Мэрисса

Меня преследуют кошмары. Отпечатки спутанной влажной кожи, мольбы, сокрушающий оргазм. Во мне — навязчивая потребность быть взятой…

И в этой химере, и в реальности.

Во мне рушится плотина. Внезапное и болезненное извержение. Ощущения и наслаждение настолько интенсивные, что я балансирую на грани агонии. Я кончаю, распадаясь на триллионы частиц экстаза. Фентон. Его уносит светящийся ореол. Вся в поту, совершенно растерянная, я внезапно просыпаюсь, запутавшись в простынях. Задыхаясь, я с трудом сглатываю слюну и успокаиваю себя.

Это был всего лишь дурной сон.

С липким ртом и подташнивающим желудком, сквозь мои губы прорывается неженственный стон. Резкий свет, пробивающийся сквозь окно, режет сетчатку. Зрение затуманивается, и в висках стучит назойливая, пульсирующая боль, словно я накануне злоупотребила спиртным. Я массирую лоб, затем тру лицо, чтобы согнать последние клочья сна. Внезапно знакомое, ноющее жжение вырывает меня из оцепенения.

В панике я барахтаюсь с тканью, которая опутывает и сковала меня, когда металлический звук отдаётся от пола. Бросаю взгляд. Запачканные ножницы. Моё сердце бешено колотится. Каждый удар сдавливает мои истерзанные рёбра. Я встаю, гримасничая, и обнаруживаю свои бёдра, испачканные засохшей кровью.

Чёрт! Чёрт! Чёрт!

В ужасе от вида алых пятен на белизне постельного белья, я сжимаю кулаки и делаю короткий, глубокий вдох, чтобы выдавить из горла комок тревоги.

Но что же произошло? Это я? Я что, сорвалась? Мои старые демоны настигают меня?

Это невозможно, я давно оставила позади это внутреннее отвращение. Я пытаюсь сориентироваться в лабиринте своей психики, но всё так запутано. Тонны размытых образов обрушиваются на меня, но я не могу сфокусироваться, память быстро тает. Единственное событие, которое я помню очень чётко, — это визит Фентона. Если хорошенько подумать, я не знаю, что на самом деле произошло потом.

Этот ублюдок что, подсунул мне наркотик?

При этой мысли холодный пот стекает по моей спине. Утратить самообладание перед ним — это самое последнее, чего я хочу. В панике я мчусь в ванную, брызгаю в лицо холодной водой и наспех промываю свои раны.

Это он меня порезал или заставил сделать это самой?

Я смотрю на зеркало передо мной. Отражение, которое оно возвращает, — это отражение размазни с огромными мешками под глазами. Мои губы опухшие и раздражённые, словно с ними плохо обращались. Мои веки на мгновение закрываются. У меня осталось смутное воспоминание о борьбе с чем-то... но с чем, я не могу быть уверена. Коварное эхо отдаётся в моей черепной коробке. По привычке я исследую свою промежность, затем обнюхиваю пальцы. Ничего. Бледная, как полотно, я качаю головой, чтобы изгнать эту ужасную гипотезу из мозга, но она крутится по кругу.

Он что, трахнул меня? Нет, это невероятно! Но...

Чёрт побери! Кажется, я схожу с ума.

Меня что, охватывает параноидальный бред?

Я ненавижу путаницу, в которой барахтаюсь. Погрузившись в пучину неопределённости, проходит долгое время, прежде чем я наконец мысленно отчитываю себя.

Чёрт возьми! Думай, Мэрисса! Что произошло прошлой ночью? Как ему удалось так тщательно превратить твой ужас в реальность?

Мой мозг кипит. Я вспоминаю его визит. Наш разговор. Всё это было лишь предлогом. Это была уловка. Моя беспечность была жалкой. Он настоящий садист. Я не уверена, что он трахнул меня в прямом смысле, но уверена, что засунул мне это глубоко в переносном.

Как он это сделал?

Не в кофе, мы пили из одной чашки. Внезапно до меня доходит.

Грибной омлет?!

В ярости и особенно уязвлённая тем, что меня провели, я быстро накидываю платье, обуваюсь и выбегаю на улицу. Этот сукин сын должен мне объяснения! Я широкими шагами пересекаю территорию и направляюсь прямиком к дому. Никого не встречаю по пути. День уже наступил, но у меня нет никакого чувства времени.

По пути во мне вспыхивают всевозможные обиды, все сосредоточены на Фентоне. Их оттеняет новый вид отвращения, усыпанный ненавистью и подчёркнутый потоками тьмы и недоверия. Я не могу продолжать это внедрение ещё долго, не рискуя окончательно потеряться.

Но не слишком ли поздно?

На пороге я торопливо открываю входную дверь. Холл пуст. В прошлый раз, когда я была в этом доме, я не задерживалась на его убранстве. Всё просто, деревенски, показные религиозные знаки украшают стены, мебель аскетична. Библейские справочники, книги псалмов громоздятся на полках. Слева возвышается большая и мрачная лестница, ведущая наверх. Когда я собираюсь сделать шаг, справа доносится шум. Любопытствуя, я иду на звук.

Я прохожу через комнаты и оказываюсь на пороге кухни. С десяток девушек хлопочут над кухонными делами. Они хихикают, ссорятся, щипая друг друга и обмениваясь ударами ложек. Фентон прогуливается среди них, раздавая благословения: рука на плече, слово на ушко, пока они накрывают на стол. Когда он замечает меня, его кристальные глаза скользят по моим ногам. Это длится всего долю секунды, но он буквально пожирает меня взглядом с отстранённым удовольствием.

Сволочь!

— А, вот и ты!! Подходи, — восклицает он, словно предвосхитил мой визит.

К удивлению, ничуть не оскорблённый тем, что я нарушила его правило, разгуливая сюда одна, он придвигает стул, приглашая сесть, в то время как хоровод лиц поворачивается в мою сторону. Я оцениваю их, настороженно.

— Ну же? Не стой столбом, — настаивает он, приподняв бровь с маленькой дьявольской улыбкой.

Насторожившись, скрестив руки, я занимаю место и жду под пристальными взглядами девушек, которые разглядывают меня. Никаких разговоров о моей ночной слабости при свидетелях.

— Доброе утро, Мэри, — шепчет мне Фентон доверительным тоном, поправляя мой стул.

У меня волосы дыбом встают.

— Нет, это не совсем «доброе» утро, — ворчу я.

— Очаровательна, как всегда, — смеётся он. — У тебя ужасный вид. Знаешь, нормальные люди ночью спят?

— Я думала, что спала, но, представь себе, последние часы я провела в аду и убеждена, что встретила тебя там, — намекаю я с сарказмом, сопровождая фразу многозначительным взглядом.

Развлечённый, он задумчиво кивает, затем признаётся мне вполголоса:

— Кто знает? Дьявол может принимать разные формы.

С этими словами он отходит и садится напротив меня, рядом с Виноной, которая подглядывала за нами краем глаза. Он гладит её по щеке, стирая тревогу, читаемую на её лице. Затем наклоняется и шепчет ей что-то, от чего она краснеет и хихикает.

— «Всё, что рука твоя найдет делать, делай по силам твоим», — набожно цитирует она ему, бросая нимфоманский взгляд.

Она просит разрешения поцеловать его руку. Он протягивает её, и она с благоговением прикладывает губы к символам, выгравированным на обратной стороне его ладони. Её подружки не пропускают ни секунды их обмена. Большинство смотрят убийственно, другие — с подобием уважения. Винона их игнорирует. Эта дурочка слишком поглощена Фентоном и не подозревает ни на йоту о подлой сути его внимания. Лёгкая добыча. Как и Сюзан. Красивая, немного наивная девушка, готовая влюбиться в первого попавшегося мрачного типа, который пользуется её слабостями, чтобы сделать её марионеткой.

Жалко.

Когда все усаживаются за стол, он начинает благословения хором. Они молятся, сплетя пальцы и склонив головы над приборами, в течение времени, которое в конце концов становится неловким. Винона бросает на меня презрительные украдкой взгляды. Они выглядят такими серьёзными и сосредоточенными, что я чувствую себя обязанной присоединиться к ним, подражая.

— Аминь, — заключают они, прежде чем начать трапезу.

— Ешь, — приглашает Фентон.

Мой голод не дает узнать, что произошло, он превосходит все остальное.

— Ты уж извини, но я ещё не переварила вчерашний ужин, — язвлю я, забирая кофе, который потягивает моя соседка.

— Но..., — возмущается она, не заканчивая фразу.

Я смотрю на неё свысока, однако, со сжатыми губами, она заткнулась, заставляя себя подчиняться правилам.

Хорошая девочка.

— И всё же, ты, кажется, наслаждалась, — продолжает Фентон с особой гордостью, небрежно откинувшись на стуле.

Я этого не помню. Остались лишь унижение и ярость. Мои суставы белеют, сжимая чашку.

— Внешность может быть обманчива, — говорю я с горечью.

— Полностью согласен, — парирует он, обнажая свою маленькую насмешливую усмешку, которая намекает на множество недоговорённостей.

Затем, с коварной психологией и умело симулированной близостью в качестве оружия, он жонглирует вниманием и не обделяет ни одну из девушек. Как невидимая хозяйка, я наблюдаю за ними с интересом и терплю их словесную маслянистость и проповеди. Он поит их лестью. Речи, сочащиеся благими намерениями, тошнотворные от лицемерия, которые им нужно слышать и которые дают ему полную власть над ними. Он терпелив, внимателен, притворяется, что пьёт их слова, всё внимание сходится на нём.

Эти невежды ни на секунду не подозревают, что поклоняются злу.

Мои инстинкты записывают каждую деталь. Он не делает секрета из удовольствия, которое получает, очаровывая окружающих его женщин, осуществляя нездоровое соблазнение. Под впечатлением, я изучаю его поведение. Он превосходен в искусстве манипуляции. Пока некоторые изливают свои экзистенциальные проблемы, он наконец снисходит со своего пьедестала и уделяет мне внимание. Его взгляд пронзает меня. Его группа, кажется, испытывают дискомфорт от того, как он на меня смотрит. Даже если он на другом конце стола, интенсивность его зрачков почти пугающая. Внезапно нас прерывает щелчок пальцев.

— Шевелитесь, девчонки, другая группа вас ждёт! Мы опаздываем, — гремит мужской голос позади меня.

Единовременно они поднимают нос в направлении Фентона, молча спрашивая его одобрения. Тот кивает, ликуя. В коллективном, почти военном движении, они активизируются, быстро убирают остатки, как хорошие маленькие солдаты, и приветствуют Фентона, покидая место, напевая свой чёртов девиз, который уже начинает действовать мне на нервы. Я следую за ними глазами и натыкаюсь на мужчину лет пятидесяти со шрамом на лице, которого я видела вчера утром. Прислонившись к косяку, он мрачно разглядывает меня.

— Она тоже идёт? — спрашивает он Фентона с угрожающей и грубоватой манерой.

— Нет. Мэри остаётся со мной, — заявляет он.

— Хорошо. Я провожу девушек в оранжерею, а затем возвращаюсь в амбар. Если понадобится, дай знать.

— А Гэри?

— Он выбрался из ямы на рассвете. Я поставил его на пост у входа до дальнейших указаний. Заказы закрыты. Подведём итоги вечером?

Довольный, Фентон кивает головой. Затем двое обмениваются понимающим взглядом, прежде чем мужчина разворачивается и уходит. Оставшись наедине, скрестив руки, Фентон оценивает меня. Рукава его рубашки закатаны, обнажая стройные мышцы предплечий. Я рада, что он сохраняет дистанцию.

— Чувствую, у тебя очень скверное настроение, — констатирует он, рассматривая меня.

— Именно так.

— Ах, женщины! Вечно неудовлетворённые. Чем я могу помочь? — вздыхает он с пресыщением, изображая театральный жест.

Его замечание заставляет меня кипеть изнутри. Я ставлю кружку, глотаю глоток воздуха, чтобы взять себя в руки, и швыряю ему:

— Я запрещаю тебе сводить меня или сравнивать с женским полом, которого ты знаешь. Я не овца.

Он наклоняется, его руки ложатся на стол, пальцы сплетаются, и он внимательно разглядывает меня долгое время, прежде чем изречь:

— Нет, действительно другая. Ты — создание желания; ты берёшь, вожделеешь без размышлений и раскаяния. Ты соблазняешь, искушаешь, бросаешь вызов, всё время ожидая, ищешь ответы, никогда не спрашивая их. Так создал тебя Господь, и во многом поэтому ты так особенна.

— И это причина, по которой ты накормил меня наркотиками без моего ведома и воспользовался ситуацией? — обрушиваю я на него.

— О-о-о... Это гнусное обвинение, — возмущается он со смехом.

— Ты также отрицаешь, что порезал меня?

Он хмурит брови.

— Вау! Грибы, видимо, заставили тебя сильно галлюцинировать, — насмехается он. — Не знаю, что ты себе вообразила, но я тебя не трогал, — уверяет он меня, подняв ладони в знак доброй воли.

Ошеломлённая, я разглядываю его с потрясённым выражением. Воцаряется короткое молчание.

Я всё это выдумала? Нет, невозможно.

Этот ублюдок забавляется, сводя меня с ума.

— Значит, ты всё-таки меня накачал, — обвиняю я.

— Скажем так, я тебя накормил. Извини, если тебе не по вкусу.

— Нет, но ты же не ожидаешь, что я скажу тебе спасибо, — заявляю я, совершенно разочарованно.

— Скажи мне хотя бы, хорошо ли ты провела время? — глумится он.

— Это далеко не памятно, поскольку я едва это помню, — выпаливаю я с сарказмом.

Злобная искра освещает его взгляд. В раздумьях он рассеянно постукивает по нижней губе. Мои глаза следят за малейшим его движением. Эти губы... чувственные... жестокие... Невозможно измерить разрушения и чувственные преступления, которые они совершили на моей коже.

— Если это может тебя утешить, я не трахал тебя и ничего подобного, иначе обещаю, ты бы это помнила. Но, слушая твои признания, я получил такое удовольствие, что это должно быть незаконно, — защищается он с раздражающим спокойствием.

Я едва сдерживаю рычание ярости и стискиваю зубы.

— Твоё высокомерие превосходит всё, что мне доводилось видеть.

Подняв подбородок, он разражается коварным смехом. Его кадык подпрыгивает.

— Кроме того, что ты видишь каждый день в своём зеркале, хочешь сказать?

— Я не такая, как ты.

Устремив зрачки в мои, он поскрёбывает свою аккуратную щетину.

— Верно, но мы дополняем друг друга больше, чем ты хочешь признать. Я могу показать тебе, Мэри. Сбрось с себя свою смертную оболочку и слушай душой. Я убеждён, что по крайней мере часть тебя может меня услышать. Ты бы не зашла так далеко в противном случае. И мы бы не были здесь.

Его голос пытается быть успокаивающим, однако всё его существо противоречит его словам. Я не знаю, почему этот человек с его библейской чушью вызывает у меня такой дискомфорт, одновременно завораживая.

— Ты не Бог.

Его улыбка превращается в сдержанную, насмешливую усмешку.

— Но и ты не святая.

В моём уме уже вырисовывается попытка восстания, но в течение нескольких слов он разрушает все её основы, добавляя:

— Судя по тому, что ты рассказала мне вчера, жизнь до сих пор тебя не щадила: приюты, приёмные семьи. Тебе пришлось сталкиваться со злом и делать нечто не слишком похвальное. Такое шестое чувство, которое ты развила, — это ни дар, ни трюк, просто вопрос выживания.

Всплеск сокрушительного яда всплывает на поверхность. На грани плохого трипа, земля уходит у меня из-под ног. Стыд и горечь душат меня. Чувство паники охватывает меня. Слышать кусочек моей истории из уст этого ублюдка совершенно выходит за рамки моего понимания.

Что ещё я раскрыла?

Я хочу исчезнуть, быть где-то ещё, покинуть эту внезапную тоску, которая раздавливает меня. Сидя на своём стуле, у меня такое чувство, будто я падаю, падаю, падаю. Я погружаюсь в бездну своего прошлого. Я цепляюсь за край стула как за точку опоры. Опустив голову, мой подбородок, плотно прижатый к груди, ограничивает воздух в лёгких.

— Ты... мерзкий ублю..., — задыхаюсь я.

Моя фраза остаётся незавершённой. Моё горло сжимается, и мне с трудом удаётся сглотнуть слюну. Он разражается холодным, злорадным смехом, от которого у меня возникает желание вогнать ему кулак в гортань.

— Мерзкий ублюдок? Можешь сказать, знаешь ли, это тоже в Библии.

Его это забавляет. Пуская эту убийственную стрелу, он пытается сломать меня. Он, возможно, ожидает, что я закачу истерику или расплачусь. Но этого не случится. Отказываясь казаться слабой, я выпрямляюсь и сдерживаю себя, сделав глубокий вдох, затем с хладнокровием отвечаю:

— Ты пытаешься разозлить меня, но это не сработает.

— Ты борешься, но в итоге у меня получится, — произносит он намеренно медленно, словно формулируя предсказание, а не просто предупреждение.

Я знаю его недолго, но заметила, что Фентон никогда не говорит просто так. Фразы, выходящие из его уст, всегда тщательно обдуманы и лаконичны.

— На самом деле, ты воплощение дьявола.

Он издаёт хихиканье.

— Нет, его маяк и маяк всех его грехов.

Вспышка части его исписанного тела поражает меня. Он выгравировал семь смертных грехов на своей плоти.

В его действиях есть смысл.

Какова эта цель? Острые ощущения? Полный контроль? Это его глубокая природа, ненасытный охотник, всегда жаждущий новой добычи, или это проявление нарушенной части его психики?

Я совершенно потеряна. Смущена. Всё запутывается.

— Ты пытаешься показать нам, грешникам, что мы заблудились. Но скажи мне, что насчёт тебя самого?

Его кристальные глаза сверкают, и злобная усмешка появляется в уголке его губ.

— Я готов продать то, что осталось от моей души, чтобы завоевать твою, — объявляет он мне хриплым голосом.

Мои глаза расширяются. Я сглатываю слышно. Тёмный отсвет мелькает в его взгляде. Инстинктивно я чувствую, что этот мужчина настолько опасен, насколько это возможно. Мои руки слегка дрожат. Это из-за остатков вчерашнего, низкого сахара в крови или страха?

Вероятно, всего понемногу.

Дурные предзнаменования набирают силу и скапливаются. Должна же быть хоть какая-то правда среди этого маскарада. Моя интуиция кричит мне, что у этой ужасной ситуации наверняка есть очевидное объяснение, о котором я до сих пор не подумала.

Но какое?