Тогда, в конце восемьдесят второго, Эвелина Станиславовна ничего Антону не высказала. Он чувствовал и видел, что ее отношение к нему явно охладело, и догадывался, почему. Но объясняться с нею, оправдываться и выяснять отношения он не стал. И лишь в феврале восемьдесят третьего она выговорилась. Он тогда зашел к ней в кабинет подписать очередные слезницы о поставке для него необходимых компонентов. Она подписала, как всегда, – но при этом вдруг выдала: «Антон, я буду по-прежнему поддерживать тебя. И эту работу, которую в тридцатых начал мой Костик, мы до конца доведем. Но я никогда не забуду, что ты сделал и каким способом ее добился: путем обмана и шпионства. Поэтому никакой любви с нами, с нашей семьей, у тебя нет и больше не будет. Тебе понятно?»
– Вам Пит рассказал? Что мы нашли тогда записку в стене на кафедре?
– Какое это имеет значение, кто!.. И кстати!.. Верни мне, пожалуйста, ту записку. Она адресована мне и, значит, мне принадлежит.
– Да, конечно… Я принесу… И… Может, мне лучше уйти с кафедры? А вы передадите мою тему кому-то другому? Тому же Питу?
– Нет, о твоем уходе не может быть и речи. Лучшего исполнителя, чем ты, не найти, и ты правда увлечен работой и у тебя получается. Поэтому я искренне желаю тебе и всем нам удачи.
И он остался. На его работе катастрофическое охлаждение профессора Степановой вроде никак не сказалось. Завкафедрой продолжала поддерживать его и всячески продвигала, помогала и пропагандировала его тему. Просто это действительно было без любви.
С Питом объясняться Антон не стал. Оставил все, как есть. Кивал «другу» при встрече, и руку пожимал, когда сходился лицом к лицу. И слушал краем уха его скабрезные истории в курилке, где тот по-прежнему оставался главным действующим лицом, героем-любовником.
Свиданий с Любой Антон больше не искал. Как она, что с ней – не ведал. Узнал отраженным светом: однажды (дело было в июле восемьдесят третьего) заглянул перед отпуском в кабинет Эвелины. А она по телефону трындит: «Да, да, четыре сто – настоящий богатырь… Хоть и первые роды, нормально родила, быстро… Да, да, принимаю поздравления – теперь я бабушка… Хотя фигушки они дождутся, чтоб я им пеленки стирала и соску подавала…»
Завкафедрой заметила Антона, но разговор не свернула, величественно продолжила о своем. А когда положила трубку, молодой человек искренне выговорил: «Я вас поздравляю! Значит, Люба родила?»
Вдохновленная бабушка, не успев закрыться, разулыбалась: «Спасибо, спасибо! Наконец-то! Будет теперь и на Любиной улице праздник!»
– А кто отец? – бухнул Антон.
Завкафедрой воззрилась на него, как на дурака:
– Вообще-то у Любы муж есть!
– Я бы хотел заехать, поздравить…
– Не думаю, что тебе там будут рады, – отрезала Эвелина Станиславовна.
По всем расчетам получалось: октябрь восемьдесят второго прибавим девять месяцев получается июль восемьдесят третьего – значит, это его сын? Или: мальчик может быть его сыном. Получается: тогда, в Ленинграде, Любовь предохранялась (как она сказала), предохранялась – да не предохранилась? Или, может, случайно совпало? И его многочисленные атаки простимулировали ее беременность – и она родила-таки от мужа? Узнать можно было просто: взглянуть на ребеночка. Антон не сомневался: если увидит малыша, он узнает, от кого он, сердце подскажет.
Но встречи с Любой искать не понесся. Почему-то верил: кривая вывезет. Рано или поздно сама судьба устроит так, что он увидит ее и ребеночка. Опять-таки: куда спешить? Если он почувствует, или увидит, или Люба ему скажет, что малыш – от него, это ж какая на него обрушится ответственность! Это ж сколько дополнительных уз на него наляжет!
А пока он блаженно холостяковал. После Любови так никого и не встретил, с кем захотелось связать свою жизнь. Встречался, ради облегчения внутренней напряженности, с теми же девочками: поварихой – она окончила Плешку и трудилась теперь в ресторане «Кристалл». И с «индуисткой». Определенных трудов требовалось их обеих разводить во времени и пространстве, чтобы они друг с дружкой не сталкивались и о конкурентке не подозревали. И, конечно, обе хотели за него замуж, и требовалось всякий раз оборонительные редуты возводить, чтобы не дай бог под венец не затащили. В такие моменты Антон чувствовал себя Питом.
Зато научная работа продвигалась. Эвелина слово свое сдержала. Она всячески тему Рябинского поддерживала. Невиданное дело! Удалось добыть (для исследований на инженерной кафедре!) аппарат УЗИ – советский, несовершенный, но хоть какой-то. Удалось и лабораторных животных выписать, мышек и морских свинок, а под это дело получить в институте и дополнительное помещение, и клетки, и две ставки лаборантов.
Прибор и методику будущих экспериментов Антон с Эвелиной расписали в трех статьях, которые последовательно вышли в научных журналах: писал, конечно, Рябинский, но Степанова редактировала, да и положено было в соавторы брать авторитетов… Худо-бедно, как бы между делом Антон примерно половину диссертации настрочил. Завкафедрой ему помогала: читала, делала замечания, советовала. В сентябре восемьдесят пятого они планировали начать эксперименты.
В стране потихоньку что-то сдвигалось. Явился новый, задорный генеральный секретарь. Поначалу это казалось чудом света: высший руководитель ходит и говорит сам, без бумажки и помощников, и даже улыбается, окруженный простыми людьми. По радио стали часто крутить песню: «Но есть на свете ветер перемен, он прилетит, прогнав ветра измен…»[19] С трибун заговорили об ускорении и звали всех работать в три и четыре смены. Объявили войну пьянству и алкоголизму.
Столичных свадеб борьба с пьянкой пока не коснулось. В ресторанах спиртное подавали. Первым из друзей, в июле восемьдесят пятого, женился Эдик. Гуляли широко, в том же «Узбекистане», сняли целый зал на сто двадцать персон. Родители Миндлины выглядели счастливыми. Невестка оказалась своя – звали ее чрезвычайно странно для советской страны – Саррой. Вроде как с самого рождения девочка получала клеймо: я не такая, как все.
Сарра оказалась девчонкой простой, живой, веселой. И Антон, и Кирилл (он, разумеется, тоже приехал на бракосочетание) сразу нашли с ней общий язык. Эдик продолжал трудиться в пуско-наладке. Разъезжал по всему Союзу, от Гюмри и Арсеньева до Анадыря и Клайпеды. Сидел на объектах по полтора-два месяца, потом возвращался в Москву, довольный, богатый. Привозил кучу художественной литературы – в сельских и поселковых магазинах литературного дефицита, в отличие от столиц, не существовало.
Пока Эдик в промежутках между поездками писал отчеты и чистил перышки в столице, они иногда с Антоном забухивали. Начинали в пивбаре на Солдатке или в «Яме» на Пушкинской – а потом могли оказаться бог знает где, вплоть до единственного ночного ресторана, работавшего в первопрестольной, – в аэропорту Домодедово. Или обнаруживали себя в общагах у медичек или текстильщиц. Или когда родителей не оказывалось дома – в своих квартирах на «Ждановской» или в Люберцах.
Однажды к подобной эскападе присоединился приехавший в отпуск Кирилл. Его соучастие закончилось тем, что спустя пару месяцев Антону пришлось отвозить девушке Елене из Люберец пятьдесят рублей на аборт.
Когда в жизни Эдуарда явилась Сарра, разудалая практика закончилась. Хозяйственный Эдик, не дожидаясь свадьбы, снял «однушку» в Люблино. Туда Тоша порой приезжал, но теперь гораздо более чопорно: с тортиком, цветочками и бутылкой сухого.
Кирилл прослужил два года в армии лейтенантом. Получил «старлея». Из Астраханской области, из военного городка вывез невесту – Марина его работала там продавщицей промтоваров в военторге. Из армии он не увольнялся: ждал, с помощью отца, перевода в элитную подмосковную воинскую часть. Пока обретался в Орле – там и свадьбу его сыграли, куда из Москвы отправилась целая экспедиция: и Антон, и Сарра с Эдиком, и ребята из театра.
Естественно, среди гостей не нашлось места Ольге Егошиной, последней возлюбленной Кирилла. Та жила за мужем в Сирии, родила. В жизни Кирки никак не проявлялась.
Разъезжали по всему Орлу на «волгах», с красными лентами через плечо – на Антоновской было выведено: «свидетель». Возлагали цветы к единственной достопримечательности: памятнику в виде танка Т-34. Отец-полковник читал в застолье стихи по случаю, воспевающие молодых.
Свежеиспеченная жена оказалась (на взгляд Тоши) типичной провинциальной хабалкой: толстая и неумная. Один из заклятых друзей-артистов сказал ему, набравшись, в лицо: «Это тебе, Кирюха, отместка за всех девчонок, которые по тебе сохли и слезы лили».
Юля Морошкина (естественно, ее на свадьбу не звали) прислала из Москвы поздравительную телеграмму: «Дорогой Кирилл, постарайся стать счастливым, но помни, что я всю жизнь буду любить тебя».
Казалось: несмотря ни на что, у всех все получится. Все были молоды, веселы и здоровы. И вся жизнь впереди.
Как ни странно, женился и Пит. Бракосочетание его носило как бы династический характер. Девушка по имени Лилия была ни много ни мало дочкой заведующего отдела в «большом» (как говорили) ЦК, то есть ЦК КПСС. Сын начальника управления в министерстве, то есть Петр, был для нее явным мезальянсом. Лилия всю жизнь прожила в центре столицы, лето проводила на госдачах, училась в спецшколе с английским уклоном. Поступила (разумеется) в МГИМО, недавно закончила и работала в центре международной торговли на Красной Пресне.
Пит сам теперь свою карьеру выстраивал. На удивление, он оказался толковым и талантливым преподавателем. Все шесть лет, пока в вузе учился, преподавал в физматшколе, вел физику. Школьники обожали его веселый, циничный стиль. Втолковывал предмет он ярко, образно, сам придумывал задачки. Очень, очень осторожно и тайно крутил романы с наиболее раскрепощенными студентками. Появились и частные уроки. После того, как в первый же год все шесть ребят, им репетируемых, поступили – сарафанное радио сработало, и клиентов стало столько, что появилась возможность выбирать. Он и Антону предлагал взять своих – но Рябинский отказался: не потому, что деньги лишними оказались бы, а потому, что слишком увлечен был своей темой и диссертацией.
По поводу того, что Пит заложил Эвелине их когдатошнюю находку – записку в стене, Борыкин однажды объяснился сам:
– Тоша, да что ты паришься? Я ж не знал, что это тайна. Ну брякнул не подумавши. Прости!
И хоть звучал он неискренне, все равно Антон его извинил.
Антона (равно как и Эвелину) Пит на банкет по случаю бракосочетания пригласил. Профессорша, правда, не пошла, а Тошу он уговорил: «Только один приходи, безо всяких дам. С нормальными девчонками хоть познакомишься. Хватит тебе по Любке сохнуть. У Лильки много подружек неустроенных из хороших семей».
Вышло, как Пит предсказывал: на банкете Антон подклеился к девчонке, повез на такси провожать. Оказалось, Лена, по фамилии Марусова, живет на Мосфильмовской, в доме улучшенной планировки, а отец у нее – главный оператор с главной киностудии страны. Обменялись телефончиками, и позвонила ему Лена первой.
Начался роман – опять без любви. Ничего не испытывал Антон к ней, как к Любе – или хотя бы как к Юле Морошкиной в далекой молодости. Но с Леной было весело и интересно, она много знала, читала стихи. Доставала билеты и «проходки» на театральные и кинопремьеры. Беда была в том, что смотреть в столичных кино и театрах стало особо нечего: Любимов уехал, Тарковский уехал – за целый год запомнились только «Зимняя вишня» и «Зимний вечер в Гаграх». Зато в квартире у Лены имелся видеомагнитофон, и у нее Антон впервые посмотрел «Крестного отца», «Эммануэль» и «Терминатора».
У девушки дома было интересно: Лена говорила, что в том же подъезде жил (до своей эмиграции) Тарковский, а на специальной полочке в гостиной возвышались папины призы: раковина из Сан-Себастьяна, медведь из Берлина, серебряная медаль Московского кинофестиваля. Но в те времена сильнее полузапретного видео Тошу влекла в квартире Леночки большая родительская тахта, на которой та иногда позволяла им покувыркаться.
Пит с молодой женой Лилей сразу после свадьбы укатил на медовый месяц в Таллин, где им забронировали номер в построенной по западным образцам гостинице «Виру». Вернувшись, они заселились в «двушку» на Большой Грузинской, доставшейся Лиле от почившей бабушки.