Антон ехал к Кириллу через все Подмосковье.
Навигатор подсказывал, что на полчаса быстрее получится по МКАД или по хорде, но Антон не выбрал путь сквозь столицу. Бог его знает, как выйдет, если через центр. В любой момент после любой аварии пробка может собраться, или навигаторы опять отключат. А огородами хоть и дольше, но спокойней.
Дача у него была у Сергиева Посада, а у Кирки – в Тарусе. Не ближний свет, навигатор показывал почти три сотни «кэмэ». Зато есть время подумать, повспоминать.
Ровно полвека тому назад зашли они в кафе «Московское» на улице Горького, чтобы праздновать Киркин день рождения. Тогда не называли: «днюха», тогда не сокращали: «ДР». Иногда говорили: «день варенья», цитируя мультик. Или, с англиканской манией тех времен именовали: «бёздэй». Тогда пятнадцатилетие Кирилла они праздновали вчетвером: с Эдиком и Питом.
Пита давно нет на этом свете.
Эдик далече – впрочем, сегодня договорились, что он выйдет на связь, подключится по видеоканалу, и они поболтают… И, может, тот день вспомнят. Когда они, с пробивающимися усиками, сидели на антресолях кафе «Московское», распивая ситро в стаканах тонкого стекла и поглощая многоэтажное мороженое в алюминиевых креманках.
Пит тогда, как всегда, рубал, со скоростью бульдозера – умял свою порцию в три секунды, сыто проговорил: «Ай эм фёст». Как всегда, Кир был второй, Тоша – третий, а Эдик дополз к финишу последний. И они снова чокнулись «ситро» и поехали на Белорусский вокзал, а потом в стройотряд, в лагерь в Немчиновку.
И потом как-то незаметно выросли.
И так же незаметно жизнь прошла.
Некогда, когда социализм крахнулся, году в девяносто втором, умник Фукуяма написал про конец истории. Дескать, человечество достигло пика и ничего интересного больше не произойдет. Ошибался, конечно, философ.
Но вот в его, Антоновой жизни конец истории наступил тогда, четверть века назад, в самом конце девяностых. Когда ушла Люба. Когда Кирка написал свой первый сценарий и впервые снялся в кино. И с тех пор ничего кардинального не произошло. Ничего особо нового. Все – продолжение того, что к двухтысячному году сложилось.
Как отец Антона рассказывал про свою работу? Ракета, говорил он, деятельной жизнью живет первые семнадцать, что ли, минут – или сколько там проходит до выхода на орбиту. В это время все определяется. Ревут двигатели, пластают перегрузки. Отлетают опустошенные первая, вторая ступень. И все решается: выйдет корабль на орбиту, нет? И какой она будет? Заданной? Высокой или низкой? Или спутник рухнет где-нибудь в пустынях Казахстана, или в сибирских лесах, или в Тихом океане?
Потом, когда тебя запустили, почти ничего нельзя изменить. Только летишь и смотришь по сторонам, поедаешь космическую пищу и ставишь эксперименты в интересах народного хозяйства. Слегка скорректировать орбиту можно, маневренные двигатели имеются: на пару километров подняться выше, на пару – спуститься ниже. Но по большому счету ничего изменить нельзя. Нельзя, к примеру, взять и улететь на Марс. Или раздумать кружиться вокруг Земли и вдруг приводниться в Атлантике. Нет, будь добр: лети своим путем – пока Господь не приберет, не скажет: «Готовьтесь войти в плотные слои атмосферы».
Так у него, Антона, получилось. Да так и у Кирилла. И у Эдика. У всех, кого он знает. Все, что он сделал за прошедшие двадцать пять лет двадцать первого века, – это совершенствование того, чего добился за первое свое тридцатилетие. Где-то тонкой наждачной шкуркой прошелся, где-то пыль смахнул, где-то блестящие детали начистил зубной пастой (как они с Киркой на военных сборах по вечерам надраивали пряжки своих ремней со звездой).
Эти годы стали временем сбора урожая. Российско-турецкая клиника «Кавитация» существует, да как. Двадцать семь филиалов в разных городах страны и мира. Ульянов там рулит, а Тоша главным образом дивиденды, как собственник, получает – тем и живет, не на пенсию же, которую ему назначили, и не на профессорскую должность на кафедре.
А протоколы лечения рака с помощью его прибора давно стали общим местом. Его метод так долго применяют, что иным кажется, что он существовал всегда. Антону и «государыню», то есть Государственную премию, за него дали – вместе с семью другими лауреатами, включая врачей и директора из НИО, и Ульянова. Где-то в начале десятых годов это случилось.
Вот с личным у Антона больше не сложилось. Или, как он сам говорил, намеренно коверкая язык и тем скрывая смущение: «Не склалось». Никого после Любы не нашлось такой, чтоб замерло в груди и не хотелось отходить от нее и делать глупости, совершать разные безумства. Хотя женщины в его жизни, конечно, были. С кем-то они три года прожили, с кем-то – пять. Да только все равно: если нет любви, лучше встать, собрать чемоданчик и уйти.
И ребенок всего один: Егорушка. И никого больше. Поэтому очень хорошо, что Люба тогда настояла, и Егор носит с двухтысячного года фамилию Рябинский, продолжает династию. А у сына в семье теперь две дочки растут, внучки Антоновы: вот выйдут замуж, перепишутся на имя супружников, растворится фамилия Рябинских в веках.
Хорошо Кириллу! У него наследников целых четверо: взрослая Мария от Маринки – это раз. Потом двое сыновей от Ангелины, Марк и Павел, погодки, двадцати и девятнадцати лет. Зашибись, что парни. Фамилию Кравцовых поддержат. (Отец Кирки, полковник, умер в начале века, вскоре за ним и мама последовала.)
На погодках Кир не остановился. В середине десятых, году в четырнадцатом, они с Гелей развелись – почему, кто там прав, кто виноват, он не вникал. Внешне хорошие отношения сохранили. Кирилл ее даже на вручение «ТЭФИ» приглашал. И с детьми общаться она, в отличие от дурынды Марины, ему позволяла… Кир потом и четвертого наследника заделал. После Гели прожил два года с красоткой-актрисой Катей Боевой. Та ему невыносимые условия создавала: то скандалы с битьем посуды, то умопомрачительная любовь, по трое суток из койки не вылезали… Сейчас десятилетний Лука, младшенький, живет вдали от Кирилла, с мамашей и отчимом.
Тот, самый первый сериал по сценарию Кирилла и с ним в неглавной роли вышел только в две тысячи первом году. Имел умеренный успех. Режиссер Бонч-Бруевич немедленно стал звать Кира писать продолжение, а его самого углядели на экране коллеги Александра Борисовича и начали приглашать сниматься. Одна роль, вторая, третья…
Из армии Киру пришлось-таки уволиться, да и выслужил он свои двадцать беспорочных лет. Отдался весь синематографу. Антон тут недавно для интереса на киносайте его страничку нашел – и обалдел. Тридцать семь ролей в качестве актера! Восемнадцать отснятых сценариев – а сколько было (он знал) неснятых! Правда, главных ролей – всего две, в основном играл он героев второго плана. Зато Кирилл – единственный, кто «ТЭФИ» (в номинации сериал) получил статуэтку и за сценарий, и за актерскую работу!
Сейчас Кирюха жил один. Временно, как он говорил всем. Специально, чтоб не доставали, выстроил дом вдали от Москвы – в Тарусе. И когда Антона звал, сказал: «Я никого больше не приглашаю – а если вдруг кто без приглашения явятся, не открою или в Оку сброшу. Посидим вдвоем, повспоминаем былое, выпьем слегонца. Футбик посмотрим, как раз клубный чемпионат мира начинается, ПСЖ с Атлетико играют».
В доме у Кирилла Тоша раньше бывал: и когда там актрисулька Боева заправляла, и позже. Особняк стоял на крутейшем берегу Оки, на излучине, так что изо всех окон, развернутых к воде, открывался захватывающий дух и воображение вид.
Кир не соврал: действительно, дома, кроме него, не оказалось никого, на весь трехэтажный особняк. Он открыл Антону пультиком ворота и вышел на крыльцо с подносиком. Затянул своим недюжинным голосом: «К нам приехал, к нам приехал Антон Андреич дорогой!» На подносике в ряд стояли бокалы красного и белого, водки и коньяка, текилы и игристого – на выбор, значит. «Пей до дна, пей до дна, пей до дна!»
Кирилл еще больше полысел, и морщин прибавилось, но выглядел он радостным и довольным. И голубые глаза лучезарно светились.
– Слушай, зачем ты столько бутылок понаоткрывал? Ты ж знаешь, я кроме белого сухого, ничего не пью!
– Душа просила!
Гость хлопнул бокал. Троекратно расцеловались с хозяином.
Начался разговор – сумбурный, как всегда, при первых минутах встречи и при первой выпивке.
– Представляешь, – начал Кир, – мне вот только что твоя мама звонила, поздравляла. Я прям обалдел.
Родители Антона были живы. Не сказать, что здоровы, но в соответствии с возрастом. Оба вышли на пенсию и летом проживали в том самом селении под Александровым, откуда он некогда поехал в столицу соучаствовать в первом путче, – только дом отец перестроил в соответствии с современными требованиями комфортабельности.
– Да что ты! – подхватил Антон. – Моя мамочка очень тебя уважает, все время радуется, когда по телику видит, и всем хвастается, что звезда Кирилл Кравцов с ее сыночком, то бишь со мной, в одном классе учился, а потом в одной группе в институте!
– Звонят мне целый день, – заметил именинник. – Знаешь, кто, например? Лилька, вдова Питова – откуда узнала? Спокойная, серьезная, трезвая. Сказала, трудницей при монастыре работает… Ты ешь давай! Мне Хамида все приготовила, накрыла и к себе домой в поселок ушла.
Тут, как в подтверждение слов хозяина о тотальном обзвоне, у него запиликал мобильник. Кирилл ответил – лицо его растеклось: «Привет, Машенька…»
Антон понял, что звонит старшая дочка и из скромности вышел в сад. Виды были потрясающие. По Оке, соревнуясь друг с дружкой, весело бежали два катерка. Вскоре появился Кирилл, с двумя бокалами наготове.
– Как там доча твоя?
– Опять в сердечных страданиях и поисках себя.
– И снова просит у папы деньжат подкинуть?
– Не без этого… Твой-то сын как?
– Этот не просит, я по своей инициативе его иной раз субсидирую. На нем ведь и дача в Михайловке, и квартира на «Войковской», и он то один объект недвижимости ремонтирует, то другой. Все заработки уходят, и его, и Анжелки (жены его) – а с внучками теща нянькается, сватья моя.
– Ну, выпьем за детей.
– Я смотрю, ымыныннык, ты сегодня решил конкретно накидаться?
– Ни боже мой. Мне завтра в Москву ехать – читка. Запускаемся с «четверкой» (то есть с четырехсерийным сериалом). Очередной детектив. Не хочу сниматься, скучно – а что делать? Нужна капуста, бабло, тугрики, гроши.
И снова звонок. Кирилл ответил. Разулыбался: «Привет, Гелечка!.. О, спасибо большое за поздравление!.. Нет, нет, пожалуйста, не надо ко мне приезжать… Нет, я не скучаю, со мной тут Тошка – помнишь его?.. Привет тебе, Тоша, от Ангелины… И он тебе кланяется… Сыны хотят меня поздравить? Сразу оба? Ну, давай, запускай».
Умилительно улыбаясь – как всегда делают родители, когда дети, пусть даже и взрослые, говорят им что-то приятное, – Кирыч выслушал поздравления от обоих сыновей.
Когда положил трубку, Антон переспросил: «Как Геля вообще?»
– Богатейший человек! Миллионерша! Не знает, куда деньги девать. «Ламборджини» себе купила.
– Замуж снова вышла?
– Нет, говорит, встречается для здоровья (как она изъясняется) с каким-то молодым охламоном.
– А сыновья?
– Оба студенты, учатся, ни шатко ни валко. Один рок-группу создал, играет – а второй режиссером себя возомнил, клипы для старшого снимает да монтирует.
– Дай заценить.
– Ой, не надо тебе мозг этой детской ересью пачкать.
– А младшенький твой, Лука?
– Этого мне иногда подкидывают. Прикинь, в этом году на зимних каникулах: я здесь, в доме, и вдруг звонок в калитку. Открываю: на пороге Лука. Один, с рюкзачком. «Ты как здесь?» – спрашиваю. – «А меня мама Катя привезла, чтоб я у тебя пожил. А то у нее съемки». Я давай Катьке Боевой звонить. «Почто ты мне ребенка подкинула?» – а она ржет: «Я знаю, что у тебя сейчас съемочного периода нет, а у меня как раз идет – поэтому поживи, папаша, с сыночком». А то, что мне сценарий заказной в конце месяца сдавать, это как?!
Снова зазвонил телефон.
– А, это ты… Привет… Давай я тебя на громкую связь выведу, а то тут есть еще одна персона, которая тебя услышать жаждет… – Антон сделал недоумевающие и страшные глаза, но Кирка уже нажал на кнопку с нарисованным динамиком.
– …Кажется догадываюсь, кто это, – раздался во всеуслышание голос Юли Морошкиной – как в детстве, теплый и звонкий, и у Антона сразу потеплело на сердце.
– Угадай! – молвил он басом.
– Антон, тебя я узнаю из тысячи. Как бы ты ни маскировался.
– Камеру включи, – проговорил Кирилл, – увидим хоть друг друга.
– Ой, нет-нет, я не накрашена и голова не мыта… Короче, поздравляю тебя, звезда Кирилл, с юбилеем и желаю долгих счастливых лет на радость всем нам и многомиллионному отряду телезрителей. Вы там как, едите, пьете?
– Твоих пирожков не хватает.
– Хотите, я приеду. Я как раз напекла.
Теперь Кирилл изобразил страшные глаза.
Когда камера не включена и слышен только голос, не изменившийся за столько десятилетий, легко можно было вообразить, что все, как прежде: парни рушат стенку на кафедре, а влюбленная в Кирилла девочка приезжает к ним с собственноручно испеченными гостинцами… Однако мимо, и непонятно куда, улетело при этом пять десятилетий…
И погода в две тысячи двадцать пятом оказалась, не в пример семьдесят пятому году, пасмурной и дождливой. Друзья ушли в дом.
И тут позвонил Эдик… Вот он сразу включил камеру. За спиной друга появился хорошо знакомый Антону интерьер квартиры в Бат-Яме: беленые стены и парочка литографий на них.
– Здоровеньки булы, – проговорил Эдик. – Вы вдвоем. Очень хорошо. Мои позравленьица. Расти, Кирюха, большой, не будь, Кирюха, лапшой.
– Эдик, ты, как всегда, оригинален, – саркастически заметил Антон.
– Выпьем на троих за здоровьице именинника?
– Наливай.
Ребята в Тарусе наполнили бокалы шардоне, Эдик налил себе водочки. Чокнулись с камерой. Выпили.
– Как ты там, дружище? – вопросил Антон.
– Плохо, старик, – с чувством ответствовал израильтянин. – Бегаем с Саррочкой в убежище. Вчера ночью так гребануло, мы в микелате аж подпрыгнули, думали, это по нам попало.
– А почему в убежище, у вас ведь защищенная комната в квартире есть, и в подъезде тоже?
– Э, смотри, защищенная комната – это от ракеток, которые по нам из Газы летели. А теперь настоящую баллистику из Ирана пускают. От нее только микелат спасает.
– Как сыновья? Их не мобилизовали?
– Пока, слава богу, нет. Мишку брали в по-за-том году, когда с Газой заварушка началась, да через три месяца вернули. А Давидика не трогают. Работают оба.
– И ты?
– И я. Смотри, у нас пенсия в шестьдесят семь, но все, если могут, до семидесяти пашут.
– Зато пенсия у вас побольше нашей.
– Это да.
Эдик так и не устроился, как ни пытался, на инженерную должность, проработал всю жизнь лифтером.
– Давайте бахнем еще по одной, за нашу дружбу.
Разлили, чокнулись с камерой.
И тут у Эдика завыли сирены.
– Началось, – спокойно промолвил он. – Мне придется идти.
– Неприятный звук, – заметил Кирилл.
– Дай бог, чтобы вам подольше такого не слышать, – молвил Эдик и снова налил. – Ну, на посошок.
– Эдуард, ведите себя в бомбоубежище хорошо, – сказал Кирилл голосом учительницы математики.
– Давайте, друзья. С праздничком, – и досадливо куда-то в сторону: – Да иду я, Сарра!
Тут на экране появилась его жена: полненькая и, несмотря на сирены, веселая: «Ах, дайте мне поздравить нашего звезду! Смотрим, смотрим тебя, Кирилл! Гордимся! Поздравляем! Добра и счастья тебе – и, главное, мира. Голос ее перекрывало воем сирен. – Ладно, нам бежать надо».
– Давай, Кирка, дорогой, с днем варенья! – И Эдик отключился.
Кирилл с Антоном разлили еще и выпили.
– Прекрасный дом, прекрасный сад, – проговорил Антон, оглядев просторнейшую гостиную в два света, в высоких окнах которой видны были небо и облака. – Вкусная еда, хорошее вино, друзья. Чего еще желать человеку?
– Ах, дружище! Поневоле задумаешься, особенно после сирен воздушной тревоги: зачем оно все это было нужно? И зачем дана она нам была, эта жизнь?
– Как зачем? А дети? У тебя их вообще четверо. А потом: что-то мы все же сделали в этой жизни. Какую-то радость людям доставили. Надежду подарили.
– Ты хоть людей лечил, и от килограммов их избавлял.
– А ты своим искусством радовал и радуешь. Так что отставить мерехлюндии, товарищ подполковник в отставке. Выше нос! Твое здоровье!