назад с Юлей (и получать отлуп) и сказал: «Я знаю, это очень страшно. Очень. Но тебе придется преодолеть себя и подойти к ней. И сказать простые слова: ты мне нравишься, и я хочу тебя куда-нибудь пригласить… Нет (он вспомнил первые Любины уроки), не «куда-нибудь», а чисто конкретно: приглашаю тебя в кино, на «Титаника».
Егор большое место занял в его жизни. Настолько, что Антон с облегчением вздыхал, когда Егорка куда-нибудь сваливал: хотя бы в школу, или на подкурсы, или на роликах кататься! Да и не был Егорушка конфетно-прилизанным, рекламным мальчиком. То у него конфликт с историчкой: «Ненавижу старую грымзу, у нее не курс истории, а сплошная советчина!..» То с англичанкой повздорит, и она ему за неделю пять двоек влепит. Любе приходилось тащиться в школу: лебезить, подлизываться, умащивать учителей.
То вдруг увлекся роликовыми коньками. Съездили вместе на ВДНХ – там огромное торжище, как раньше Лужники были, только чуть более цивилизованное. В бесконечно понаставленных палатках и в павильонах, где раньше достижения СССР демонстрировали, от могучих свиноматок до опор ЛЭП сверхвысокого напряжения, теперь продавали импортный ширпотреб. Там Антон купил Егорке ролики, какие он хотел, какой-то продвинутой фирмы «К2».
Вместе с роликами началось: перелом лучевой кости… Антон вез тогда на своей «шкоде» Егорушку в Филатовскую больницу, несчастного, серо-бледного. Там ему сделали операцию, под общим наркозом, и оставили на неделю. Антон пытался всунуть в карман хирургу стодолларовую купюру – а та отбивалась.
То вдруг звонок – Антону на кафедру. Он тогда только-только сотовым телефоном обзавелся: большой, как кабачок, «нокиа», студенты с завистью глазели.
– Папа! – никогда до этого Егор не звал Тошу «папой», да и сразу он понял, что произносится это для посторонних ушей: специально, дипломатично, наигранно. – Я тут в отделении на Поклонной горе.
– За что тебя замели, сынуля?
– Запрыгивал на роликах на гранитный цоколь монумента.
Антон схватил всегда имеющиеся в запасе подарочные сертификаты своей похудательной клиники и бросился в ментовку. Всучивал правоохранителям – лишь бы протокол не составляли, отпустили: «Подарите сертификат жене, или теще, или знакомым, или начальнику! Да вы знаете, сколько у нас этот курс стоит? Под тысячу баксов!»
У них троих складывалась настоящая семья, и Антон этим дорожил. Он даже заикнулся Любе, что хочет еще ребенка, но получил жесткий отлуп: «Ты что, забыл, сколько мне лет?! Не бывать этому! Ищи себе молодуху!»
– Какая, на хрен, молодуха, если я люблю – тебя?!
И он все время напряженно всматривался в мальчика: манеры, ужимки, поворот головы. И задавал себе вопрос: его ли это сын.
Однажды, когда Люба была размягчена выпитым вином и его ласками, снова вопросил ее. И опять услышал твердое:
– У мальчика был отец. Илья. Он умер. Все, точка. Никакого другого папы у Егора не будет. И не заводи, пожалуйста, об этом разговора больше никогда – если хочешь остаться со мной.
Кирилл как бы завис между двумя женщинами, двумя семьями.
Когда пришел с рапортом об увольнении к командиру части, полковник и уговаривать начал, и угрожать, что все равно не отпустит, и никакая ВВК никаких у Кравцова болезней не найдет – он позаботится!
Поэтому он продолжал выходить на смены. И в «Пятый отдел» ездил. Но к Геле не переехал – неудобно стало. Решил квартиру снять неподалеку от московского офиса – но Ангелина сказала: «Не торопись! Я новое помещение для нас ищу, центровее, да симпатичнее. Возле нового адреса снимешь».
Жил пока в офицерской общаге в городке, у холостого старлея в комнате.
Так прошли осень и зима. На Новый год он взял отпуск и махнул с Гелей в Петербург. Там она сказала, что арендовала помещение под офис в центре, на «Павелецкой». Звала в праздники поработать сверхурочно, понадзирать за ремонтом, обстановкой… Ему было хорошо с ней – но она на тринадцать лет моложе. Порой он совсем не понимал ее, а она – его. Она была гораздо жестче, непримиримее ко всему вокруг, не умела прощать. Межпоколенческий барьер уже выстроился – а что дальше будет?
Вот и тянулось все, тянулось. Одной ногой здесь, другой – там… Однажды, когда старлей-сосед был на дежурстве, в офицерскую общагу к Кириллу пришла жена. Выглядела она ласковой и будто раскаявшейся: «Машенька по тебе очень скучает».
– Я с ней виделся только что. Мы в выходной в зоопарк ездили.
– Но этого ей мало! Что для ребенка значат эти встречи по воскресеньям! Она мечтает, чтобы папа был с нами, в семье все время. На постоянной основе.
– А мама? Где в это время будет мама? У дяди Славы?
– Знаешь, мы со Славой решили расстаться. Навсегда. Я… я приношу свои извинения, что доставила тебе расстройства. Такого больше не повторится, и я всю себя посвящу нашей семье. Пожалуйста, Кирюшенька, вернись домой. Хочешь, я на колени встану?
– Не хочу.
– Ну пойдем хотя бы я тебя накормлю. А то чем ты здесь питаешься. Сплошные покупные пельмени. А я борщ сварила, твой любимый, с фасолью. И на второе отбивные свиные с жареной картошечкой, как ты любишь… Пойдем, а?
Сердце не камень, да и поесть нормально после бесконечной сухомятки или столовки захотелось не по-детски. И дочка – он ее любил, и у него всегда теплело на сердце, когда он ее видел. Редко такое было с кем-то из женщин – пожалуй, только с Олей. И Кирилл пробурчал: «Сейчас соберусь и приду. Иди, разогревай».
А когда вскорости появился на пороге родного дома, Машенька визг подняла: «Папа! Папка приехал! Папочка!» А потом крепчайшим образом обняла за бедра, прижалась и только приговаривала: «Я больше тебя никуда не отпущу».
И ему пришлось оставить все как есть: жить в той же квартире в городке с женой и дочкой, выходить в положенные дни на дежурство, а «Пятый отдел» ездить в свободные дни, подрабатывать.
Геля его ни о чем не спрашивала.
… Дело шло к лету, и однажды Кирилл явился на месте своей подработки с пачкой бумаги, испещренной напечатанными буковками. Сказал Ангелине, страшно смущаясь: «Знаешь, я написал рассказ. Хочешь почитать?»
– Рассказ?! Ну, ты даешь, Кирыч! Конечно, давай.
Через полчаса – в течение которого Кир нервно расхаживал по коридору, а временами останавливался и лупил самого себя кулаками по башке – из своего кабинета выглянула Геля: «Иди сюда, товарищ Тургенев!»
Он пошагал, как на Голгофу.
Девушка оказалась краткой: «Ты молодец! Настоящий сложившийся прозаик! Все при тебе. И тема, и герои, и интрига, и сюжет. Все отлично. Особо мне понравилось, как ты диалоги пишешь. Не хочу сравнивать, но прям как Шукшин. За словами, за прямой речью видно и характер, и человека… Супер! Правда, стиль немного хромает. Такой он, немножко в духе армейского рапорта. Но ничего, стиль – дело наживное. Книжек хороших почитаешь, Булгакова да Чехова, он и исправится. А этот рассказ и править не надо».
– Что, сразу в корзину отправим? – просиял Кирилл.
– Да ты с ума сошел! Какая корзина! Сегодня же отправлю твое творение своей подружке Лене Мясницкой, она главред международного глянца под названием «Космос». Стопудово напечатают.
– Да ты гонишь.
– Замажем?
– А давай.
– На гонорар за первое издание ведешь меня в казино «Византия» и покупаешь фишек на сто долларей.
– Да ради бога, тем более что я уверен, что не будет ни первого издания, ни последующих. Равно как и гонорара.
– А вот увидишь.
Сказка сказалась не скоро, в соответствии с редакционным циклом и загруженностью портфеля – но в первом номере за девяносто восьмой год в журнале «Космос» вышел рассказ Кирилла Кравцова «Убийственный флирт», за который ему выписали четыреста долларов гонорара, или по тогдашнему курсу (прошла девальвация) почти две с половиной тысячи рублей.
Примерно в то же время Антону позвонил Эдик. Он освоил интернет-телефонию, поэтому и набирал, почти бесплатно, московского друга сам.
Эдик никогда не отличался скоростью речи, вещал обычно раздельно, важно, весомо – но в тот раз превзошел самого себя.
– Эдик, как ты?
– Нормально.
– Как Сарра, сыновья?
– Все хорошо.
– Что грустный такой?
– Знаешь… – томительная пауза. – Я тут был у врача… – Снова зависание.
– Да говори ты, говори!
– Мне диагноз подтвердили.
– Какой диагноз?
– Рак. Поджелудочной. Железы. Третья стадия.
– Вот как. Ох, сочувствую. И что дальше? Что врачи говорят?
– Прогноз, говорят, не самый хороший… У них тут, знаешь, больных не обманывают. Доктора говорят пациенту все, как есть. Без розовых очков.
– У нас теперь тоже… И что?
– Мне сказали, шансы фифти-фифти.
– И что дальше?
– Будут лечить. Химиотерапию начинают завтра.
Антону пришло в голову сразу:
– Слушай, а с моим прибором… С ультразвуком… У нас ведь в НИО именно с поджелудочной самые лучшие результаты получаются. Приезжай к нам, вылечим!
– Я спрошу у врача. Ты можешь мне выслать по факсу или по электронной почте предложения, как у вас это делается? Или статью по этому поводу научную? Я доктору покажу… Только как у вас будут меня лечить? Я больше не гражданин России.
– Ничего. Это я договорюсь. Я уверен, тебе даже бесплатно будет.
– Хорошо. Тогда присылай. Я спрошу. У врачей. И позвоню тебе.
Звонок раздался через неделю.
– Мой доктор говорит, можно попробовать. Она сказала, что знает этот метод. Сказала, хуже не будет.
– А лучше? Будет лучше?
– Говорит, есть шанс.
– Давай тогда: приезжай! Побыстрее, не затягивай. Я в клинике со всеми договорюсь.
– Хорошо. Мне сказали, у вас лучше начинать, когда я пройду первый курс химиотерапии здесь. Это значит весной. Да и как я сейчас поеду. У вас холодно там. У меня никакой теплой одежды нет. Совсем.
– Это ты не волнуйся! Найдем тебе! И тулуп, и валенки!
Антон рассказал Любе. Чтобы соблюсти политес, спросил, сможет ли Эдик пожить с ними на «Войковской» – или его лучше поселить с родителями в квартире на «Выхино».
– Эдик! Как же мы Эдика не примем! Конечно, пусть живет с нами. Постелем ему в Егорушкиной комнате.
Эдик прибыл только в апреле. Антон встречал его в Шереметьеве.
Друг вышел усталый, несчастный, землисто-серый. Он никогда не отличался корпулентностью, а сейчас и вовсе стал кожа да кости, живой скелетик, обтянутый желтой кожей. И на голове бейсболка, надвинутая на глаза, потому что волосы почти все выпали.
В машине друг безучастно смотрел в окно, лишь временами отстраненным тоном комментируя перемены, которые произошли в столице за те почти десять лет, пока его не было. Антону казалось, что Москва переменилась вместе со сменой общественно-политического строя кардинально. Однако Эдик глобально не высказывался, проходился по частностям: «Много машин стало… И иномарки такие, что у нас и нет… “БМВ” последних моделей, “мерсы»… “Порше”… Проститутки прямо на Ленинградском шоссе стоят… Или это не проститутки?»
– А кто ж еще? Швеи-мотористки?
– И рекламы столько… МКАД реконструировали, да?
– Пытаются.
Вспоминая, как хлебосольно принимал его Эдик в Бат-Яме, Антон и сам постарался, и Любу напряг приготовить для него все самое вкусненькое и российское: и оливье, и селедку под шубой, и винегрет. Но друг только поковырялся и даже свой любимый коньячок пить не стал. «Ох, ребят, можно я уже пойду лягу?»
Когда он ушел, у Антона на глаза навернулись слезы.
– А ну-ка перестать мне заранее человека отпевать! – прикрикнула на него Люба.
Эдик прожил у них два месяца. Рассказывал, как его химией лечили в огромной больнице в Рамат-Гане. Что там у них, в южной стране, рак далеко не редкость и в молодом возрасте, особенно если ты с севера приехал.
Ни с кем встречаться Эдик не захотел, только с Кириллом. Они втроем и пульку расписали, как в молодости. И бутылочку «беленькой» уговорили – Кир по такому случаю на время развязал, а на госте с юга лечение сказалось, и он сумел без последующей тошноты вливать в себя крепкие напитки.
Эдуарду явно получшело: это и рентген в итоге показывал, и КТ, и узи, и анализы. Метастазы не пошли, опухоль в поджелудочной сильно уменьшилась. Он почти превратился в прежнего Эдика. Волосы отросли, и кое-какое мясцо заново появилось на ребрах. Ел он по-прежнему чрезвычайно медленно, зато аппетит все-таки имелся. Лично стал выезжать вместе с Тошей на рынки и в (немногие появившиеся) супермаркеты, отыскивая деликатесы, которых оказался в южной стране лишен: хамсу, черный хлеб, бакинские помидоры, яблоки сорта «антоновка», масляную рыбу эт сетера.
Отбыл он на свою новую родину в конце мая в гораздо лучших кондициях. А вскоре позвонил со сдержанным ликованием: «Наши врачи говорят: стойкая ремиссия! Даже второго курса химиотерапии не понадобится. Я его победил!»
А Люба, собирая в Егорушкиной комнате за Эдиком постельное белье, задумчиво протянула: «Говорят, рак бывает заразен».
– Ты о чем вообще?!
– Эдик с нами, считай, два месяца прожил. Да еще в Егоркиной комнате.
– Даже думать об этом не смей! – возвысил голос Антон. – Кто тебе об этом сказал?! «Рак заразен»! Это грипп тебе, что ли! Да откуда ты взяла эту чушь?!
– У меня плохое предчувствие.
– Да что ты, маленькая моя. Выкинь это из головы.
– Ах, Антон. Все-таки вам с Эдуардом по сорок лет, а мне на десять больше… Значит, я ближе туда… – и она тыкнула пальцем в небо.
– Ах, перестань, перестань, перестань! Не смей об этом даже думать!
«Песец подкрался незаметно, песец подкрался незаметно!» – напевал Кирилл на разные лады, расхаживая по новому офису, который Ангелина сняла на Садовнической улице.
В самом деле: в августе в стране снова разразился кризис. Курс доллара за пару дней взлетел с шести рублей до двадцати. Весь бизнес, испуганный, прижал уши. Реклама перестала быть кому-либо нужна.
Начальница из офиса смылась. Сказала ему дежурить на телефоне, а всех остальных распустила. Оставался на всю контору один Кир, сидел в кабинете, нога на ногу, и гипнотизировал трубку. Однако никто не звонил.
Ладно, он придумал себе занятие. Не вечно же в преферанс с компом играть. Тем более, когда играешь, все равно мысли невольно сбиваются на нерешенное и мало разрешимое: что делать дальше? Так и жить с нелюбимой? Ради того, чтобы осталось единственное счастье: видеться по вечерам с дочкой? Ради кайфа вывозить ее по выходным в кино, на утренник или на балет? И навсегда распрощаться с Ангелиной?
С Гелей тоже выглядело двусмысленно: некогда они были близки. Да он и любит ее! Конечно, любит! До сих пор. Но ведь дочку он любит больше, наверное? А женушка причитает: еще раз уйдешь – Машеньку больше не увидишь. Но почему, почему он должен выбирать?.. Вот и в глазах Ангелины застыл немой вопрос. Ведь некогда Кирилл собирался с ней жить вместе. А потом слился. И не объяснился, ничего не сказал. К жене возвратился. А Геле гордость не позволяет завести этот разговор первой.
А жизнь проходит стороной, утекает мимо.
Нет, он перестанет думать об этом, перекатывать туда-сюда одни и те же мысли. Он знает способ, как забыться. Их не так много в жизни, методов для забытья. Самый доступный, алкоголь, ему запрещен, он его сам для себя отменил. Но вот совершенно случайно набрел на другой. И этот вариант хорош хотя бы тем, что абсолютно бесплатен. И вдобавок легален, и безопасен.
Ангелина тем временем по случаю кризиса вела рассеянный образ жизни. Вообще на офис свой забила. Появлялась раза два в неделю, обходила владения, с расфокусированным взглядом между делом интересовалась, что нового. Выслушивала рапорты Кирилла невнимательно. Снова исчезала.
В конце осени Кир преподнес ей сюрприз. В очередной визит в офис протянул дискету: «Вот, посмотри, почитай».
– Своими словами можно для начала описать?
– Я закончил роман. Или, может, повесть. Или не знаю, что это. Не знаю, как определить жанр. И что еще сказать. Может, ерунда полная. Короче, прочитай. Я очень ценю твое мнение. Точнее, только твое мнение и ценю.
– Боже, Кир! Какой ты молодец! Что за умник! Прочитаю обязательно. И не сомневаюсь: с удовольствием.
– Ой, не сглазь.
Повесть Кирилла – да, по жанру, наверное, все-таки повесть (Геля вспомнила спецсеминар по литкритике, который посещала на журфаке) – оказалась замечательной. Яркие, живые герои, необычный, но острый сюжет. Скромная библиотекарша покупает ноутбук, который умеет выполнять желания. И все закручивается. А потом – раскручивается, точно в соответствии с заданными обстоятельствами и без натяжек.
На следующий день Ангелина снова примчалась в офис, да с самого ранья.
Кирилл вскинул глаза от пасьянса: «Ты рано».
– Потому что это здорово, прекрасно, очень мило! Я читала всю ночь, не могла оторваться, пока не прочла! Вон, глаза красные, чуть не вытекли у компа сидеть!
– Спасибо! Ты слишком добра ко мне.
– Значит, с повестушкой твоей поступим так: ее, разумеется, надо печатать. В отличие от газет-журналов у меня в издательствах никаких знакомств нет. Поэтому пойдем таким путем. Берем газету «Книжное обозрение» – они там печатают списки бестселлеров. Определим, у каких издательств этих самых бестселлеров напечатано больше. А потом ты возьмешь текст и скопируешь на дискеты, в пяти экземплярах – и отвезешь рукопись в самые крутые издательства.
– А не сопрут? Возьмут и тиснут под другим именем.
– Чтоб застолбить авторское право, поступишь так – я вычитала про это метод: возьмешь еще одну дискетку, заложишь в конверт и пошлешь заказным письмом себе самому, чтобы штепсель был с датой отправления. Понял?.. Короче, вези рукопись в пять самых лучших издательств. Чтобы средь них конкуренция была.
– Конкуренция – за что?
– За твою повесть, дурачок! Мы еще среди них закрытый тендер проведем.
– Эк ты махнула. Да хоть бы кто заинтересовался.
– Заинтересуются все, я тебе обещаю… А я на телевидении текст покажу.
– А там-то зачем?
– Как зачем? А сериал? Обязательно надо снять сериал! Сюжет так и просится в экранизацию. А радиоспектакль? А настольная игра?
– Ага, – со всем возможным скепсисом протянул Кирилл, – скажи еще: фигурки героев выпускать, как черепашек ниндзя делают, или трансформеров. – Слово «мерч» было тогда совершенно не принято и никому не известно.
– О, фигурки – хорошая идея!.. А ты давай: немедленно садись и пиши для меня синопсис.
– Чего это?
– Заявка на экранизацию. Вкратце, на полутора страничках, распиши: кто герои, какой сюжет. Да сделай так, чтоб завлекательно было. Чтоб все захотели по твоей вещице снять сериал.
– Давай лучше пойдем отметим мой будущий феноменальный успех. Хотя бы даже и в «Византию». Я как раз денежное довольствие получил.
– О нет, мой дорогой. Это без меня.
– Почему так?
– Я, знаешь ли, влюбилась. И, наверное, выхожу замуж.
– Вот как? Тогда я тебя поздравляю, – безо всякой радости проговорил расстроенный и обескураженный Кирилл.
Кирилла новая жизнь ошеломила, закружила, сбила с ног.
Случилось так, как предсказывала Ангелина. Или почти так.
Он отвез пять дискет с текстом в пять самых крупных частных издательств. И четыре их них – четыре! – проявили к рукописи интерес.
Но это выяснилось потом, постфактум.
Киру позвонили из первого издательского дома – случилось это всего через две недели после того, как он отвез туда дискетку. Редактор деланно равнодушным голосом проговорила: «Нас заинтересовала ваша рукопись. Можете подъехать заключить договор». Кирилл немедленно исполнил у телефона нечто похожее на джигу и помчался подписывать.
Когда о его торопливости узнала Геля, она только рукой махнула: «Куда ж ты так спешил?!» Она была права: спустя неделю ему позвонили из второго издательского дома, потом – из третьего, из четвертого… Ан, было поздно. Всем Кир отвечал с ноткой торжества: «Извините, рукопись продана».
По столь стремительно заключенному договору автор получал сумму, эквивалентную сто пятидесяти долларам в качестве аванса и всего восемь процентов роялти от отпускной цены за каждый отправленный в магазины экземпляр.
– Что ж ты за торопыга! – досадовала Геля. – Такой шанс упустил, чтобы поднять всех в цене!
Кирилл только отмахивался: «Зато напечатают быстрее!»
Печатным вариантом дело не ограничилось. Ангелина все-таки добилась, чтобы Кирилл написал синопсис, сама выдала пару идей, чтоб завлекательней получилось, и лично разослала его по электронной почте в продюсерские компании, которые вчера рекламу снимали, а сегодня сериалы взялись осваивать.
И под Новый год Киру позвонил режиссер. Представился: «Александр Борисович Бонч-Бруевич… Я прочитал синопсис по вашему роману, уважаемый Кирилл Витальевич, и хочу его экранизировать. Можете прислать мне полный текст?»
Уважаемый Кирилл Витальевич немедленно забил в поисковике фамилию режиссера, выяснил: в советские времена чрезвычайно известный, снял три или четыре хита (сейчас, впрочем, надежно позабытые). В девяностые (как и большинство наших кинематографистов) оказался не у дел. Жил за границей. И вот теперь, видимо, решил вернуться – в страну и в профессию.
Кир отправил ему повесть, а на следующий день (он все время поражался, до чего быстро принимались в мире искусства решения, когда кому-то что-то было надо и интересно) режиссер перезвонил ему: «Да, я хочу это снимать. Приезжайте завтра в продюсерскую фирму “Ривайвэл”, подпишем с вами договор на экранизацию».
– А сколько вы мне заплатите? – обмирая, вопросил молодой автор, памятуя об афронте в издательстве со ста пятьюдесятью долларами гонорара.
– Платить не я буду, а продюсер, – отмахнулся Бонч-Бруевич. – Обычно сейчас дают от шести до восьми тысяч (долларов, разумеется) за право на экранизацию. Плюс три тысячи за серию за сценарий. Сценарий мы будем с вами писать вдвоем, Кирилл Витальевич, вы ведь не возражаете?
– Еще и сценарий!
– А как вы хотели кино снимать? Товара у вас в повести хватает – я думаю, мы натянем на восемь серий – кое-где придется, конечно, поразмазывать белую кашу по белому-белому столу, но мы справимся. И, надеюсь, сработаемся. Итого: восемь серий по три тыщи, будет двадцать четыре. Мы ведь поровну гонорар за литературный сценарий поделим, вы не против? Итого вам за сценарий будет причитаться двенадцать. В качестве аванса заплатят стандартные двадцать процентов, а потом будут рассчитываться по мере сдачи-приемки материала…
Пока они говорили, Кирилл (Гелина школа) записывал циферки на бумажке, а когда закончили, еще раз перемножил и сложил. Получалось, что он получит около двадцати штук долларей! Он, который совсем недавно, торгуя в Лужниках, за счастье считал поиметь пятнадцать «зеленых» в день, и которому Геля до сих пор платила за одно дежурство в офисе (повысив ставку) тридцать баксов!
Режиссер воочию оказался таким, каким и положено быть режиссеру в представлении толпы (и Кира): седой, стильный, вальяжный, много-говорливый, быстро-мыслящий. И очень, преувеличенно по отношению к нему любезный. Впоследствии, когда они почти подружились, он сказал Бонч-Бруевичу, что его тогда это поразило. Его соавтор удивился: «А как иначе! Вы же Автор!» – слово автор он произнес так, словно оно написано было с большой буквы. Впрочем, по имени-отчеству и с внешним пиететом мастер режиссуры величал в глаза всех: и актеров, и костюмеров, и реквизиторов, не говоря о главном операторе, композиторе или художнике.
Продюсерская фирма оказалась в самом что ни на есть центре, в двух шагах от «Пушкинской», в Спиридоньевском переулке. В стильном особняке Кирилл подписал договор о передаче компании «Ривайвэл» исключительных прав на экранизацию (за сумму, эквивалентную семи тысячам долларам). А потом, совместно с Бонч-Бруевичем, – договор на написание сценария.
Он все ждал: в чем подвох? Но подвоха в итоге не оказалось. Через три дня все деньги сполна оказались на его счету в банке… Кирилл немедленно исполнил свою мечту: добавил накопленное и купил новую иномарку, прямо в салоне: честного трудягу «форда».
Однако и отрабатывать аванс пришлось – режиссер немедленно расставил рамки и рогатки, разложил пряники и пышки: «Работать будем у меня дома, вы не возражаете, Кирилл Витальевич? Я здесь недалеко живу, на Спиридоновке. Надо поспешить, чтобы запуститься весной, в апреле пролететь подготовительный период, а летом – снимать. Да это в наших общих интересах! Быстрее сдадим – быстрее получим вознаграждение!»
Сразу после Нового года Кир сказал Геле: «Извини, не могу больше у тебя работать! Буду плотно занят со сценарием!»
– Вот так, – посетовала она юмористически, – не делай людям добра – не получишь зла. Зачем я только этот твой синопсис пробивала!
– Я тебя на премьеру приглашу. А хочешь, напишу для тебя роль?
– Иди уж, кинодраматург! – она только рукой махнула.
Предложение «написать тебе роль» Кир позаимствовал у Бонч-Бруевича. Тот, чтобы простимулировать молодого соавтора, ему это посулил. И Кирилл повелся – сказывалось артистическое прошлое.
Впрочем, приманка: «напишу тебе роль» была не внове. Режиссер все больше девочек и девиц кормил. Они в квартире Бонч-Бруевича появлялись во множестве, от трепетных недотрог до самых подзаборных. Для хозяина, казалось, самым важным было одно: чтобы они были как минимум вдвое, а то втрое младше его.
Работали много, обычно с двенадцати дня, когда Кирилл добирался из своего городка до Спиридоновки, и до одиннадцати ночи, когда ему следовало бежать на последнюю электричку. К тому часу в шестикомнатной квартире режиссера и являлись обычно юные девы, трепетно летящие на ослепительный огонь кино. Иной раз хозяин и Киру предлагал задержаться, разделить досуг – но соавтор обычно отказывался. Не нравилось ему без любви предаваться случайным связям.
Работа шла сложно, но весело, с прибаутками. С советских времен Бонч-Бруевич знал всех и вся, от Высоцкого до Сергея Михалкова, от Эрнста Неизвестного до Лени Рифеншталь. На недоступной актрисе и певице XXХ он одно время даже женат был. Так что баек и побасенок, милых, скабрезных и поучительных, знал тысячи – сгружал их Киру и никогда не повторялся.
Тот тоже в долгу не оставался: рассказывал забавные случаи из своей артистической юности, с гастролей и выступлений, с которыми он избороздил весь СССР… И насчет «написать роль» Бонч-Бруевич не соврал. Сначала они совместными усилиями прописали Киру эпизод: майор полиции, который допрашивает главную героиню. Потом, на следующее утро: «Нет, я вижу, вы, Кирилл Витальевич, человек артистичный, вам эпизода мало – всего один съемочный день. Напишем вам роль».
В итоге (забегая вперед) скажем, что молодой автор заполучил роль пусть даже не второго, а третьего плана, зато на три съемочных дня – и эффектную, запоминающуюся: водителя-калымщика, который спасает главную героиню от преследователей (и она даже слегка влюбляется в него).
Режиссер и литературную работу Кира заценил. Он учил его по ходу дела сценарному мастерству: монтажу аттракционов и прочим приемам, но то, как младший соавтор пишет диалоги, всячески одобрял: «Блестяще! Круче Шукшина!»
Кирилл на фоне столь искристого времяпрепровождения за сценарием почти не заметил выход собственной книги. Но Геля настояла: устроить презентацию!
После августовского кризиса компания «Пятый отдел» пока заново не оперилась (хотя работа появилась), поэтому гулять решили не в ресторане, а в офисе. Геля попросила Марьяну и других девочек (которых пришлось взять в штат на смену Натусе и Кириллу) закупиться закусками, выпивкой и одноразовой посудой. Пригласили журналистов – естественно, во главе с теми, кто на «Пятый отдел» работал. Пришли и лысый Димочка, и Суслик, и вальяжный Валентин Петрович. Привлеченные халявным алкоголем, налетели другие акулы пера. Поглядывали на Кирку с завистью: кто из газетчиков не мечтает однажды стать писателем! Но Геля всем сказала: «Чтобы для своих контор все отписались о новинке, ясно?» Впоследствии пресса выстрелила дружными хвалебными рецензиями, из которых, впрочем, было заметно, что журналисты книгу прочли и она им плюс-минус понравилась.
Приглашал Кирилл и режиссера – но тот отбоярился: «Я, Кирилл Витальевич, лучше поработаю над нашим с вами сценарием». Зато приехал Антон – правда, без Любы, и мрачнее тучи. На все расспросы, что случилось, только рукой махал: потом, потом, не хочу портить праздник.
Но «потом» не наступило: сценарий закрутил вовсю, иной раз Кир и ночевать на Спиридоновке оставался, и он другу так и не позвонил.
Ангелина тоже на празднике была одна, и чествуемый автор, подпив, вопросил: «А где ж твой муж?» Она сделала отстраняющий жест: «Пока нет и не предвидится».
Сценарий, после пяти переделок, приняли только в июле (а не в апреле, как мечталось режиссеру), и снимать пришлось осенью. Кирилл на съемочной площадке (а все его сцены снимались на натуре) в старых «жигулях» зверски мерз. Но все равно это был волшебный мир кино, когда ты на один эпизод, на один или на несколько съемочных дней становишься центром вселенной: режиссер объясняет тебе задачу и сверхзадачу, гример поправляет прическу и макияж, костюмер ловит тулуп, который ты сбрасываешь, входя в кадр, звуковик вешает и поправляет «петличку» – и все софиты, и все камеры, и все взгляды направлены только на тебя, и режиссер командует: «Начали!»
Актриса на главную роль, известная, профессиональная, примелькавшаяся, хоть и молодая, с которой Кир играл в паре, сказала ему после съемок: «А ты молодец! Я б и не сказала, что не профессионал. Может, на актерский поступать пойдешь?»
– Мне сороковник. Не примут.
– И без вуза обойдешься. У тебя такая органика – все роли твои будут.
На прощание она дала непрофессионалу свою визитку, сказала, что сделает ему контрамарки на спектакли в театре и крепко по-братски обняла.
А в день, когда съемки закончились и он вернулся в постылый городок, – ночью, на диване в гостиной (они с женой не спали вместе) – был ему, говоря по-современному, инсайт. А если использовать его собственный олдовый язык – озарение, вдохновение… Подумалось Кириллу: «Дочке скоро десять. Еще года три – я совсем ей не нужен стану, только б деньги папаша давал. Так какого ж я черта до сих пор здесь? Жизнь так и проходит мимо!»
Наутро он приехал по хорошо знакомому адресу в «Пятый отдел».
Дождался Ангелину и, невзирая на других сотрудников и сотрудниц, упал к ее ногам, протягивая букет из сотни огромных алых роз: «Выходи за меня замуж!»
Когда все кончилось, он не мог восстановить последовательность событий. Да и психолог, который (по просьбе Юли Морошкиной) с ним работал, сказал: не можешь – и не надо. Пусть все зарастает травой забвенья.
Заметает песком вечности.
В памяти остались только отдельные сцены, реплики, чувства. Как вспышки.
Как началось, он помнил хорошо.
Однажды Люба сильно припоздала с работы. Они с Егоркой успели поужинать.
В свои библиотечные дни Антон обычно занимался домашним хозяйством. С удовольствием готовил – появилась куча телепередач, где звезды демонстрировали кулинарные способности, типа «Смака». Антон рецепты иногда записывал, потом осваивал. Вот и в тот раз (это он тоже помнил хорошо) сделал жареный сыр с брусничным вареньем… Они поужинали, и Егор удалился в свою комнату, когда появилась Люба.
Вся бледная-бледная, ни кровинки. На вопросы, что случилось, не отвечала. Молча прошла к бару, налила полный фужер коньяку, залпом выпила.
– Что такое?! – не на шутку перепугался Антон.
– Потом, – она отмахнулась. – Когда Егор уснет.
Егор в этом году заканчивал школу, поступал в вуз. Хотел на физмат, занимался с репетиторами. Хотя и без того голова была светлая, ум изощренный, математический. В папочку, наверное, – если папочкой считать Илью.
– Да, Егор… – протянула Люба. – Я бы на сына-студента хотела бы посмотреть.
– Посмотришь еще.
– Это вряд ли.
– Чего это ты?
– С другой стороны, хорошо. Ты меня старой так и не увидишь. А я боялась. И не разлюбишь.
– Хватит ужасных намеков. Говори толком.
Антон схватил ее за плечи, встряхнул. От выпитого коньяку Люба разрозовелась, взгляд поплыл: «А что говорить! Я от врача. И она подтвердила диагноз: рак. Четвертая стадия. Вопрос трех-четырех месяцев. Надежды нет. Метастазы везде: здесь, – она показала на печень, – здесь, – на голову, – здесь, – на средину груди. Все, приплыли».
– Так, подожди. Что за врач?
– Хороший, доктор наук. В твоем этом Национальном институте онкологии.
– А откуда взялись эти сведения? О раке? О метастазах? Ты что, анализы сдавала?
– Ну, конечно, милый, сдавала. И КТ, и МРТ… И кровь… Тебе не говорила просто.
– Часто бывает: врачи ошибаются.
– Это второй врач, второй. Меня в НИО направили из моей поликлиники – платной, между прочим. И там, в НИО, диагноз только подтвердили. Так что финита ля комедия.
– Подожди-подожди! Есть еще наш метод, мой излучатель!
– Не сработает. У меня лимфогранулез, а против этого вида рака даже твой чудо-генератор бессилен, я узнавала. Извини, ничего не попишешь.
– Перестань! Будем бороться!
– А зачем? Зачем мучиться? Облучение, химиотерапия – вот это все?
– Слушай, но даже в самом тяжелом случае: чудеса бывают.
– Бывают, бывают. Будем уповать.
Антон почувствовал, как земля уходит из-под ног, и весь построенный им уютный мирок к черту рушится: складываются стены, обваливается потолок – и вот он стоит, голенький, среди засыпанных каменной крошкой и больше ненужных предметов быта: кухонного стола, электрочайника, любимой чашки с Эйфелевой башней, холодильника с магнитиками…
Память впоследствии решительно изгоняла образ больной, несчастной, умирающей Любы. Бледной, похудевшей, страдающей, с платочком на выпавших волосах. Память услужливо подсовывала ее полнокровную, розовую, веселую – как увидел он ее в первый раз, разрумянившуюся с мороза на даче в Михайловке.
Однажды Люба ему сказала: «Я напишу завещание на тебя: и на эту квартиру, и дачу в Михайловке. А ты, пожалуйста, усынови Егорку. И не оставь его».
– Ничего мне не надо. А Егора я и так не оставлю. Он и так мне как сын.
Но все-таки она настояла, и они оформили все документально, и Антон усыновлял Егора, давал ему свою фамилию Рябинский – вот только квартира с дачей (по требованию Антона) все равно отходили напрямую сыну.
А перед самым концом Люба прошептала: «Егор твой сын. Можешь проверить, сделать анализ ДНК – как царской семье его недавно делали».
Но когда все кончилось, он так и не стал проверять.
Похоронили Любу рядом с матерью, в той же могиле, где упокоились некогда ее дед, академик Венцлавский, и бабушка Ида Густавовна.
Помнилось, что рядом с ним у разверстого гроба стоял Егор, а дальше: Кирилл и (вдруг!) Эдик.
И Ангелина.
И Юля Морошкина.
И, как ни странно, трезвая и строгая Лиля (вдова Пита).
И Ульянов.
И его родители, мама и папа.
Антон спросил у Эдика:
– Ты как здесь?
– Прилетел. Специально тебя поддержать.
– Где остановился?
– В гостинице «Россия».
– С ума сошел! Сегодня же перебирайся к нам.
Вечером, после поминок, они с Кириллом и Эдиком (он не помнил как) оказались у него в квартире на «Войковской», и там долго сидели вчетвером (со студентом Егорушкой).
Поутру Антон проснулся – в одежде, поперек неразобранной супружеской кровати – и подумал, что его жизнь тоже кончена.
Хмурый осенний денек проникал из-за не завешенных гардин.
Непонятно зачем, жить надо было продолжать.