Время в стране, раньше столь уныло тянувшееся – так, что год какой-нибудь 1969-й был мало отличим от 1979-го – теперь понеслось вскачь. Власти объявили не только ускорение, но и перестройку. Проблемы с алкоголем, который стали продавать только с двух дня – да и очереди страшные, не укупишь! – перекинулись на продукты питания. Даже в Москве ловили по магазинам сыр, масло или колбасу.
Зато раздольно и вольготно стало словам. Миллионными тиражами выходили «Огонек» и «Смена». Каждую среду очереди выстраивались, чтобы добыть «Московские новости», которые еще пять лет назад служили пособием для изучающих английский (там печатались песни протеста прогрессивных рок-музыкантов, типа Get back). Опубликовали «Мы» и «Котлован». На очереди стоял Солженицын. Американский президент Рейган, вчерашний главный враг и поджигатель войны, теперь прогуливался под ручку с Горби и улыбался на Красной площади. Прошел первый конкурс красоты. На фильмы «Асса», «Интердевочка» и «Маленькая Вера» ломилось столько народу, что устраивали ночные сеансы.
Отец Лены тоже переквалифицировался в режиссеры и снимал свой первый фильм, в котором в художественной форме дивно переплетались рэкет, проституция, наркотики и незаконные привилегии партноменклатуры – Лена пересказала Тоше сценарий.
Антон продолжал с ней встречаться. Однажды она ему сказала – когда они вдоволь натешились на родительской тахте в квартире на Мосфильмовской улице (отец с матерью надолго уехали в экспедицию, снимать пресловутый фильм): «Видишь, какая тебе привилегия досталась: пользуйся мной, моим роскошным телом – безо всяких дальнейших обязательств. Все равно мои предки тебя всерьез как кандидата в мужья не рассматривают, и никогда мне за тебя выйти не позволят».
– А мне не очень-то и хотелось, – буркнул он.
Лена смертельно обиделась, хотя с чего бы? Как ее слова, так и его были чистой правдой… Но потом она сама, первая, позвонила, и им удалось затушевать, заретушировать размолвку.
Время от времени Лена – она почти не скрывала этого – ходила на свидания с другими. Более подходящими кандидатурами, которые поставляли ей предки или подружки – та же Лиля, жена Пита. Потом со смехом рассказывала Антону о вариантах – не сказать, что это его вовсе не задевало. Но в то же время он и не бесился, как мог бы представить, когда б действительно любил.
Постепенно выпали из жизни Антона повариха и индуистка. И та, и другая потеряли надежду заполучить его в мужья и мытьем, и катаньем. Обе устраивали провокации: «Ой, у меня задержка, три дня уже». На это он, в стиле Пита, делал морду кирпичом: «Это твои проблемы. С деньгами я помогу, а решай сама». Поразительно, насколько жестокими мужчины могут быть – когда не любят. И как растекаются и стелются, когда на них самих обрушивается любовь.
В итоге обе девушки устали Антона ждать и терпеть. Обеим стукнуло по двадцать шесть, двадцать семь – по тем временам чуть не вековухи, старые девы. Расставались с Антоном со слезами: «Ты знаешь, я выхожу замуж!» – он отвечал только: «Как я рад за тебя!» И испытывал величайшее облегчение. Потому что вроде бы он и не врал им, ничего не обещал – но ведь спать без любви само по себе обман, не правда ли?
Девочки девочками, но главное у Антона на работе происходило. После долгой подготовки, опытов, проб и ошибок наконец стало получаться. Прибор УЗИ – пусть не совершенный, отечественный – помог локализовать опухоли и точно выбирать дозы воздействия. И бедные-несчастные белые мышки и кролики, жившие в клетках в институтских подвалах с насильно привитой онкологией, стали выздоравливать. Разумеется, эффективность оказалась далеко не стопроцентной, но она была, была – как и предсказывал в далеком тридцать восьмом Константин Порядин.
Антону казалось, что им с Эвелиной удалось точно выбрать методы лечения. Пришла пора переходить к экспериментам на людях – но для этого требовалось преодолеть кучу препон: бюрократических, ведомственных… Занималась этим Степанова, и Антон очень надеялся на профессоршу и ее связи. Он быстро сдал кандидатский минимум и защитил диссертацию. «Кандидат технических наук» – в те времена звучало гордо. Да и прибавка к зарплате ожидалась существенная: его вот-вот обещали сделать старшим преподавателем, а там вскорости и доцентом.
По случаю защиты диссера Антон устроил банкет – в «Праге», на который ухнул половину сбережений стройотрядной юности. Эвелина сидела во главе стола со своим Викентием Палычем, присутствовали Пит с Лилей, Антон пригласил всю кафедру. И Лену тоже. Позвал друзей – Кирилла с Эдиком.
Сбылась давняя мечта Кирки (или, скорее, его отца-полковника): он получил назначение на объект в секретном подмосковном городке. Там и впрямь оказалось снабжение, как в Звездном городке, и молодой семье вот-вот обещали квартиру-двушку в новом кирпичном доме. Жена Кирилла пошла трудиться по специальности – в военторг. Она и на защите явно выделялась среди научной интеллигенции своим так и не изжитым провинциальным торгашеским видом. Зато Сарра на банкете чувствовала себя как рыба в воде: живая, радостно-веселая.
После ресторана молодежь рванула, как во времена студенчества, продолжать. В этот раз на квартиру Пита с Лилей на Большой Грузинской. Все те же Кир, Эдик, Пит, Антон – с девушками.
Цены на ночную водку у таксистов достигли двадцати рублей за бутылку. Хозяйка Лиля оказалась неугомонна в пьянстве, целовалась со всеми парнями подряд. Пит только похохатывал.
Заснули под утро вповалку, поперек дивана. Кирилла на матраце уложили внутри ванной. Виновник торжества Антон улеглись с Леной на одеяле на кухне, на полу под столом.
Утром, на больную голову, их разбудил телефонный звонок. До трубки в коридоре добрался встрепанный хозяин в трусах и в майке, со своим ставшим объемистым животом. «Алло, кто это?» – прохрипел он.
Звонил Викентий Палыч, сердечный друг Эвелины Станиславовны. Голос его дрожал: «Петя, Петя… Я сегодня утром приехал домой к Эвочке, открываю дверь – а она мертвая».
– Что?!
– Да! «Скорая» только уехала. Говорят, внезапная остановка сердца. Она ночью скончалась, они ничего не могли сделать. Они вызвали перевозку, чтоб в морг везти, вот я и не знаю: что теперь мне делать?
Похоронами от кафедры занимался Антон. Пит слился, ушел в кусты. Так же, как и многолетний сожитель Эвелины Викентий – в семье основные хлопоты легли на плечи Любы. Вот Антон с ней и увиделся – впервые после расставания в восемьдесят втором и отповеди, которую он получил в чужом подъезде чужого дома на «Лермонтовской».
Антон не раз вспоминал тот случай: не слишком ли чрезмерны были тогдашние Любины претензии? Не нарочиты ли? Может, его проступок оказался только предлогом? Только поводом для нее, чтоб расстаться с ним, расквитаться?
Не без волнения прибыл он – впервые за десять лет – в квартиру на «Войковской».
Люба постарела. Седеющие волосы она стала красить хной (или басмой, он в этом не разбирался). Не накрашенная, не причесанная, в горе от нежданной смерти любимой мамочки она выглядела много старше своих тридцати восьми лет. Муж ее – Тоша впервые столкнулся с ним лицом к лицу – и вовсе гляделся настоящим стариком: весь седой, морщинистый, с неухоженной седой бородой. Вдобавок от него сильно несло то ли вчерашним, то ли свежим алкоголем. С супругом Любовь не церемонилась – хоть тот был и завлаб, и (как говорили) теперь уже доктор наук, и (номинальный) глава семьи: «Илья, иди отсюда! Пойди подремли, нам с Антоном надо поговорить».
Люба пригласила былого любовника на кухню: обсудить детали. Квартира тоже обветшала. Потемнели потолки, обои кое-где отстали от стен, окна давно не мыты – как и газовая плита с кухонной раковиной.
– Мама, мама! – вдруг услышал гость звонкий голос. В кухню вбежал мальчик лет пяти. – Ты включишь мне мультики?
– Егорка, пойди папу попроси. Кстати, поздоровайся с дядей. Почему ты врываешься и не здороваешься? Вот, знакомься, прошу любить и жаловать, – обратилась она к Антону. – Мой Егорка. Егор Ильич, – добавила она со значением. – А это дядя Антон. Он работал на кафедре вместе с нашей бабушкой. Он мой давний друг.
Мальчик смутился. Антон подал ему ладонь. Тот протянулручонку в ответ. Ладонь малыша была маленькой и липкой.
Гость смотрел на ребятенка во все глаза. И никак не мог понять: его ли это сын? Раньше он фантазировал, что сразу определит, стоит ему только мальчика увидеть. Но сейчас оказался полон сомнений. Глазами вроде похож, и нижней частью лица – тоже, и фигура – точь-в-точь, как была у него у самого в детстве: немного нескладная, полноватая, разлапистая… Но все же, все же… Совсем иное строение черепа, и линия роста волос, и нос, и губы… Не спросить ли напрямую Любу? Да ведь она разве скажет! Тем более если в соседней комнате – муж. Но стоило попробовать.
– Спасибо за то, что представила меня сыну «старым другом». А ты не говоришь малышу, кто я ему на самом деле?
– Замолчи немедленно! – прошипела она. – Илья рядом!
– А он тоже ничего не знает?
– Хватит! Ты сейчас вылетишь отсюда и больше никогда не придешь!
– Меня и не было здесь целых десять лет, ты не заметила?
– Давай говорить о маме.
Стали обсуждать организацию похорон. Любе удалось договориться о престижном Ваганьковском – подхоронить к родителям, там нашли последнее упокоение отец Эвелины, академик Венцлавский, и мать, Ида Густавовна, урожденная Лейбниц. Обсудили: сколько будет народу, сколько автобусов нужно, кто пришлет венки и надо ли заказывать дополнительно от семьи.
Когда Антон уходил, муж Илья где-то спал в недрах квартиры, Егорка громко смотрел «Тома и Джерри» (видимо, на видеомагнитофоне). Это был чужой, посторонний уклад, в котором ему не оставалось никакого места.
Антону было странно, но профессор Степанова завещала, чтоб ее отпели в церкви. С перестройкой религиозные обряды перестали быть порицаемым, из партии/комсомола теперь за них не исключали, поэтому в небольшую церквушку на Соколе набилось много провожающих. Антон впервые в жизни оказался на службе, и его тронули тяжеловесные и мрачные слова религиозного обряда. Да, Эвелина Станиславовна оказалась теперь там, «идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь безконечная».
Народу пришло много. Из своего подмосковного городка приехал Кирилл – конечно, он не мог не почтить. Как они вместе с Антоном трудились на даче у Эвелины! Как слушали ее рассказы за столом под водку! Как обнаружили на чердаке заветную тетрадь!
Лена отказалась прийти под предлогом срочной работы. Зато прибыла мама Антона – она хоть и не была лично знакома с научной руководительницей, но много от сына о ней слышала и заочно уважала.
Отца Антона в Москве не было – он пребывал на Байконуре, и сейчас, с перестройкой, нарушил свою омерту – обет молчания – и рассказал заранее, что готовится очень важный запуск: нашего космического челнока, ответ американскому «шаттлу».
Егорку тоже не взяли на похороны – оставили дома с няней, чтоб не травмировать.
Народ потихоньку рассасывался. С кладбища на поминки добрались немногие. Уехал Пит, Кирилл, Антонова мама.
Самыми растерянными и нескладными выглядели двое: муж Любови – Илья. Он много пил. Как и сожитель покойной Викентий Палыч. Всем подряд, кто хотел слушать и не хотел, рассказывал он одну и ту же историю:
– Простить себе не могу, что я с ней не остался! Хотя как я ей мог помочь? А я проводил тогда с банкета – и к себе на квартиру уехал. Ко мне с утра водопроводчик обещал прийти. Водопроводчик, представляете? И я из-за этого ее в ту ночь и покинул.
Изрядно набравшись на поминках, Антон подвалил к Любе в тот короткий момент, когда она осталась одна: «Скажи! Пожалуйста, скажи! Егор – мой сын?»
Люба сузила глаза. На секунду ему показалось, что она сейчас залепит ему пощечину: «Пошел ты к черту! И чтобы я никогда, никогда, не слышала от тебя подобных вопросов и разговоров! И чтоб вообще тебя не видела! Убирайся!»
Что ему, спрашивается, оставалось делать? Он пожал плечами и вышел из ресторанного зала.
Через полтора месяца, сразу после наступления нового, восемьдесят девятого года, на кафедру назначили нового заведующего. Старики шипели и фырчали: завкафедрой в тридцать семь лет? Не рановато ли? Еще детсадовца назначьте! Не доктор! Не профессор! И опыт преподавания – курам на смех, пара лет!
Однако Антон (и Пит) назначение поддерживали, потому что новым заведующим оказался хорошо им знакомый – начиная со стройотряда семьдесят пятого года – Володя Ульянов. На параллельной кафедре он защитился, стал доцентом. Преподавал, работал начальником курса. Поэтому назначение оказалось чрезвычайно в духе времени: молодой, перспективный, многообещающий, деловой. А какой опыт руководящей работы – в комсомоле, в вузе, в стройотрядах!
Антон гнал от себя эти мысли, считал их недостойным предательством по отношению к Эвелине, столь много для него сделавшей, но в какой-то момент ему стало казаться: да ведь Ульянов получается, как начальник, лучше нее! Быстро, ловко, с шуточками-прибауточками, он за день решал сотню дел – и то, что у Степановой методично скрипело, вылеживалось, не спеша продвигалось месяцами, он проворачивал за час.
Особенное впечатление на Антона произвело, как он решил с клиническими испытаниями прибора. Не прошло и двух недель, как Ульянов договорился с НИО (Национальным институтом онкологии), – а к лету была разработана программа экспериментов. Двойной слепой метод: две группы больных, на одну воздействуют реальным устройством, для других прибор просто жужжит и мигает.
Ульянов сумел убедить, уговорить, заинтересовать медиков: ведь новый метод лечения – это значит научные статьи, диссертации, продвижение в карьере. И, главное, исцеленные больные.
Теперь Антон гораздо больше в Институте онкологии времени проводил, чем на кафедре. Притерпелся и к специфическому запаху, и к опрокинутым исхудалым лицам больных, и циническим шуточкам медперсонала. Он загадывал: неужели идея, пришедшая в голову возлюбленному Эвелины в далеких тридцатых, выстрелит сейчас? И он станет ее проводником? И реально сможет вылечивать безнадежных?
Воодушевление и вдохновение подстегивало его. Оно в те годы словно снизошло на всю страну, которая не хотела больше жить по-старому и жаждала перемен. Казалось, один рывок, и все чудесно изменится: магазины (полки в которых все пустели и пустели) наполнятся продуктами, повсюду возникнут милые кафе (на самом деле открывались только дорогущие кооперативные рестораны) и на место твердокаменных остолопов-начальников придут интеллигентные люди вроде академика Сахарова или адвоката Собчака… Прошли первые настоящие выборы, из нескольких кандидатов. В Кремлевском дворце впервые стали говорить свободные, возмутительные речи. Вся Москва не выключала телевизоров, где шла прямая трансляция со съезда народных депутатов. Каждый второй прохожий шел по московской улице, прижимая к уху транзистор с выдвинутой антенной.
То было прекрасное чувство: каждый новый день будто бы прибавлялось свободы. На Арбате торговали значками: «Егор, ты не прав!» и: «Борис – борись!» Продавали там и напечатанные в полуподпольных левых типографиях пособия, как сделать женщину счастливой, включая «Технику современного секса» – распечатку, с которой двенадцать лет назад Антон начал знакомство с миром земных наслаждений.
Он и нынче наслаждался, свободный и вольный. А его друзья, будто получив разнарядку, деятельно взялись размножаться. Практически в один день Эдик и Кирилл позвонили Антону и известили, что их половины беременны.
В ту пору аппараты УЗИ были редкостью, для сопровождения беременности использовались разве что в Четвертом управлении Минздрава (к нему относились медицинские учреждения, обслуживающие высших сановников). Поэтому ни Кир, ни Эд до последнего не знали пол малыша.
Саррочку устроили рожать в Грауэрмана (роддом в начале проспекта Калинина). Марина разрешалась от беременности в военном госпитале. Она оказалась в необъявленном соревновании двух друзей первой и родила девочку. Спустя две недели трудовую эстафету подхватила Сарра – на свет появился пацан.
Нечего говорить, что с обоими отцами Антон последовательно отметил рождение наследников. Молодые папаши выглядели торжественными и важными, но и выпили крепко. В застольях меж тем не прозвучало шуточек, обычных при подобных оказиях: мол, вот детишки скоро вырастут, и ого-го! Сынок Эда возьмет и приударит за дочкой Кира, а там, глядишь, и поженятся. И все они перероднятся и станут сватами. Однако в том случае молчаливо понимали: никогда не отдаст Сарра своего сыночка дочери русской хабалки из военторга, да и Кравцовы из секретного городка вряд ли будут счастливы, коль скоро их кровиночка войдет в семью Миндлиных.
В застольях оба, что Кир, что Эд, задевали Антона: а ты? Когда пусть не родишь, а женишься? Он отшучивался: вам плохо, и вы хотите, чтобы я тоже страдал – за компанию? И даже по сильной пьяни, ближайшим друзьям, не выговаривал, что, может, готовый сын у него имеется.
Однажды Лена Марусова завела с Антоном серьезный разговор – словно услышав подобные беседы с дружбанами. (Да и на самом деле! Партнеры многое узнают о близких будто бы из воздуха, будто кто-то невидимый сверху передает им по флюидам информацию!)
Отец, главный оператор Марусов, снял-таки свой фильм как режиссер. Премьера прошла в Доме кино – однако получила лента «Русский рэкет» лишь вторую (а не первую и не высшую) категорию, что означало ограниченный прокат и постановочные в размере всего четырех тысяч рублей. Папаня с горя, взяв маманю, которая трудилась у него помрежем, поехал во внесезон в дом творчества в Болшево и там потихоньку заливал горе зелененьким, прогуливаясь по заснеженным дорожкам.
Квартира на Мосфильмовской оказалась в распоряжении Лены, и они с Антоном ею без зазрения пользовались. Устроили настоящий кооператив по добыче новейших видеокассет – в него и Пит с Лилей вошли. В ту пору видеокафе и видеосалоны в стране появились – в них за рубль или за полтора можно было посмотреть на телеэкране импортное кино и даже выпить чашку кофе. Но ленты там преобладали низкопробные, типа «Греческой смоковницы» или «Робота-полицейского». Легальных видеопрокатов не завелось, кассеты приходилось добывать по друзьям и знакомым. Связи МГИМО и Техноложки действовали, поэтому Тоша с Леной себя баловали. В квартире Марусовых в выходные и по ночам посмотрели только вышедшие в Голливуде «Человека дождя» и «Крепкого орешка», «Поездку в Америку» и «Красную жару».
Все шло хорошо, но однажды Лена вдруг высказалась:
– Знаешь, Тошич, я, наверно, родаков уговорю, – сленг, как и все на свете, менялся, и теперь среди передовой молодежи становилось модным называть родителей не «предками», как прежде, а «родаками». – Они согласятся-таки отдать меня за тебя. Ты теперь кандидат наук, скоро доцентом станешь. Получим как приданое бабушкину комнату на «Кировской». Восемь семей, двенадцать комнат, зато люди хорошие, а потолки высокие. Поэтому можешь испросить у моих родителей моей руки. Только не затягивай. Знаешь, как в рекламах в иностранных журналах пишут? «Предложение ограничено». Ограничивают – что? – время. Вот и я говорю тебе: не тяни. Если до послезавтра предложение мне не сделаешь, лавочка закроется. Распростимся навсегда, не стану на тебя больше время терять.
Антон прислушался к себе. Расставаться с Еленой не хотелось. Но жениться не хотелось сильнее. Так и поехал домой со смущенной душой.
Нужен был совет. В военный городок Кириллу звонить было некуда. Из квартиры на «Ждановской» Антон набрал Эдика. Спросил, что тот думает. В свойственной ему весомой манере Миндлин проговорил: «Девушка она хорошая… И родители достойные… Но, главное, это как у тебя внутри. Что ты к ней чувствуешь?»
– Вожделение чувствую.
– А когда его удовлетворишь?
– Ничего не чувствую, если честно.
– Вот тебе и ответ.
– Жалко ее терять.
– А ты не теряй. Тяни время.
Антон впервые посоветовался с родителями – отец на удивление оказался дома, не на Байконуре. «Буран» после впечатляющего прошлогоднего полета и беспилотной посадки больше не запускали. Он ожидал, что предки, особенно когда узнают, из какой Лена семьи: кинематографисты, дом на Мосфильмовской, а сама МГИМО закончила – станут уговаривать жениться.
Но ничуть ни бывало. Мама только спросила: «Ты ее любишь?»
– Нет, – ответил он честно.
– Ну и на черта тогда это надо? – изумилась она.
– Правильно мама говорит! – поддержал отец. – Если изначально любви нет, вообще ничего хорошего не получится. Не дай бог жить, когда равнодушие. Вон, мамаша твоя: далеко не сахар. А я ее терплю. Потому что любовь.
– Так! – деланно возмутилась мать. – Еще неизвестно, кто кого терпит.
У Тоши от сердца отлегло. Он не стал назавтра звонить Лене.
Молчание – тоже ответ. Да и забот на него навалилось – в Институте, с экспериментами.
Лена сама позвонила на второй день вечером. Коротко спросила: «Ну?»
Ему захотелось брякнуть: «Баранки гну», но подобной шутки Лена явно ее не заслужила. Наверное, Пит в его положении нагородил бы ахинеи, уболтал, выиграл себе месяц-два-три беспроблемного существования под крылышком любовницы – но Антон не достиг совершенств Питовой разухабистости. Поэтому он коротко проговорил: «Нет».
Она немедленно бросила трубку.
Наступил последний год десятилетия. Заканчивались восьмидесятые. И в январе Антона ждала настоящая, беспримесная радость: первая серия экспериментов завершилась. Завершилось явным успехом. Его прибор и его метод действительно излечивали рак. Не все формы, не всегда и не везде, но в тридцати двух процентах случаев состояние улучшалось при раке простаты, в двадцати восьми – при раке поджелудочной, в двадцати шести – при онкологии почек. Опухоли в этих органах уменьшались.
Врачи были довольны. Планировали две совместных статьи: одну – в медицинский вестник, вторую – в инженерный. Антон зашел к Ульянову, спросил: станет ли он его соавтором. Тот отвечал: «Да ну нет! Совсем необязательно мне ко всему на кафедре примазываться! Пиши сам, имя у тебя уже есть». Тоша обратил внимание, что в ульяновском кабинете сняли осенявший пространство портрет Ильича (висевший над начальственным креслом со времен Эвелины) и заменили на нейтральный российский пейзаж.
Антон раздумывал, стоит ли пригласить друзей отметить свой успех, но потом побоялся сглазить. А Эдик вдруг позвонил сам, первый. И огорошил. В свойственной ему лапидарно-загадочной манере проговорил:
– Приезжай прощаться.
– Куда приезжать? С кем прощаться?
На самом деле он догадывался. Обмолвки и полуфразочки до него доносились. Однако, когда Эд выговорил, для Антона его слова прозвучали громом: «Мы уезжаем. В Израиль. На ПМЖ».
Тогда казалось: если люди уезжают, их ты больше никогда не увидишь. А как они могли бы? Никакого загранпаспорта у Антона не имелось. Никто ни в какие турпоездки не ездил, особенно в Израиль. Доллар Тоша, как и любую другую инвалюту, и в глаза не видел.
В девяностом из страны насовсем уезжали многие: евреи, немцы, греки. Правила выезда упростили. От эмигрантов перестали требовать денежную компенсацию за полученное в Союзе образование. Ждать разрешения годами не требовалось. К тому же после приступа воодушевления, которое словно разливалось в воздухе годом-двумя ранее, стало казаться: больше ничего хорошего здесь не будет, и страна катится в тартарары.
Даже в Москве ввели талоны на табак и на сахар. Не говоря о водке. Промтовары продавали по «карточке москвича». Завели «выездную торговлю», в которую очереди стояли, как в мавзолей… Толпы, раздосадованные отсутствием курева, перекрывали в Ленинграде Невский… В Баку начались погромы, туда ввели войска.
Эдик уезжал с Саррой, маленьким Мишенькой – так назвали первенца, – с тестем и тещей. Родители Галина Семеновна и Анатолий Маркович пока оставались в стране.
Проводы Эдик организовал в формате фуршета: приходите, когда хотите, выпьете по рюмке, обнимемся на прощание. Квартира Эдиковых тестя и тещи опустела. Мебель, какую могли, продали, остальное раздали. Так же и с книгами. Кастрюли и сковородки берут с собой, на первое время – они увязаны в узлы. Крошечный Мишенька дрыхнет в колясочке – кроватку продали или подарили. В углу – собранные чемоданы, узлы.
Голые стены, голые, без занавесок, окна. На полу гостиной в качестве скатерти и табуретов посланы газеты. На них расставлены бутылки, закуски и рюмки. «Добро пожаловать к столу! – с деланной бодростью приглашает Эдик. – Применяем половой вариант!»
Обычно «половой вариант» использовали при новоселье: квартира получена, надо отметить, и начинался пир горой прямо на полу. Сейчас все было наоборот: они уезжали, «флэт» отходил государству. Совсем иное царило настроение: прощальное, похоронное.
Эдик с Антоном наливают по рюмке.
– Мы обустроимся, я тебя приглашу, и ты обязательно ко мне приедешь, – убежденно вещает друг.
– Конечно, – совсем не веря отвечает Антон.
– Давай я тебе на память пару книг подарю. Я приберег для вас с Киром. Помнишь, как мы на Вознесенского в Политехнический прорывались? А на Таганку на «Послушайте» ходили?
– Такое забудешь!
– Кир не появится, поэтому обе – тебе, – и Эдуард подписывает Тоше томики Маяковского и Вознесенского.
Они еще выпивают. Проснулся Мишенька, и Сарра подхватывает его и уносит на кухню – кормить. И тут звонок. Эдик идет открывать. Приехала попрощаться Юля Морошкина.
Она изменилась, постарела. Морщинки залегли в уголках глаз и у рта.
«Сколько же я ее не видел? – думает Антон. – Наверное, с тех пор, когда мы выручали на Немецком кладбище Кира. Значит, с самого окончания института, почти лет десять прошло».
Но все равно при виде Юльки сердце делает перебой. Ничего подобного у него никогда не было – почти ни с кем. Ни с продавщицей галстуков, ни с поварихой, ни с «индуисткой», ни с Леной Марусовой. Только с Юлей. И с Любой, конечно. Если это не любовь – тогда что?
– Как ты? – расспрашивает он Юлю. – Как муж, сын?
– Порядок, – встряхивает она волосами. – С Борькой ничего плохого больше не случилось, он сейчас на ТЭЦ-одиннадцать работает. А Кирюшка совсем большой. Он в шестом классе.
– В шестом?! Бог ты мой, как летит время!
– Учится хорошо, занимается хоккеем, мечтает вырасти и уехать играть в НХЛ… А где же Кирилл?
Как в ранней юности, Антон ревниво для себя отмечает, что Юлька опять жить не может без Кирилла-старшего, опять интересуется прежде всего им.
– Он не придет, – кривится Эдик. – Его жена не пускает. Или командование. Я все-таки теперь не советско-подданный. Низзя.
– Да что ты? Я не могу поверить, чтоб он не пришел к тебе попрощаться, к своему брату молочно-винному.
– И тем не менее… Позвонил мне, нагородил какой-то ерунды: мол, у Машеньки зубки режутся, Маринка с ума сходит, и он их никак не может бросить.
– Может, и вправду? – замечает Антон.
– Совсем Кирилл подкаблучником стал, – качает головой Юля.
– Ага, если б он на тебе женился, можно подумать, все было бы не так, – вдруг неожиданно для себя зло комментирует Антон.
– Нет, мы были бы счастливы и свободны, – убежденно провозглашает Юля.
Они выпивают еще по рюмке, и Антон уезжает.
Назавтра Эдик и его семья отправляются в мучительный путь с перекладными. На автобусе едут до Варшавы, там ночевка, а оттуда поездом до Вены. И только потом – самолетом в Тель-Авив.
Домой Антон возвращается в ужасном настроении. Похоже, они с Эдиком никогда больше не увидятся. Если кто-то тогда уезжал из СССР, это было подобно смерти – прощались навсегда… И Кирюха! Он все глубже погружается в быт военного городка. Телефона у него нет, сам он звонит все реже, в Москву выбирается и вовсе нечасто. Похоже, их дружбе приходит конец.
Коллега по кафедре Пит – совершенно неравноценная замена двум закадычным корешкам. Какой он друг! Предатель.
Ни с чем у Антона ничего не получилось. Как и с любовью. То, что Юля не его, он давно примирился. А вот Любу он никак не может простить и забыть. Единственное только, что ему остается, – это работа.
Хотя, как оказалось, и с работой Антона ждала засада.
Однажды Пит пригласил его в ресторан: «Отметим твои, хе-хе, впечатляющие успехи».
– Куда ты меня зовешь, в «Макдоналдс»? – тогда «Мак» на Пушкинской только открылся, и в него стояли двух-трехчасовые очереди.
– Нет, поехали куда получше.
Отправились в кооперативный, на Кропоткинскую. Пит разлил коньячок. Он выглядел воодушевленным:
– За наши совместные будущие успехи!
Антон поднял бровь.
– Совместные? Будущие?
– Да! Ты посмотри! Как все вокруг бросились обогащаться! Кооперативы! Совместные предприятия! Частные банки стали открывать!
– Ты что-то предлагаешь?
– Да! Мы откроем с тобой кооператив!
– И что же мы будем кооперировать?
– Да твою разработку против рака, чудак! Первый в столице медицинский кооператив! Привлечем в руководство какого-нибудь чувака-медика из Национального института, для солидности. Возьмем в аренду особнячок в центре. Я устрою – через отца и тестя. Сделаем там евроремонт. Наберем персонал: доктора, медсестры, все солидно, белые халаты. А ты соберешь еще пару излучателей. Масштабируешь, так сказать, успех. Может, удастся, опять-таки через тестя, импортные УЗИ добыть… Я дам рекламу – через Лильку. У нее дружки с журфака МГИМО в центральной прессе работают, даже и в «Аргументах». Никакой прямой рекламы не надо. Советский человек ей не верит. Я закажу журналистам статьи, «джинса» называется. Где-то протащим по дружбе, за «спасибо», где-то заплатим. Я и заголовок придумал: «Ультразвук против рака!» И потекут к нам клиенты-пациенты! Смотри, в твоих протоколах сколько сеансов облучения применяется для устойчивого результата? – «Двенадцать». – А мы будем по десять давать. Один сеанс – двадцать пять рублей, нет, лучше тридцать. Получается за курс – триста «рэ». Кто пожалеет, если реально есть надежда от канцера исцелиться! Народ попрет! Ну, бухгалтерию еще посчитаем. Может, и больше брать будем. Денег сейчас у всех полно, все равно в магазинах купить нечего. Кооператив организуем на паях. Сорок процентов прибыли тебе, сорок – мне, двадцать тому доктору, который всю эту историю номинально возглавит. Лучше пусть он будет доктор медицинских наук, как минимум – кандидат… Да мы с такими доходами за год по иномарке себе купим, в жилищные кооперативы вступим!
– Да как мы можем людей зазывать на не апробированное еще лечение? Деньги с них брать?
– Как не апробированное? Ты ж результаты получил? Получил. Люди выздоравливают? Выздоравливают. Ты сам статью об этом научную пишешь.
– Все равно! Один успех ничего не значит! Нужна длительная проверка, в клиниках, прежде чем в медицинскую практику метод внедрять!
– Чего тянуть, Тоша! Чего ждать! Ведь на это годы уйдут. Годы! Сколько народу за это время помереть успеют! А так мы бы их, может, спасли!
– Нет, я против. Ты ж знаешь, какая у врачей главная заповедь: не навереди. А в этой ситуации я пока не уверен: может, мы как раз навредим.
– Извини за прямоту, но сейчас главное, об этом и с высоких трибун талдычат – как Бухарин говорил: обогащайтесь! Сейчас, когда в стране ничего нет, за один год сможешь заработать столько, что тебе на всю оставшуюся жизнь хватит.
– А если у тебя люди умирать начнут?
– Отчего умирать-то? От ультразвука? От него не умирают, это не скальпель.
– Все равно: не хочу я этим заниматься. Как-то дурно эта затея пахнет.
– Да Тоша! Да что ты такой чистоплюй!
– Нет. Нет. Не хочу. Противно.
– Ну и дурак же ты, Антон. Одно могу сказать: как есть, дурак. Сам открыл возможность обогатиться, и сам же от нее отказываешься.
– Все равно. Не важно. Не хочу. Не буду.
…Желтая, дурного качества бумага. Текст напечатан на машинке, буквы кое-где расплываются – под копирку третий экземпляр. У пишущей машинки западает буква «е», она повсеместно подпрыгивает, выпадает из ряда.
Заседание Кафедры Аппаратов МТУ от 18 мая 1990 г.
Вопрос № 5. О создании при кафедре хозрасчетного кооператива.
Для сообщения пред. собрания т. Ульянов предоставляет слово т. Борыкину.
т. Борыкин предлагает создать при кафедре хозрасчетный кооператив. Предполагается, что кооператив будет заниматься оказанием медицинских услуг населению. Использоваться для этого будут разработки кафедры в виде 1) ультразвукового генератора УЗГ-2, а также 2) методики воздействия УЗГ-2 на биологические среды. Расходы на организацию работ будут покрываться из средств, привлечь которые намеревается т. Борыкин. Доходы станут делиться между сотрудниками кафедры пропорционально КТУ (коэфф. трудового участия). КТУ будут определяться и утверждаться в рабочем порядке. Данное новшество, утверждает т. Борыкин, позволит резко повысить заинтересованность трудового коллектива кафедры в научных разработках, а также повысить материальную заинтересованность всех сотрудников в работе.
Выступают тт. Кащеев, Приклонский и Савватеева. Они высказывают горячую и всемерную поддержку предложению, высказанному т. Борыкиным.
Слово берет т. Рябинский. Он резко возражает против предложения т. Борыкина. Он утверждает, что ни УЗГ-2, ни методики его воздействия на биосреды недостаточно изучены и недостаточно проверены на практике. Он считает, что попытка начать зарабатывать на нем деньги является поспешной и безответственной. (Шум в зале.) Он категорически отказывается использовать генератор и методики в работе кооператива. Он считает, что его широкое применение на данном этапе исследований безнравственно. Его использование прямо сейчас способно привести к трагическим последствиям. (Шум в зале. Возгласы: «Неправильно!»; «Долой!»; «А что ж ты сам применял генератор в медицинской практике?!»)
Т. Ульянов говорит, что мы выслушали мнение т. Рябинского и оно должно быть обязательно учтено. Он спрашивает, есть ли другие желающие высказаться. Т. Борыкин с места заявляет, что не ошибается тот, кто ничего не делает, и что для того, чтобы научиться плавать, надо плавать.
Т. Ульянов ставит вопрос создания хозрасчетного кооператива на голосование.
Результаты голосования: 37 чел. – «за», 2 – воздержались, «против» – 1 (т. Рябинский). Решение о создании кооператива при кафедре принято. Ответственным исполнителем назначен т. Борыкин.
Когда собрание кончилось, Антон, не сдерживаясь, бросился к Питу.
– Пит! Тебе деньги затмили все! Нельзя ради них наплевать на вопросы этики, морали и научной обоснованности! – В сердцах схватил за грудки. – Если ты сделаешь это, Пит, ты не раз еще пожалеешь! Зря ты все это затеял, точно тебе говорю!
– Ой, товарищи, уберите вы от меня этого сумасшедшего!