Фентон

В воздухе витает запах похоти. Я приподнимаюсь на локтях, прижимая живот к её животу. На грани потери сознания, она впивается ногтями мне в поясницу и приподнимает таз, чтобы отдаться, издавая протяжный громкий стон. Мне стоило бы только расстегнуть джинсы — и я был бы внутри неё. Вместо этого я наслаждаюсь похотливым блеском, мерцающим в её глазах. Она отрешается от реальности. Грибы делают своё дело. Псилоцибин, который они содержат, подействует как сыворотка правды. Это также взрывная комбинация сексуального возбудителя и растормаживающего средства. Достаточно, чтобы лишить её головы и всякой меры. В памяти у неё останутся лишь обрывки воспоминаний, впечатанные в сознание.

Это коварно, извращённо, но, ох, как упоительно!

Идеальная уловка, чтобы начать свою подрывную работу. Предстоящие часы обещают быть чрезвычайно приятными, и я намерен насладиться каждой минутой. Затуманенный взгляд, который она устремляет на меня, позволяет понять масштаб конфликта, бушующего в ней.

— Я знаю, ты пытаешься заглушить свою тьму. Ты сопротивляешься. Думаешь, скрываешь её, но я вижу тени в твоих глазах.

— Н... нет...

Послушайте, как она запинается, бормочет и заикается. Щелчок изменённого сознания, которое разваливается на части, когда его загоняют в угол и оно понимает, что выхода нет.

Никаких обходных путей. Никакого возврата.

Я делаю паузу, прежде чем возобновить разговор. Смакую её неловкость. Внезапно утратившая способность ясно мыслить, она кажется мягкой и беззащитной. И всё же женщина, обитающая в этом теле, ничуть не безобидна, напротив, она воплощение двуличности. Сексуальная, увлекательная, чувственная, независимая, тёмная, дерзкая. Слишком дерзкая. Она будоражит мои порывы и бурное воображение.

Она в твоей власти.

Эта мысль заводит меня и заставляет дико возбуждаться. Я раскрою её секреты, раздеру её, словно цветок, пока не обнаружу, кто на самом деле скрывается за её миловидной личностью, и сведу на нет любую интимность, которую она надеется сохранить.

— С чего начать? — раздумываю я вслух. — А! Знаю.

С полуприкрытыми веками она приоткрывает рот, словно хочет вобрать в себя мои слова и принять их внутрь.

— Кто ты на самом деле? — начинаю я.

Она хмурит брови. Проходит секунда. Потом две.

— Всем плевать... большинство людей притворяются... Каждый предъявляет урезанную версию... урезанную или приукрашенную, чтобы понравиться, — пытается она уклониться, покачивая головой.

Интересно наблюдать, как она борется со своими внутренними убеждениями, несмотря на действие проглоченного вещества. Я часто использую его на строптивых девчонках и должен признать, что это гораздо эффективнее, чем избивать или морить их голодом. Так что, сколько бы она ни пряталась за своими баррикадами, это будет бесполезно. Мысленная плотина, которую она возвела, разлетится в щепки.

— Что говорят о Мэри, когда о ней заходит речь? — переформулирую я вопрос.

— Наверное... что это умная девушка, уверенная в себе, — колеблется она.

— Зачем притворяться?

Она проводит языком по сухим губам.

— Потому что так никто не видит, насколько она сломана.

Признание вырывается у неё с обезоруживающей простотой. Я награждаю её жестоким, насильственным поцелуем, на который она отвечает. Мой язык жадно проникает в неё, снова и снова овладевая её ртом. Она задыхается, и в этот самый миг, словно на американских горках на полной скорости, я испытываю острое осознание женщины, которую удерживаю неподвижно под собой.

Не могу поверить, что делаю это!

Никогда не был фанатом оральных ласк. Последний раз это было в моей юности. Остатки милостей моего отца. Лишившись благосклонности отца Граама, некоторые пользовались моей. Я был предметом, которым они пользовались по своему усмотрению. Они трахали меня, били, мучили по своему удовольствию. В первый раз я был мальчишкой. Мне тогда это казалось пресным, иногда отвратительным. С Мэриссой — это открытие. Никто ещё не целовал меня так. Это завораживает и одновременно вызывает чувство стыда. Я отстраняюсь, запыхавшись.

— Твои перепады настроения кружат мне голову, — выдыхает она.

Я изучаю её со смесью строгости и забавы.

— На это я и надеюсь, — усмехаюсь я.

— Это сбивает с толку, — вздыхает она, моргая.

— А я нахожу наши маленькие перепалки забавными, они подпитывают наше маленькое соревнование, и, в конце концов, я знаю, что однажды ты проиграешь.

Мои губы диктуют ей моё признание, не отрываясь от её губ. Сквозь её зрачки проносится страх. Она хочет ответить, но слова застревают у неё в горле. Мой указательный палец скользит вдоль её ключицы; чуть выше пульсирует её пульс. Меня так и тянет тут же достать нож и провести по нему лезвием.

Чёрт, я жажду большего.

Вместо этого я помещаю палец в эту маленькую впадинку. Лёгкая дрожь пробегает по её руке.

— Ос... тановись, — кривится она.

Ничего подобного!

Её дрожащий голос усиливает моё возбуждение. Осторожно я продолжаю исследовать её атлетичное тело, её тонкие мышцы слегка обозначены. Она очень женственна, с небольшой упругой задницей и круглой грудью, увенчанной светло-коричневыми сосками.

— Нет... нет... нет... вы не имеете права, — умоляет она меня детским голосом, с трудом шевелясь.

Она обращается не ко мне. Она потерялась в своих воспоминаниях, явно пугающих. Она бьётся в бреду, молит о пощаде, затем начинает кричать.

— Заткнись, — приказываю я, прижимая ладонь к её рту, чтобы заглушить её крики.

Глаза расширены, зрачки полностью расширены, дрожащая, она цепенеет. Моя грудь прижата к её груди, я чувствую бешеный стук её сердца.

Её насиловали, издевались над ней?

Внезапно всё становится ясно! Её холодность, эта дистанция, которую она держит с другими. Все эти меры, предназначенные для самозащиты. Это, возможно, объясняет многое. Но в глубине души мне всё равно. Она сломлена, и это мне на руку.

— Будь умницей, — внушаю я ей, освобождая её челюсть.

— Пожалуйста, — умоляет она.

Нечувствительный к её мольбам, я продолжаю свою экспедицию и медленно скольжу вниз по её животу, который судорожно напрягается по мере моего приближения к рёбрам. Прежде чем она окончательно погрузится в галлюцинации, я шепчу ей, истязая кончиками пальцев:

— Вернись ко мне, Мэри... Отдайся телом и душой в руку Господню.

Она смотрит на меня растерянным взглядом, словно я несу бессмыслицу. Мой большой палец парит над её пожелтевшим синяком, раскинувшимся на бедре.

— Я хочу тебя! — рычу я, внезапно усиливая давление.

Голова запрокинута назад, из её груди вырывается долгий стон, и, с закрытыми веками, на её лице внезапно появляется выражение экстаза.

— Фентон...

Искра пронзает мне поясницу. Её дыхание неровное. Её плоть трепещет. Теперь она — лишь ощущения.

Наши извращения идеально дополняют друг друга.

— Да, вот так. Это хорошее начало, — шепчу я в ложбинку её шеи.

Я выслеживаю и составляю каталог её болевых точек, которые под моими пальцами становятся переключателями страдания одновременно мучительного и восхитительного. Покорённый, садист во мне заворожён.

Как Адама с Евой, Бог, должно быть, вырвал у меня ребро и создал мой идеал, сотворив эту женщину из моих же недр.

— Исключительная, — заявляю я ей, очарованный.

Клянусь, она одна воплощает квинтэссенцию семи смертных грехов. Единственная женщина, которую я заставил прийти, та, которую я теперь желаю препарировать больше, чем любую другую… и самым дурным образом. Она пробуждает мои самые низменные инстинкты.

Искушение почти невыносимое.

Это не просто сексуально, это метафизично. В полном бреду я признаюсь ей:

— Ты очень опасная женщина, Мэри.

— Я прошла... хорошую школу, — бормочет она.

— Я тоже. Мой отец научил меня с малых лет, что нужно бороться за собственное выживание. Он научил меня использовать слабости других, их страхи, их потребности. Он был талантливым воспитателем. Благодаря ему я нашёл свой путь, — признаюсь я.

— У меня никогда не было отца... да и матери тоже...

В конечном счёте, и у меня тоже. Шлюха, которая родила меня, была слишком молода, чтобы заботиться о ребёнке, как говорили. Во всяком случае, она была не слишком молода, чтобы раздвинуть ноги и трахаться с тем, кто служил мне отцом. В депрессии она закончила жизнь на верёвке, бросив меня в змеином гнезде. Я мог бы спасти её или хотя бы дать ей причину остаться. Но я позволил ей сделать это и с удовольствием наблюдал, как она задыхается, а затем опустошается.

— Моё детство... я провела в душных приютах... в гнилых приёмных семьях... и на улице. Я научилась читать людей с чрезвы...чайной точностью... Я интерпретирую других, — продолжает Мэрисса, отрешённо хихикая.

Я протягиваю руку к щиколотке и незаметно вынимаю нож из кобуры.

— Посмотрим. Порази меня. Используй свой маленький мозг и прочти меня.

Она поднимает подбородок и глубоко вдыхает запах моей шеи, издавая одобрительный звук.

— Ты пахнешь... пороком. Всё... что ты говоришь — лишь ложь, — заявляет она, полной грудью вдыхая.

— Не всегда, — возражаю я со смехом.

Она едва заметно вздрагивает, увидев лезвие. Её грудь вздымается короткими, резкими вздохами. Запах страха и пота пропитывает её кожу, создавая самый опьяняющий аромат. Чувствовать себя хозяином судьбы другого человека, знать то, чего она не ведает, знать час её конца и даже решать его — неописуемо.

— О, ну же, ну же, Мэри. Тш-ш-ш, — успокаиваю я её, поглаживая её челюсть. — Я не причиню тебе вреда. Напротив.

Острое лезвие скользит над её ключицей. Я не надавливаю достаточно, чтобы пустить её кровь.

Пока нет.

Мурашки взрываются на её сосках и животе. Я описываю круги вокруг одного из её сосков, а затем прохожусь по нижней части её груди. Я дразню грудь кончиком ножа, в то время как мои губы составляют подробную карту её самых чувствительных эрогенных зон и нацеливаются только на лучшие из них. Она уже не знает, куда деваться.

— Ещё... — умоляет она меня сдавленным голосом.

Трахни её, трахни её, трахни её...

Нет! Я мог бы взять её как угодно и любым способом, но не сегодня. Это не входит в планы. И всё же я терплю адские муки, но упорствую и задерживаюсь с идеальной точностью на участках, вызывающих самые нежные, долгие и, главное, самые заметные содрогания. Каждое моё действие имеет конкретную цель и значение. Мои зубы щиплют и осторожно покусывают её, чтобы не оставить физических следов. Пока её ногти впиваются в мои волосы, её голодное тело берёт верх, и её дыхание превращается лишь в череду отчаянных хрипов. Моё рычание жжёт её кожу, по которой я скольжу. Её бёдра не боятся остроты металла. Напротив, напряжённые, как лук на грани разрыва, они требуют меня.

— Спокойно, красавица, — советую я ей с приглушённым смешком, приподнимаясь.

Кровать слегка поскрипывает. Мои руки хватают её под коленями и широко раздвигают их. Она полностью обнажена, неспособная пошевелиться. Лезвие лениво скользит по внутренней стороне её бедра, не отрывая от неё глаз. Она вздрагивает, когда я задеваю изящные шрамы, которые её украшают. Я не могу не улыбнуться.

Она действительно особенная.

Я наклоняюсь. Моё дыхание щекочет запретный плод, сияющий от желания. Я испытываю нечто ужасно животное: дикую жажду съесть её. Сильнее себя, я легко ввожу язык между её складками, прежде чем исследовать её глубже. Мои губы зажимают её бутон, время от времени покусывая. Горячая и влажная, она тут же вспыхивает. Моё лезвие присоединяется к игре. Как только сталь начинает проникать в её плоть, она с безумной скоростью взмывает к головокружительным вершинам, вцепившись в простыню.

Один.

Я методично надрезаю её, вновь открывая её старые раны одну за другой.

Два.

Рождаются красные бусинки, медленно стекают по её ледяной коже и заставляют мой член пульсировать почти болезненно.

Три.

Искажённое «да» вырывается из её души на пытке, когда волна наслаждения накрывает её. Злобно, скрупулёзно, я принимаюсь за последнюю.

Четыре: всемогущий экстаз боли.

В конце, обмякшая, как тряпичная кукла, она падает без сознания на матрас, трепещущая и облитая потом. В эйфории я медленно слизываю и смакую её кровь, затем облизываю окровавленный металл, вытираю его о свой язык, наслаждаясь её сладко-горьким привкусом, смешанным с её интимным вкусом, таким женственным и таким эротичным.

Она божественна. Зверь во мне пирует.

Как загипнотизированный, я ещё несколько мгновений созерцаю своё творение. Затем, наконец, поднимаюсь на уровень её лица, запоминаю её черты, ритм её дыхания, прежде чем с жестокостью захватить её слегка приоткрытый рот, кусая его, грубо. Спустя долгие минуты я отпускаю её и устраиваю свою маленькую сцену. Покидая хижину, я изо всех сил стараюсь подавить порочную улыбку, расползающуюся по моему лицу. Мне не терпится увидеть её пробуждение.