Пит катался, как сыр в масле. Кооператив, который он придумал и создал, давал бешеную прибыль.
В конце девяносто первого года на фоне эйфории от победы «здоровых сил» и полной неопределенности о том, что дальше будет, в магазинах исчезло вообще все. Томат-паста, сода и березовый сок – таков был примерный ассортимент продуктовых.
Но Питу все было трын-трава. Ужинать он ходил в рестораны – порой Лилю с собой прихватывал, но чаще один или с друзьями и девочками. Друзья и девочки, как известно, легко являются там, где много денег.
Рестораны быстро стали надоедать: шумно, угарно, пьяно, дымно, музыка гремит, люди навязываются. Пит перешел на обеды навынос. Жаль только, что система доставки в стране оставалась совершенно неразвита – приходилось самому заезжать и забирать в судочках блюда. Благо, не так далеко от Большой Грузинской заведения имелись хорошие: «София» и «Пекин» на Маяковке, «Центральный» на улице Горького.
Он там не только готовое брал, но и повседневные вульгарные товары, сэкономленные тружениками плиты на недовложениях и пересортице: яйца, молоко, сливки, сахар. Платил за все в буквальном смысле втридорога, то есть три цены.
Заскакивал в ресторации на авто – но не на вульгарных «жигулях», а на иномарке. Несмотря на то что после путча его великий тесть лишился и должности, и самого места работы, связи у него оставались. Он и спроворил, чтоб Питу продали в комиссионке при УПДК «вольво», на котором раньше ездил датский, что ли, посол. Да, из вторых рук, да, подержанная, с пробегом восемьдесят восемь тысяч, но то была иномарка! Иноземными авто в СССР обладали два-три человека: космонавт Леонов, к примеру, или балерина Уланова. Езживали на иномарках Высоцкий, Гагарин и Андрей Миронов, но эти уже умерли… Пит и телефон в машину поставил! Контракт обходился в бешеные тысячи, но оно того стоило. Когда он небрежно бросал контрагентам, девушкам или клиентам: «Я тебе перезвоню из машины», – чувствовал себя небожителем. Его взлет выглядел особенно ослепительным на фоне стремительно нищавшей страны. Владетельные родственники и свойственники Пита тоже в одночасье потеряли все. Приказало долго жить «большое» ЦК вместе с отделом, каковой возглавлял тесть, и с его карьерой. Закрывалось министерство, где служил начальником главка отец. Слава богу, обоих пока не лишали распределителя на Грановского и прикрепления к «кремлевской» больнице, но с остальным, включая персональных шоферов и ежемесячные конверты с наличкой, пришлось распрощаться. Одно утешение: и отец, и тестюшка были пенсионного возраста.
– Отдохну! Пойду рыбку ловить! – бодрился Ростислав Адамович, хотя представить его с удочкой в руках Пит никак не мог: гораздо органичнее папаня выглядел с рюмочкой коньяка.
Тесть неприкрыто переживал. Он не высказывался прямо, таил в себе, но все чаще закрывался в своем кабинете. Читал и просматривал, как привык, центральные и столичные газеты, комкал и швырял в стену перестроечные издания, а потом долго лежал на кожаном диване без движения, носом в спинку.
Пришел Новый год. Над Кремлем спустили красное знамя, и начались реформы. Глупые и непродуманные, по мнению Пита (а тем более его отца и тестя).
Все улицы заполонили самодеятельные продавцы. Торговали всем на свете: хлебом, газетами, лекарствами, шоколадными батончиками, солдатской формой, гвоздями и шурупами, бигудями… Наконец, собой.
Никогда столько великолепных образцов женского тела (да и души) не отведывал раньше Пит. Даже в натуральных оргиях поучаствовал – в столичных банях собирались любители группенсекса, и ему нравилось обладать женщинами без предварительных подходов и малейших обязательств, порой, не зная имени. А если двумя-тремя одновременно – ух!
Жена его Лиля в экстремальных развлечениях не участвовала. Зато Пит привозил ей элитный алкоголь, который ему поставляли непосредственно из столичных «дьюти-фри». Домашний бар и холодильник ломились от виски, бурбонов, джина, мартини и неведомых раньше самбуки с текилой… Опорожняла Лиля бутылки со все возрастающей скоростью. Все чаще Пит возвращался к беспробудно спящей жене – там, где ее застиг сон. Потом она часа в три ночи принималась бродить по квартире и звенеть посудой.
Сильно улучшившись материально, их жизнь стала по-своему гармоничной. Так, во всяком случае, казалось Питу. Он получил, что хотел: неограниченный доступ к разнообразным наслаждениям. На повестке стоял вопрос приобретения дачи, где-нибудь в старом профессорско-артистическом поселке, типа Валентиновки, Загорянки или Красной Пахры. И квартиру – теперь их разрешили приватизировать – надо было новую купить: какую-нибудь переделанную (с евроремонтом!) коммуналку на Чистых или Патриарших прудах. Пять или шесть комнат его устроят.
Кооператив приносил очень, очень много денег. Они три раза поднимали цены за курс лечения (стоимость фиксировалась в СКВ плюс бешеная инфляция удорожала их услуги в рублях). И все равно: от желающих исцелиться не было отбоя. Имелась черная очередь, и за запись по блату платили по сто и двести долларов. Кооператив перешел на работу в три смены: принимали пациентов и ночью, и ранним утром. Петр Ростиславович договорился о выкупе у столичного правительства соседнего особняка и планировал обустроить там филиал.
Однажды – дело было летом девяносто второго – к нему в директорский кабинет явился гражданин без предварительной договоренности. Пит незамедлительно принял его, потому что видел в свое окно, как сей господин подруливал к штаб-квартире кооператива «Высокий звук»: на новом «шестисотом» «мерседесе» – модель только-только появилась тогда на улицах Третьего Рима и на ней ездили самые богатые и влиятельные персонажи. Гражданина сопровождал громила-охранник, который предупредительно распахнул перед ним дверцу, а потом пошел впереди, цепко оглядывая все углы в рассуждении возможных угроз.
«Типический новый русский», – подумал о визитере Пит. Термин этот, «новые русские», тогда только появился и звучал пока не карикатурно-уничижительно, а, напротив, уважительно. Однако по национальности этот new Russian оказался, скорее, представителем Закавказья: то ли чеченец, то ли азербайджанец – а может, дагестанец или хозарин. Черная небритость, немигающий черный взгляд. Дорогущий костюм и туфли. Золотые «котлы» на левом запястье, золотой браслет – на правом… Новенькая секретарша Маечка растерянно ввела его в кабинет: «Петр Ростиславович, к вам товарищ…» Заглянул и охранник, зыркнул, удовлетворился и остался в предбаннике.
– Сделай-ка нам два черных кофе, – приказал секретутке Пит.
– Кофе не нада, – с легким акцентом произнес визитер. – Короткий разговор.
Он подошел вплотную к столу, по-хозяйски придвинул стул, сел.
– Хорошее у тебя место, – сказал. – Хорошее дело. – Выдержал паузу. – Обидно будет, если проблемы начнутся.
– А почему они, собственно, должны начаться?
– Рэкет, – односложно пояснил гость.
– Пока бог миловал.
– Бог! – воздел левую персть к верху незваный посетитель. – Как у вас, у русских, говорится? Бог бережет тех, кто бережется.
– Береженого бог бережет, – машинально поправил Пит.
– Именно. Поэтому предлагаю: полная защита и покровительство. Никаких проблем ни с кем не будет. И вопросы твои все решим. Особняк тебе дадут соседний. И оборудование к нему получишь.
– А сколько вы взамен хотите?
– Нисколько.
– Нисколько?!
– Надо, чтобы ты племянника моего, Арсена, в правление кооператива ввел. Он малщик грамотный, умный, университет закончил. Будет тебе помогать. И советом, и защитой. И устав под него перепишешь. Сорок девять процентов ему дашь.
– Что?! Сорок девять процентов?! Это невозможно! У меня у самого в предприятии только сорок процентов! Еще сорок – у моего товарища, соучредителя, а остальное – у сторонних людей и трудового коллектива.
– Это я знаю, – отмахнулся гость. – Это вы сами внутри у себя решайте. Ты от общей доли Арсену сорок девять процентов дашь. Сорок девять, видишь, не пятьдесят один? Я пакет контрольный не возьму. Вопросы сами решать будете. Без Арсена. Он только советовать будет.
– Я не могу вот так, в одиночку, подарить вам половину нашей фирмы! Мне надо посоветоваться – с компаньонами. Подумать!
– Хорошо, – неожиданно быстро согласился чернявый визитер. – Думай. Только недолго думай.
Он метнул на стол визитную карточку, на котором золотом выведено было лишь имя: Саид Саламов – и номер телефона, легко встал и вышел из кабинета.
Когда его шестисотый «мерин» отчалил, Пит немедленно бросился на своем «вольво» к тестю: «Помогите! У вас же есть друзья! И на Петровке, и на Огарева! Пусть они этим типом займутся! Ведь это получается натуральное вымогательство, явная статья в УК!»
– Сочувствую тебе, Петр, – покачал тот головой. – И даже позвоню кое-кому из милицейских. Но чует мое сердце: не помогут они. Кончилась теперь их власть. За что вы боролись – на то вы и напоролись.
– Я ни за что такое не боролся, – обиделся Пит, – меня все устраивало, как раньше.
– А я не тебя имею в виду. Других, таких, как ты, – молодых да ранних. Одну игру, нашу, привычную, они закончили, все фигуры с доски смахнули – неудивительно, что теперь такие персоны, как этот Саламов, в ферзи лезут. И что им противопоставить, неясно. Не только мне, пенсионеру, непонятно, но и чинам милицейским. Впрочем, подожди. Я кое с кем все-таки погуторю. Может, на этого Саида у них что-то есть? И они его вот-вот закроют? Или, наоборот, скажут: это блеф, и Саламов ни силой, ни властью никакой не обладает. Взял у кого-то «мерседес» покататься и часы золотые одолжил.
На следующий день он позвонил тестю из машины, когда ехал от себя с Грузинской в кооператив на Остоженку.
– Изложил я, Петюня, твой вопрос, кому смог, – отрапортовал тесть, – попросили время до завтра, пока они там информацию про Саламова выявят.
Однако тем же вечером, вернувшись домой, Пит обнаружил, что квартира пуста. Тихая домоседка Лиля, бытовая спокойная пьяница, куда-то исчезла. Предчувствуя недоброе, Пит сам хватил фужер коньяку.
Лиля позвонила около одиннадцати.
– П-петрюндель, это я. Т-ты не беспокойся, со мной тут хорошо обращаются. И н-наливают. Н-неплохие напитки, между прочим. К-коньяк дагестанский, вроде н-непаленый…
– Лилька, где ты?! – заорал он.
Но в трубке в ответ вместо родного женского зазвучал густой бородатый голос с акцентом: «Жена твоя у нас. Завтра можешь получить от нее подарок. Ты у нее какую часть тела больше любишь? Грудь? Или жопа? Или глаза ее любишь?»
– Что?! Что вы такое говорите?! Что вы хотите от меня?
– Ты знаешь, что надо делать. – И трубку повесили.
Больше не дожидаясь никакого отклика от тестя и никакой реакции от «Огарева» или «Петровки», Пит набрал номер с визитной карточки, которую ему оставил Саид.
– Что звонишь так поздно? – раздался недовольный голос.
– Я согласен, согласен! – закричал он.
Денег не стало меньше.
Рэкетирам стали отдавать едва ли не половину прибыли – верно, зато Питу как по маслу удалось арендовать особняк напротив, открыть там филиал, оснастить его первоклассным оборудованием и изготовить дополнительные генераторы.
Клиентов стало больше, а сарафанное радио передавало по всей Москве и по всей России вести, что здесь все-таки вылечивали. Не всех и далеко не всегда, но те люди, кому не помогли, те, кто потерял время и деньги в тщетной попытке исцелиться – они обычно сидели тихо и не выступали. Зато весть об успешных случаях передавалась из уст в уста – и дополнительно подогревалась продажными журналистами из числа бывших однокурсников Лили по МГИМО.
После своего похищения Лиля завязала со спиртным, подшила «эспераль» и принялась с высвободившейся бешеной энергией обставлять свежекупленную пятикомнатную квартиру на Малой Никитской и дачу в Болшеве. Сам Пит сменил подержанную «вольво» не на новый пошлый «шестисотый» «мерс», а на стремительную «БМВ». Жаль только, что иномарок на улицах столицы становилось все больше – однако не настолько, чтобы каждая новая не обращала на себя внимание. Черные колесницы замечали издалека: несется новый русский, хозяин жизни.
Все складывалось как нельзя хорошо, и тем ужасней оказалось преступление, жертвой которого стал блистательный кооператив «Высокий звук».
Когда открылся филиал, они отказались от трехсменной работы. Начинали прием в восемь, поэтому по утрам, часов в шесть-семь, в двух особняках на Остоженке было тихо, покойно, мирно. Пит иногда приезжал сюда спозаранку, когда не спалось, и какая-то сила подбрасывала его из кровати в половине пятого утра. Вот и в то летнее утро он сидел в своем кабинете у окна, распахнутого в обещающий быть жарким, но пока прохладный день, и прикидывал доходы-расходы на ближайшие месяцы.
Как вдруг под самым окном его остановилось два джипа-«лэндкрузера». Из них разом выскочила целая свора людей – в черных рубашках, кожаных куртках и почему-то с пошлыми полиэтиленовыми пакетами в руках. Почти мгновенно прибывшие рассредоточились. Несколько человек быстрым ходом пошли к особняку-филиалу (его, расположенный напротив, через улицу, видел Пит), а остальные бросились к зданию, где сидел он.
Раздался глухой шум снизу, где сидел охранник, выкрик: «Вы куда это?» – и сразу шум падающего тела. Пит выскочил из своего кабинета, но не успел дойти дальше лестничной площадки. Снизу, с первого этажа, он услышал звон разбивающейся посуды, а потом там что-то полыхнуло: он увидел жаркий отсвет.
По мраморной лестнице к нему на второй этаж легко взбежали двое: бородачи в черном, а в руках у них бутылки с фитилями. «Коктейли Молотова! – мелькнула мысль, ужаснувшая директора кооператива. – Но почему здесь?» Первый террорист поджег фитиль, оттолкнул Пита и запустил свою бутылку в сторону кабинета. Там сразу же полыхнуло. Второй прошел по коридору к процедурным и запулил горючую смесь туда.
– Что вы творите?! – вырвалось из груди Петра Ростиславовича. А потом от души он выпалил то, что должен был сказать в подобной ситуации, но что прозвучало сейчас совсем по-детски: – Я все скажу Саиду!
– Давай, говори, – раздался спокойный голос. – Слушаю тебя.
Снизу по мраморной лестнице поднялся вровень к Питу собственной персоной Саид Саламов.
– Что они делают?! – закричал на него хозяин кооператива. – Что вы творите?!
– Хорошо, что ты здесь оказался, – проговорил незваный гость. – Сам увидишь. Сам узнаешь.
– Зачем?! – возопил Пит. – Зачем?
– Помнишь Земфиру?
– Земфиру? Какую Земфиру?!
– Дочь мою.
– Почему, почему я должен ее помнить! Мы не знакомы!
– Она у тебя лечилась.
– Она? У меня? Я не знал! Почему ты мне не сказал? Ни ты, ни Арсен?!
– Э, какая разница! Знал ты Земфиру, не знал!.. Да теперь и не узнаешь. Нет ее больше.
Из кабинета и из коридора, ведущего к процедурным, тянуло жаром. Оттуда бил красный свет и раздавался характерный шум горящего дерева – как если бы горел камин, будто на новой даче Пита, только во много раз шумнее.
– Умерла Земфира. После вашего лечения умерла.
– Я не знал! Я ни при чем! Ультразвук не убивает!
Саид сделал отстраняющий жест кистью.
– Не помогают твои процедуры. И кооператив твой никому не помогает. Неправильный он. Вредный.
– Подожди! Нет! Мы ведь столько людей вылечили! И прибыль! Столько прибыли вам дали!
– Э, прибыль-шмибель! Зачем она нужна вообще!
В правой руке Саида вдруг появился пистолет. Он поднял его и дуло оказалось вровень с головой Пита.
– Повезло тебе, – сказал Саламов. – Повезло, что здесь сейчас оказался. Мучиться не будешь. Быстро умрешь.
Он нажал курок.
Мгновенная острейшая боль хлестнула Пита в лоб, все поплыло, закружилось, стало сваливаться куда-то вбок – а потом навеки потухло.
Хоронили Пита в закрытом гробу.
Говорили, это потому, что он сильно обгорел при пожаре в особняке.
Сообщалось также вполне официально, что умер он в результате убийства и по сему поводу открыто дело, которое вкупе с поджогом расследует Петровка.
В первый момент, когда Антон узнал о гибели Пита, он испытал скорбь и жалость: все-таки, несмотря ни на что, он был его товарищем. Они вместе бетон месили в стройотряде почти двадцать лет назад, потом на кафедре заседали – а сколько водки выпили!.. Вторая мысль оказалась о колоссальной мирской несправедливости: «Господи, за что Пита?! Да так рано? Ведь ему было только тридцать четыре года!..» А потом пришло облегчение и радость: «Как же хорошо, что я с кооперативом Питовым не связался! Не то б и мне лежать сейчас в деревянном наглухо закрытом ящике!»
Похороны проходили по высшему разряду. Дубовый гроб. Отпевание в церкви в Столешниковом переулке… Кладбище только не центровое оказалось, а подмосковное Хованское – не так далеко от Немчиновки, где они когда-то вместе жили в стройотряде в палатках. Жизнь Пита описала странный зигзаг и вернулась в исходную точку.
Похоронами заправляли отец покойного и тесть: деятельные владетельные мужчины чуть за шестьдесят. Жена Лиля оказалась, как шептали в толпе, не в форме: «Как узнала, что погиб, “эспераль” из плеча выковыряла и запила!» Она стояла у гроба с очень красным лицом и, казалось, ничего не понимала в происходящем.
На отпевание в церковь Косьмы и Дамиана явилось множество незнакомых людей, небольшая церквушка всех не вмещала, и иногда из толпы слышались реплики, объяснявшие, почему самоорганизовалось подобное паломничество: «Он меня излечил! – И меня!»
На похоронах отсутствовал только Эдик – по уважительной причине отдаленности. Приехал из своего военного городка Кирилл. Конечно, явился Володя Ульянов, да и вся кафедра вместе с ним… Пришла Юля Морошкина. При виде ее сердце у Антона привычно ёкнуло, пропустило один удар. Он хотел подойти, да только узрел, что она – с мужем. Выглядел бывший пациент психлечебницы неплохо, совсем неболезненным. Они только кивнули друг другу в толпе. Глаза Юли были полны слез.
Неожиданно среди отпевающих Антон заметил Любу со свечкою в руках.
После того, как служба окончилась и все по очереди гладили гроб и возлагали цветы, он догнал Любу на паперти.
Скорбящие не спеша расходились и шли кто к автобусам ехать на кладбище, кто – по домам. Люба выглядела измученной и совсем не молодой. На все свои сорок пять лет смотрелась, а то и старше. Но все равно в сердце Антона разлилось теплое чувство, и если б было уместно, он бы прямо тут же, на паперти, жарко обнял ее и поцеловал.
Но вместо этого спросил, почти ревниво: «А ты почему вдруг здесь?»
– Я же знала его. Помнишь, как они с отцом тогда к тебе в квартиру приезжали?
– Такое забудешь!.. Ты на кладбище и на поминки поедешь?
– Не могу, мне надо домой, к Илье.
– Почему прямо так надо?
– А ты не слышал? У Ильи инсульт. Тяжелый, обширный. Вот ухаживаю за ним. Так бывает, – она усмехнулась, – когда связываешь свою жизнь с человеком, который сильно старше тебя. Поэтому не повторяй моих ошибок, Антон.
– Тебе помощь нужна?
– А что ты можешь? Ты ж не будешь с моим мужем сидеть, кормить, подмывать, переворачивать.
«Тут я должен был, наверное, сказать, что помогу деньгами – но денег у меня как раз и нет, в самом буквальном смысле. Настолько, что мечтаю на поминках на халяву пожрать да выпить».
– А как там Егорушка? – переменил он тему.
– А что с ним сделается? Растет. Хорошо хоть свекровь его на себя взяла, живет сейчас с ним на даче.
– Я тебе позвоню как-нибудь?
– Как хочешь. Но можно вопрос: зачем?
Он спрятал глаза, потому что говорить, что он по-прежнему любит ее, было не время и не место: похороны, паперть, болезнь ее мужа. Хотя это оставалось правдой: да, он любил ее. Забыл было об этом, не думал, но теперь, как увидел, все в нем снова всколыхнулось.
– Я позвоню, и мы просто поболтаем.
– Просто поболтаем, – повторила она скептически, будто он сморозил несусветную глупость. – Ладно, мне пора.
Она мимолетно погладила его по щеке и пошла по Столешникову к улице Горького, снова ставшей Тверской.
На кладбище не поехала и Юля с мужем, и большая часть кафедральных. Ульянов и Кирилл с Антоном прошли скорбный путь до конца – и вернулись в центр на поминки, который справляли ни много ни мало в «Славянском базаре», тогда еще не сгоревшем.
Антон с Кириллом сидели за поминальным столом рядом, пили водку, не чокаясь, вспоминали бонвивана и жуира покойного. Они давно не виделись: времени не было, занимались выживанием.
– Ты как, Кирюха?
– Плохо, Тоша, плохо. У меня знаешь какое денежное довольствие, по нынешним временам? Если в пересчете на доллары?
– А зачем ты пересчитываешь?
– Десять «зеленых» в месяц.
– Удивил кота сметаной! У меня на кафедре зарплата – семь. И как ты выживаешь? Частным извозом занимаешься?
– Фьють! У меня машина сгорела.
– Как сгорела?!
– Молча. Огнем. Представляешь, меня моя Маринка потащила вместе с ней к гадалке.
– Тебя? К гадалке? Офицера? Человека с высшим техническим образованием? Коммуниста?
– Бывшего коммуниста… Да, да! Маринка попросила: надо, говорит, карму поправить, венец безденежья, бляха-муха, снять. Поехали, ладно. Как из городка доберешься, только на авто, а она не водит… Теща с Машкой осталась. Прибыли. Ну, наплела нам эта потомственная шарлатанка с три короба – в том числе, говорит, надо остерегаться красного, огненного. А обратно в городок едем – чувствую я, вроде как горелой изоляцией попахивает. Да с каждой минутой все сильнее. Тормознул на обочине. Выхожу, капот открываю: а оттуда дым! И языки пламени! «Маринка, – кричу, – Атас! Тикай!» Она выбежала наружу… Я за огнетушителем в багажник, хватаю его, бросаюсь к капоту, переворачиваю, за ручку дергаю, а оттуда только пшш, мелкая водяная струйка!.. Я кричу своей, давай, отбегай, а то бензобак рванет. В итоге не рванул, а вспыхнул. И колеса, знаешь, с каким интересным звуком взрываются.
– Застрахована машина была?
– Откуда у меня деньги на страховку!
– Сочувствую. Ведь это ж средство производства было по нынешним временам! Я, ты знаешь, Кирка, настоящим извозчиком стал. Так и выживаю. Все выходные, да и в библиотечные дни кручу баранку. Надоело, если честно, до чертиков. А ты чем подрабатываешь?
– Да всем подряд! Ночным сторожем при церкви был… В прошлом году рекламным агентом подвизался. За лето и осень пару башмаков до дыр сносил. Приходишь такой в коммерческую фирму или в учреждение: не хотите ли дать рекламу в газету «НегоциантЪ»? А в «Молодежные вести»? А в сборник «Вся Москва»? Двадцать процентов от заказа – мои… Я заказчикам и макеты рисовал, и слоганы придумывал. Одним очень горжусь: «Наши губки – это ваш успех!»
– Для публичного дома, что ли, реклама?
– Дурак! Для фабрики, которая губки для мытья производит… Потом, под Новый год, вообще беспроигрышный вариант надыбал. Взяли мы у лесхоза с мужиками-офицерами делянку с ёлками. Срубили. Вот, думаю, продадим в Новогодье – обогатимся. Да только не обратили внимания, что в договоре написано: вывоз древесины осуществляется силами исполнителя – то есть нами. А как ее из леса вывезешь, если тракторов у нас нет! Я и обхаживал всячески директора лесхоза, и коньяком поил – все без толку. Потому что в договоре еще одна закавыка была: не вывезенная древесина переходит в собственность лесхоза. Так наши ёлки почти все им достались. Едва удалось затраты отбить… А сейчас знакомые майора Кузьмича с оптового склада в Калуге дали на реализацию кроссовки, сразу сто пар… Я вообще удивляюсь: под честное слово, малознакомому человеку, вручили товара больше чем на миллион – на тысячу долларов, считай, по курсу. Мы их быстро продали – взяли еще партию… А знаешь, что, Тоха? У меня как раз напарник приболел. Хочешь со мной в Лужниках поторговать? Барыш пополам поделим. Как у тебя со временем в воскресенье?
– Я хотел потаксовать – но вместе явно веселей! Давай попробуем!
И вот двое старых друзей, майор российской армии и кандидат технических наук, доцент, едут рано утром в ближайший выходной в Лужники: продавать кроссовки. Реформы гайдаровские, мать их ети. Капитализм.
Так много народу у метро «Спортивная» Антон до этого видел всего один раз: на товарищеском матче СССР – ФРГ в восемьдесят пятом году. И еще увидит много позже, на футбольном чемпионате мира. Но в те разы толпа будет иная: веселая, отдыхающая, карнавальная… Сейчас же к стадиону шла толпа деловая – многоликая, сосредоточенная, с сумками. С полными баулами тащились продавцы, с пустыми – покупатели.
Завсегдатай Кирилл, пока шагали от метро к стадиону, давал инструкции неофиту Антону: «На кроссовках написано “Рибок”, только они такие же “Рибок”, как я испанский летчик. Есть и со строчкой кривой, и непарные, и клеем заляпанные. Но ты в том, что это настоящая фирма́, даже не сомневайся. Показывай кроссовку покупателю: пусть в руки берет, смотрит, нюхает. Не боись, с одной он никуда не убежит. Только вот сумку с товаром ногами зажимай. У нас в прошлые выходные одну скоммуниздили: восемь пар пропало, жалко… Но ты покупателям должен десять процентов своего внимания уделять».
– А остальные девяносто?
– Милиции.
– С чего это?
– Понимаешь, билет с правом торговли стоит пятнадцать тысяч. Если его покупать, никакого навара не хватит. Поэтому все берут обычный билетик за пятьдесят «рэ» и торгуют. А менты нас ловят. Вот такие «казаки-разбойники».
Через полчаса они расположились на точке, в огромных аллеях вокруг стадиона имени Ленина. Пообочь аллей сплошной шеренгой стояли продавцы. Без каких-то специализаций: не было дифференциации по видам товаров: одежный ряд, обувной, игрушечный – стояли все подряд, вперемешку… Мимо не спеша текли покупатели. И так: на десятки, если не сотни погонных километров. Здесь, на стадионе, и по всей России.
Рядом с друзьями поместилась раздраженная всем на свете женщина. Она продавала один-единственный плащ. Говорила всем: американский.
С противоположной стороны другая дамочка торговала детскими комбинезончиками. Ее муж (или друг) служил вешалкой для товара, а также витриной и дозорным на случай милиции.
Двое парнишек с едва пробивающимися усиками сбывали футболки. «Бельгия! Бельгия!» – кричали они лживыми голосами.
Антон тоже включился в общий хор. С восторгом новообращенного стал орать: «Кроссовки “Рибок” – настоящая кожа! Цены снижены!»
Умудренный Кирилл подсказывал: «Ты кроссовку лейблом к покупателю держи. И помахивай ей. Это ж психология – даже кошка на движущийся предмет бросается!»
В толпе все время мелькали ментовские фуражки. Появлялись и кепки муниципальной милиции. Когда они приближались, Кирилл кричал: «Атас!» Строй торгующих моментально рассыпался. Это было похоже, как разлетается косяк рыб, когда в него врезается акула.
Те кроссовки, что друзья держали в руках, они совали под куртки, поворачивались лицом друг к другу и начинали мило беседовать – словно бы только за этим сюда пришли.
В один из подобных моментов кто-то ласково похлопал Антона по плечу. Он обернулся – мент.
– А шнурочки-то торчат!
Антона препроводили в автобус со шторками на окнах. Там уже скучали невезунчики – в основном женщины средних лет. К автобусу подошел Кирилл, сунул в окно три пятитысячные бумажки: «Это тебе на штраф. На все соглашайся, подписывай протокол и возвращайся».
«Мы еще ни одной пары не продали, а уже в убытке оказались! Это я, что ли, несчастье Киру приношу?»
Когда автобус заполнился, их отвезли в отделение, которое гостеприимно распахнуло свои двери в одном из подтрибунных помещений.
Там не спеша всем по очереди выписали штраф, однако никаких квитанций об оплате почему-то не вручили.
«И помните! – назидательно упредил всех толстый майор. – Уплата штрафа не дает права на дальнейшую торговлю!»
Антон вернулся на свое место, когда солнце стало жарить вовсю.
Сосед с комбинезончиками спросил: «Сколько заплатил?»
– Пятнашку.
– Значит, залупался, – резюмировал тот. – Мог бы и пятеркой отделаться.
– Да не залупался я!
– Что ты мне молодого коллегу пугаешь! – напустил на него Кир. – Все нормально, Тоха, отыграемся! Я уже две пары без тебя продал.
Они стояли так часа четыре, без еды и воды, без возможности сбегать в туалет. Уйдешь – строй сомкнется, назад больше не пустят. Продали еще три пары.
Наконец спасение пришло в лице оптовика Марса из Казани. Он взял чохом весь товар. Ушли и заляпанные клеем, и с кривой строчкой, и непарные: привет казанским потребителям! Разумеется, Кир дал покупателю «оптовую скидку»: заплатил тот сто пятьдесят тысяч (или сто пятьдесят долларов по курсу) за десять пар. Друзья радостно подсчитали навар: по тринадцать тысяч (тринадцать долларов) на брата.
На обратном пути взяли пива – отметить. Расположились в чахлом скверике у метро. Подложили на траву куртки, расселись сверху. Чокнулись банками.
– Мне иногда так стыдно, что я этим занимаюсь! – разглагольствовал Кирилл, отхлебывая турецкий «Эфес». – Вдруг, я думаю, пройдет мимо нас режиссер из агиттеатра Леонид Борисыч? Или Ольга из своей Сирии приедет?
– Да не дрейфь, они все тем же самым плюс-минус занимаются… Расскажи лучше, как твоя доча? Как вообще с личным?
Из железных ларьков поблизости, где торговали пивом, сникерсами, ликером «Амаретто» и водкой «Распутин», гремели песни: «Мальчик мой, вспоминай меня! Вспоминай, мальчик мой![23]»
– Мне моя жена изменяет, – вдруг делано равнодушным голосом проговорил Кирилл.
– Тебе?! Эта грымза?! – обычно чрезвычайно корректный по отношению к женщинам вообще, а женам друзей в особенности, Антон не мог сдержать негодования. – Ты точно уверен?
– Точно, точно. Она и не скрывает. Майор один из нашего же отдела.
– Да как она могла?! Тебе – изменять?! Ты ж звезда!
– Что ж делать, дружище, раз такое выпало. Любовь зла.
– Ну и стерва, прости меня! Одно слово: провинциальный военный гарнизон! А ты?
– А что я?
– Завел кого-нибудь?
– Что ж я буду: специально в отместку? Я так не умею… Знаешь, я как любил тогда Ольгу, так и до сих пор… А с Маринкой мы решили пока ради дочки вместе жить. А там: вырастим ее, в институт поступим – и разбежимся.
– Машка у тебя вырастет лет через тринадцать. Разве хорошо ей будет все эти годы? Когда вы не любите друг друга и лаетесь?
– А без отца лучше?
– Ну, не знаю… Смотря как тебе самому, Кирыч, будет.
– Ничего, ради дочки я выдержу.
– Ну, смотри… – протянул Антон и убежденно воскликнул: – Нет, я никогда не женюсь!
– Да уж, да уж. Зарекалася порося гамно не жрать… Скажи лучше: как твоя Люба?
– Люба-Люба! Она с Ильей и обихаживает его, что о ней говорить.
…Так они торговали с Киркой все лето, осень и зиму. Вдвоем, в жару, дождь и слякоть. Зато каждый торговый день приносил примерно столько же денег, сколько они получали за месяц: Антон – на кафедре, а Кирилл – на боевых дежурствах в своей секретной в/ч.
В то же самое время Эдик обустраивался в совсем другой жизни.
От ребят он изредка получал с оказией весточки. Тоша писал ему откровенно – и про то, как они кроссовками в Лужниках торгуют. Поэтому Эдик все время спрашивал себя: кому из них проще? Всем плохо, но чуть легче, пожалуй, друзьям. Все-таки они оставались в своей стране. Со своим языком, манерами и нравами… Хотя теперь все в новой России стало изменчиво, текуче – словно раскаленный жидкий металл, который не затвердел. Или как реки-озера лавы, выливающиеся из кратера.
На новой родине Эдика все казалось определенным и твердым. Словно каменный затвердевший базальт, который тоже был некогда текучим, расплавленным. И в эти твердые породы Миндлину надо было просочиться, внедриться. Но того целого ведра гамна, о котором говаривал встречавший его Боря, он до сих пор не съел.
Он хотел и мечтал, и наделся устроиться на инженерную должность. Составил резюме на иврите, рассылал всюду. Но никуда не приглашали, и только раз – знакомые спроворили – принял его для беседы руководитель отдела в большой государственной компании. Он тоже был из Советского Союза, из Ленинграда, но прожил на «земле обетованной» почти двадцать лет. Ассимилировался, хорошо по работе продвинулся.
Он плотно с Эдиком побеседовал, целый час, наверно. Дал пару задачек рабочих решить. А потом проговорил: «То, что я тебе скажу, никто другой не скажет. И ты никому наш разговор не передавай. А если вдруг начнешь болтать, я все отрицать буду. Мы здесь только вдвоем, мои слова на твои слова… Коротко говоря, инженер ты хороший. И со всеми обязанностями справишься. Но я тебя на работу не приму. И вряд ли другой кто возьмет. Потому что лет через пять-семь ты всему научишься. И мое место занять сможешь. А оно мне надо? На пенсию мне рано. И у тебя в заместителях тоже ходить не хочется. Поэтому: нет, Эдуард, не приму я тебя на работу».
Эдик после этого совсем было упал духом… Но вскоре подвернулась работенка. Не чайники собирать, и не мешки с цементом таскать, как доводилось. Должность хоть и не инженерная, но чистая: мастером по лифтовому оборудованию в высотных домах и офисах в Тель-Авиве. Дали разъездную машину – «ситроен-каблук». Надо было по всему городу техобслуживание и настройку в лифтах проводить. И если сломаются – чинить. И настраивать, чтоб по субботам они сами на каждом этаже останавливались: ортодоксальные в шабат не работают, даже кнопки лифта не нажимают.
Зарплата сразу раза в три увеличилась.
Они с Саррочкой взяли в ипотеку квартиру трехкомнатную.
Родители из Люберец тоже собрались на ПМЖ переезжать.
А однажды Сарра огорошила: «Эдик, ты скоро станешь папой!»
– Ты что, беременна?
– Нет, блин, из Ватикана звонили!