Мэрисса

Фентон захлопывает дверь у меня перед носом.

— Ублюдок! — беснуюсь я, колотя и пиная дверное полотно. Иди к чёрту!!!

Его перепады настроения сбивают с толку. Подавляя стыд и гнев, я глубоко вдыхаю, переступая через остатки еды на полу, и возвращаюсь в свой сарай. По пути моя дрожащая рука поднимается к сжатому горлу, затем касается всё ещё чувствительных губ. Его поцелуй вызвал во мне безумные ощущения. Бурю неконтролируемого желания. Я всё ещё чувствую каждый укус, каждую пору его языка, каждый изгиб его рта. Мощное сексуальное обаяние, которое он излучает, неудержимо притягивает меня. Это плохо. Именно то, о чём я всегда фантазировала, одновременно стремясь избежать любой ценой. Я качаю головой, подавляя ироничный смех.

Это твой подозреваемый, дура!

Смущённая, у меня ощущение, будто я барахтаюсь в трясине с самого начала этой истории. Как бы я ни любила загадки, Фентон Граам представляет собой тайну, которая превосходит моё понимание.

Монстр, переодетый в божественное мужское творение.

Грозное, пугающее, но восхитительное сочетание. Это внедрение действительно оказывает серьёзное влияние на моё либидо и взгляд на мужчин в целом. Я массирую виски. Мне нужно взять себя в руки, потому что я рискую большими неприятностями, и мне абсолютно не хочется ставить под угрозу свою карьеру. Эта перспектива вызывает у меня тошноту от тревоги. Я всматриваюсь в пейзаж. Как и его владелец, реальность, которую он предлагает, похожа на гигантские декорации, сделанные из пикселей, и не имеющие большей основательности, чем сон. Пока я иду по дорожке, до меня доносятся шёпоты:

— «...да будет воля Твоя и на земле, как на небе».

Я оцениваю окружение. Пусто. И всё же я снова слышу пение:

— «И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим».

Насторожившись, я следую за голосом. Неподалёку от жилищ я замечаю старый колодец. Именно оттуда доносятся молитвы. Я осторожно подхожу и, оказавшись рядом, наклоняюсь, озадаченная. Дно сухое, и примерно на три метра ниже я обнаруживаю липкую шевелюру. Это голый мужчина. Покрытый грязью, он качается, сжавшись в комок, и читает «Отче наш».

Что он там делает?!

— Эй!

Он замирает при звуке моего голоса, затем его лицо медленно поднимается в мою сторону. Мне кажется, я узнаю того, кого зовут Гэри. Он бросает на меня быстрый взгляд и затем снова принимает прежнюю позу, продолжая свои молитвы. Ошеломлённая, не зная, что сказать, я предлагаю ему:

— Тебе нужна помощь?

Он намеренно игнорирует меня. Я вздыхаю, выпрямляясь. Под властью Фентона он ничего не скажет. Их дурацкий устав требует этого. Пока я собираюсь повернуть обратно, в моей голове вспыхивает лампочка. Его вмешательство в прошлый раз ясно выявило его ахиллесову пяту. Момент подходит, чтобы этим воспользоваться. Я снова опускаюсь и заявляю ему:

— Мне жаль, что Сюзан тебя оставила.

Он перестаёт бормотать.

Попадание в цель.

Её исчезновение, очевидно, затрагивает его. Какую связь они разделяли? В моём мозгу роятся миллионы вопросов. Она — спусковой крючок этого дела. Я жажду узнать больше.

— Она была твоей девушкой? — настаиваю я.

Он упорно хранит молчание.

Чёрт.

Вдруг его плечи дёргаются. Он плачет?

Ах, нет, только не это! Я не сильна в утешении или успокоении людей.

Посредственность раздражает меня, мне тяжело с печалью других, меня от этого тошнит.

— Никто никому не принадлежит. Это одно из правил. Фентон говорит, что это слабость. Он прав. Он всегда прав, — наконец выдавливает он, рыдая.

— Это он держит тебя в этой яме?

— Фентон говорит, что молитва, пост и лишение сна приближают нас к самим себе. Это способ заглянуть внутрь себя и развязать некоторые эмоциональные узлы. Впоследствии это помогает нам лучше понять себя, — провозглашает он, всхлипывая.

Нет, идиот, он просто пытается ослабить твою волю, чтобы ты потерял опору.

И, похоже, это работает. Без зазрения совести я пользуюсь возможностью, играя на его психологической уязвимости:

— Может быть, поэтому Сюзан решила уйти.

— Ты её даже не знаешь, — внезапно злится он.

Меня поражает одна деталь: он говорит о ней в настоящем времени. Значит, я предполагаю, он не знает, что она мертва.

— Да, но я представляю, что ей надоела община, что ей постоянно указывают, как себя вести.

— Ты не знаешь, о чём говоришь, — плюёт он мне. — Она никогда бы меня не бросила. Она вернётся! Она была счастлива здесь, со мной... Ты не можешь понять. Ты БВ¹²! Я вообще не должен с тобой разговаривать. Фентон говорит, что нам это запрещено.

«Фентон сказал, Фентон сказал»... Он его полностью зомбировал.

— Мне плевать, что он мог сказать. Меня зовут Мэри, не БВ. Если хочешь поговорить о Сюзан или ещё о чём, ты знаешь, где меня найти, — ободряю я его, симулируя некоторое сострадание, чтобы он пришёл ко мне.

Увы, у меня нет иного оружия, кроме обмана.

— Убирайся. Ты навлечёшь на нас неприятности, — отвечает он мне, прежде чем снова замкнуться в себе.

Зачем терпеть такие муки?

Смирившись, я покидаю его с чувством неудовлетворённости. Он не рассказал мне намного больше, но я уверена, что бедный Гэри будет мне очень полезен.

Ночь опустилась на землю. Погружаясь в невыносимое одиночество, пронизанное вопросами, я не могу унять урчащий желудок. Мне так и не принесли ужин. Лежа обнаженной на кровати, я мучаюсь от голода, духоты и усталости, которые мешают сосредоточичиться. Часы проходят в тщетных попытках разобраться в коротком разговоре с Гэри. Если он был так близок с Сюзан... почему же она не посвятила его в свои планы? На допросе она уверяла меня, что они знали о жертвах. Что она действовала именно во имя их общего дела. Или, по крайней мере, ей внушили эту мысль. Я строю сотни предположений, но всегда прихожу к одному и тому же выводу:

Фентон.

Он из тех, кого здесь слушают, чьи желания исполняют. И Сюзан при жизни, и Гэри — они боготворили его безгранично. Те девчонки, что мы встретили утром, буквально пускали слюни от восхищения при виде него. Это было жалко. Не говоря уже о той стерве Виноне, которая обозвала меня старой потаскухой. Ну что ж... Ладно! Большинство из них — девочки, которым чуть за двадцать, но мне нечему завидовать.

На самом деле, эту мразь бесит то, что я вызвала интерес у её великого пророка. Этим утром, глядя на его напускное альтруистичное рвение, я могла бы тоже принять его за святого, но ни на секунду не поверила. Должна, однако, признать: по сравнению с ним я, боюсь, всего лишь жалкая актриса. Я притворялась большую часть своей жизни. Моя жизнь — сплошной театр, но актёрская игра Фентона впечатляет. Он меня не проведёт. Я уверена, что он что-то скрывает. И это! Это не даёт мне покоя и крутится в голове, пока дверь не скрипит.

Зажигается свет. Я приподнимаюсь на локте, стыдливо прикрываясь. В дверях появляется человек, знающий ответы на мои вопросы, с подносом в руках. Одного вида еды достаточно, чтобы в животе заурчало. Фентон приближается. Скромно одет в джинсы. Его волосы отмечены тщательной небрежностью. Он... сексуальный.

Опасно сексуальный.

— Ты голодна? — спрашивает он с ядовито-нежной улыбкой.

Я быстро киваю. Аромат, исходящий от подноса, вызывает слюноотделение.

— Но сначала тебе следует извиниться за сегодняшнее утро, — требует он.

— Извиниться за что? — возмущаюсь я.

— Ну, например, за неуважение!

— Пошёл ты!

Он качает головой, показывая, как его огорчает моё поведение. Затем берёт чашку с подноса, который держит в одной руке, и отпивает немного драгоценного напитка.

— Ты уверена? Он очень хорош, знаешь ли, — дразнит он меня.

Усталая, голодная, я ощущаю, как во мне вспыхивает яростный гнев.

— Иди к чёрту! Засунь его себе в то самое место.

— Не груби, — одёргивает он меня, смеясь. — Мне ничего не стоит оставить тебя голодать, если я того пожелаю.

— Лучше умру, чем буду перед тобой заискивать!

— Ты не хочешь опускаться до этого, верно? Слишком гордая, да? Что ж, знай, скоро от твоей гордости ничего не останется. Ни единой крупицы, — беспечно уверяет он меня.

— Так это твой план? Унизить меня? Думаешь, я поползу у тебя в ногах?

Он подходит ближе, намеренно демонстрируя кружку.

— Нет! За кого ты меня принимаешь? Я не монстр, — парирует он, сопровождая фразу коротким циничным смешком.

Наконец, он ставит поднос на тумбочку и добавляет:

— Ну же, Мэри. Я тоже могу быть милосердным.

Скептически, я сажусь.

— Советую поесть, пока не остыло, — приказывает он, освобождая пространство.

Дистанция, которую он устанавливает, смягчает невыносимое напряжение нашей словесной перепалки. Тогда я не заставляю себя ждать, быстро хватаю прибор и дымящийся грибной омлет и начинаю торопливо проглатывать маленькие кусочки.

М-м-м... Вкусно.

Я уже забыла этот вкус. Винона дни напролёт кормит меня кашицами и лечебными отварами. С жадностью я уплетаю яйца вместе с сопровождающей их чашкой кофе. Фентон же подходит к окну и созерцает ночь сквозь стекло. Кажется, он сейчас где-то далеко, в глубоких раздумьях. Я резко перестаю жевать и наблюдаю за ним краем глаза. Привлекает моё внимание не его суровый, мужественный профиль, а тело. На нём — странные свидетельства: на правом боку видны надписи-татуировки, а на верхней части плеча я смутно различаю следы шрамов.

У нас, по-видимому, есть что-то общее.

Словно почувствовав тяжесть моего взгляда на себе, он оборачивается и пристально смотрит на меня. На мгновение, несмотря на всё, что нас разделяет, на презрение и неприязнь, которые мы испытываем друг к другу, между нами возникает странное чувство связи. Медленно на его чертах проступает усмешка, одновременно насмешливая и зловещая.

— Я много размышлял о том, что произошло сегодня, и пришёл к выводу, что пора кое-что прояснить.

Моя плоть реагирует инстинктивно. Я содрогаюсь при воспоминании о его губах на моих.

— Давай не будем... В этом не было смысла, — бормочу я, чтобы избежать темы.

— Я не об этом. Но я рад, что это тебя задело, — бросает он, засунув руки в карманы и склонив голову, не переставая разглядывать меня с видом одновременно развязным и высокомерным.

Я игнорирую его колкость и, с подозрением, доедая лёгкую закуску, спрашиваю:

— К чему ты клонишь?

Он вздыхает и потирает свою аккуратную бородку.

— Давай начнём с самого начала. С твоего присутствия среди нас. Как ты думаешь, чем оно обусловлено?

Я смотрю на него с недоверием, ставя пустую тарелку. Внезапно мне становится жарко, сердце бьётся чаще обычного. Я прочищаю горло, встряхиваюсь мысленно и отвечаю ему:

— Случайностью.

— Случайностью? — фыркает он. — Наши жизни определяются нашими действиями. Случай — иллюзия для слабых умом и волей, отговорка, чтобы оправдать необъяснимое.

Я моргаю, с трудом пытаясь понять это сбивающее с толку заявление.

К чему он пытается меня подвести?

— Нет, Мэри, это не «случайность» привела тебя сюда, — усмехается он, делая упор на слово. — Это результат целенаправленных усилий и силы «моей» воли. Подумай об обстоятельствах твоего появления здесь. Подумай и скажи мне, как ты оказалась в моём доме? — продолжает он.

Неужели это не совпадение? Кроется ли за тем, что меня чуть не до смерти избили, нечто более зловещее?

Мой пульс и дыхание учащаются. Я, словно в тумане, погружаюсь во всё более ватную дымку.

— Ты намекаешь, что имеешь к этому какое-то отношение?

Это предположение, кажется, доставляет ему удовольствие. Необъяснимый, подкрадывающийся страх заставляет меня дрожать.

— Конечно, ведь это я спас тебя, — восклицает он торжествующе.

Мысли путаются в моём затуманенном сознании.

Он издевается надо мной, играя на моих нервах. Всё это для него — лишь извращённая игра.

Комната начинает вращаться. Дезориентированная, я медленно и неуклюже подношу руку ко лбу.

Что со мной происходит?

— Мне... трудно... следить за твоей мыслью, — бормочу я, пытаясь не потерять нить разговора.

— Это нормально. Перестань бороться, и всё покажется тебе проще, — оживлённо отвечает он.

Мои веки трепещут, прежде чем с трудом открыться полностью. Все предметы в поле зрения вдруг заколебались вокруг меня с головокружительной скоростью.

Что-то не так.

— Ложись, — говорит Фентон, которого я не видела и не слышала, как он подошёл.

Он берёт меня за затылок, укладывает поудобнее, распускает мои волосы до плеч и расправляет их на подушке, проводя пальцами по коже головы, слегка царапая её. Мои чувства обострены. Ужасно, мучительно осознавая это прикосновение, я борюсь с сильным желанием застонать.

— Всё будет хорошо, — успокаивает он меня.

Моя голова бессильно падает набок, и взгляд натыкается на череду букв его живого алфавита, чьи арабские вязи я различаю, наслоённые на сухие, напряжённые мышцы его рёбер.

Гордыня...

Алчность...

Лень...

Зависть...

Похоть... и так далее.

— Мне... нехорошо. Жарко, — лепечу я.

Простыня медленно соскальзывает с моего обнажённого тела, вызывая миллион мурашек. Затем я постепенно ощущаю слабое освобождение, необходимое расслабление всех маленьких заслонок в моём мозгу.

— Да, вот так. Расслабься, — ободряет он меня хриплым и бархатистым голосом.

Интересно, он специально учился так говорить. Мне нравится этот баритональный раскат.

Неужели я только что использовала слово «нравится»?

Неважно. Мысленная плотина, сдерживающая кубометры моих мыслей, взорвана. Мои защиты рушатся одна за другой, и я чувствую настоятельную потребность подчиниться его велениям. Мой матрас прогибается. С грацией кошки он нависает надо мной. Наши тела сталкиваются в замедленном движении. Его торс отбрасывает большую тень, одновременно массивную и подвижную. Я кусаю нижнюю губу, в то время как, против моей воли, таз приподнимается в поисках успокоения. Он созерцает меня. Его кристальные глаза пронзают меня, выведывают. В них я вижу отражение захлопывающейся ловушки.

— Я открою тебе... не... но... — обещает он мне.

Его губы шевелятся, но слова странным образом смешиваются. Я хочу совместить образ, звуки, запахи и прикосновение его обжигающей кожи, впечатывающей в меня его желание, но всё путается.

— Открыть? — повторяю я потерянно.

— Да, именно...

Руки и губы Фентона — моя единственная причина дышать в эту минуту покорности. Окутанная его запахом, моя душа шатается от опьянения. Волны ударяют от груди к низу живота, когда он шепчет свой яд мне в самое ухо. Я не хочу реагировать на его прикосновения, не хочу ничего ему уступать, но я больше не владею собой. Как под анестезией, мои мысли больше не выстраиваются в связную цепь. Что-то разрывается во мне. Часть моей интимности у меня похищают. У меня такое чувство, будто я подвергаюсь психологическому насилию.