Пока мы с дочерью были в Сибири, Ральф нашел квартиру в аренду в Германии для нашей семьи и требовал от меня подтверждения намерения переехать. Чем больше я сомневалась, тем сильнее он давил. Когда мы только познакомились, эта его привычка казалась мне проявлением абсолютной мужественности. Теперь же я не видела в ней ничего, кроме эгоистичного пренебрежения мною и моими желаниями.

“Мне необходимо дать ответ по квартире завтра утром. Не подводи меня. Почему ты ставишь меня в такое идиотское положение? Как я буду выглядеть в глазах людей?” – говорил он.

Я не просила его искать квартиру. Не обещала ему чудесного воссоединения. Особенно, после скандала в Германии с чертовым обезжиренным молоком. Он просто решил притянуть это воссоединение за хвост, ловко манипулируя внезапно найденной квартирой и моей изобретенной виной. Вот если бы он на время отошел в сторону, расслабился и позволил нам обоим выдохнуть, эта пауза могла бы оказаться благотворной. Однако, в любой непонятной ситуации мой супруг предпочитал усиливать нажим. В ту ночь я долго не могла уснуть и с наступлением рассвета написала в ответ на его вопрос всего одно слово.

“Нет.”

Этот лаконичный ответ, казалось, разделил нашу жизнь на “до” и “после.” Мне не хотелось оправдываться, извиняться, подбирать слова и аргументировать. Говорят, женщина уходит от мужчины годами, и он даже может этого не замечать. Однако, когда внутри нее окончательно созревает “нет”, оно отрезает все ненужное и больное, как скальпель хирурга. Отдав дань памяти любимой бабушки, на девятый день после ее кончины, я оставила Ханну с мамой и поехала в Польшу решать вопросы с недвижимостью. Тогда мне казалось, что сам черт не сведет меня с верной дороги и я вернусь в Сибирь, оставив несчастливую супружескую жизнь позади.

Вроцлав обнял меня как любимое дитя. После двух суток тяжелой дороги я вдохнула этот город в себя с упоением и мгновенно почувствовала мощный прилив благодатной энергии. Решив переночевать во Вроцлаве перед возвращением в квартиру в Легнице, я полночи просидела возле открытого окна в отеле и не могла насладиться музыкой этого города. Густой воздух августовской ночи разбавлял легкий как перышко смех юных девушек, звериный рев лихих мотоциклов и красивое звучание живых инструментов, льющееся здесь одновременно со всех площадей.

Той ночью Вроцлав будто отговаривал меня от скорой разлуки, тихонько баюкая мою душу в своих отеческих объятиях. Я любила этот город как ни один в мире, и расстаться с ним навсегда мне было в тысячу раз больнее, чем с мужем.

Будучи решительно настроенной на разрыв, я допустила одну фатальную ошибку. Я ежедневно разговаривала с Ральфом по телефону. В процессе таких разговоров ему всегда удавалось искусно играть на струнах моей души. Он раскачивал маятник от ненависти до любви, от угроз до мольбы о прощении. Я злилась, ругалась, плакала, проклинала, и тут же благодарила. Пока, наконец, знаменитый стокгольмский синдром не будил во мне отчаянной тяги к супругу. Спустя всего неделю после возвращения в Польшу, я вдруг проснулась с ощущением вселенской тоски.

“Он же мой муж! Мой суженый! Отец моего ребенка! Конечно, я люблю его! Да гори оно все синим пламенем, мне нужно еще раз увидеть его!” Эта ломка созависимого заставляла меня метаться по миру, как наркомана в поисках очередной дозы. Я бежала от него без оглядки из Исландии, бежала из Германии, тем летом пыталась убежать из Польши, но каждый раз внутри просыпалась жажда той эйфории после очередного примирения, за которую я платила болью, потерей самоуважения и психическим здоровьем. Я поехала за этой дозой в Дипхольц, прекрасно понимая, что наркотик принесет лишь временное облегчение.

При встрече на вокзале Ральф крепко обнял меня, но я почувствовала только его тепло. У меня же внутри все давно припорошило инеем. Следующих два дня мы гуляли по красивым местам, смотрели фильмы, пили вино на летней террасе, занимались любовью. Словом, все как в лучшие времена, однако, мне казалось, что я все это делаю на автомате. Муж был показательно спокоен, у меня почти получилось договориться с собой и не разводиться.

“Мы не можем жить друг без друга,” – сообщил своей маме по телефону мой муж и тут уже отступать было некуда. В те выходные Ральфу позвонил старый приятель и неожиданно предложил совместный бизнес в Варшаве. Мы решили начать все заново и пожить вместе в польской столице. А вдруг? Однако, на попытку солгать самой себе мое тело отреагировало жесточайшим приступом цистита. Я знала, что тело не врет, но продолжала отчаянно держаться за иллюзию нового шанса обеими руками. К сольной жизни я тогда, очевидно, была не готова.

Наша семья воссоединилась в конце августа в Легнице. Я привезла ребенка из России, Ральф вернулся из Германии. Несмотря на клятвенные заверения, что уж теперь-то все точно будет иначе, мой супруг устроил безобразную истерику с воплями и матами всего несколько дней спустя. Традиционно без веских причин.

“Езжай куда хочешь. В Варшаву, Германию, Исландию, да хоть к самому черту на рога. С этого момента мы больше не вместе. С меня хватит.” – коротко, но решительно сказала ему я тогда.

На этот раз я без драмы собрала ему чемоданы. К счастью, он не мог не уехать, так как взял на себя в Варшаве определенные обязательства. Я не плакала, когда он уходил. Не плакала ни через неделю, ни через две, ни через месяц. Мы с дочкой пережили очередной финал семейной жизни с удивительным спокойствием.

Я наконец-то полюбила свой дом за чувство безопасности, которое впервые в нем ощущала. Ханна с удовольствием пошла в детский сад. Мы нашли чудесного украинского врача-педиатра и очаровательную пышногрудую польскую няню. Я вышла на подработку. Словом, той осенью мы не хватали звезд с небес, но наша с Ханной жизнь постепенно входила в мирное и относительно организованное русло. Мы засыпали и просыпались в упоительной тишине. Больше не было необходимости ходить на цырлах, боясь внезапной лавины безосновательного гнева. Мы ели что хотели и когда хотели. Сами выбирали себе варианты досуга, без удушливого обязательства оправдываться за удовольствие и радость.

По выходным мы с дочкой ездили погулять во Вроцлав. Я возобновила встречи с забытыми знакомыми и даже получила от одной давней польской подруги приглашение на воскресный обед в дом ее родителей. Это был типичный национальный обед в очень нетипичной семье. Самой яркой звездой в этом кругу интересных людей была, безусловно, моя удивительная Валентина.

Этой красивой шатенке с польскими корнями и британским паспортом удалось сотворить настоящее чудо. В сорок пять лет она по-прежнему оставалась крылатой, как в восемнадцать. Эта персональная невесомость ее души озаряла пространство вокруг неподдельной радостью и ярким вкусом к жизни на такой мощной частоте, что рядом с ней хотелось парить, мечтать, творить и жить с утроенной силой. Возможно, поэтому ее любили молодые мужчины и все без исключения женщины, тоскующие по своим потерянным крыльям.

Перед встречей с Валентиной я просила Богу послать мне кого-нибудь для души. Сложного, но понятного, настоящего и глубокого человека. Пару дней спустя она вошла в мою жизнь как праздник и осталась в ней до настоящего дня.

Мы говорили с подругой часами и не могли насытиться диалогом двух душ. Валентина была актрисой в Риме, работала на бьюти-ярмарках в Париже, преподавала тантру и медитации в центре Ошо под Лондоном. Она не пила алкоголь, не ругалась матом, не занималась сексом со случайными мужиками, но в ее плоти было столько подлинного огня, что хватило бы на десяток лучших путан высочайшей квалификации. Для поддержки этой манкости ради собственного удовольствия она брала уроки вокала, танцевала сальсу, собирала женские круги и крутила долгие чувственные романы с умопомрачительно красивыми парнями.

“Валентина, дорогая, этот Бартош так ухаживает за тобой, так искусно развлекает, старается. Почему ты не хочешь дать ему шанс?” – спросила я ее как-то раз.

“У него есть ребенок. Я же говорила тебе, не хочу мужчину с детьми.”

“О Боже, он же с ним не живет! Ну, подумаешь, будет встречаться с ребенком иногда на выходные.”

“ Тогда это будет время для его ребенка, а я хочу внимания мужчины целиком, без остатка. Зачем мне делить его с кем-то еще?”

“Прости, что я тебе это говорю, но в нашем возрасте, если у мужчины не было семьи и детей, значит, что он либо никому не нужный мудак, либо самовлюблен донельзя, либо с серьезными отклонениями. Нормальным может быть только один процент общей массы бездетных холостяков.”

“Один процент в масштабе мужского населения всей планеты, дорогая, это гигантская толпа мужиков! И мне, представь, среди них нужен всего один подходящий!” – она хохотала своим бархатным смехом как итальянская кинозвезда и в такие моменты совсем не казалась сучкой. Валентина определенно знала, чего хочет и, в отличие от меня, не имела дурной привычки торговаться с собой. За это я ее обожала.

Глядя на мою подругу, было сложно поверить, что такая жар-птица выросла в консервативной польской семье в крошечном шахтерском городке. Ее суровый отец всю жизнь добывал уголь, а мать воспитывала троих детей. Повинуясь системе и заботливо вложенным в нее ценностям, младшая сестра Валентины вышла замуж и родила двоих детей. Два остальных ребенка в этой семье оказались отчаянными бунтарями, а потому выпорхнули из семейного гнезда и при первой же возможности уехали из родного города.

Валентина выбрала Рим, ее брат Вацлав, утонченный и глубокий, переехал во Вроцлав и однажды явился на воскресный обед в компании мужчины. К тому моменту Вацлав стал уважаемым в городе психотерапевтом. Его партнер, известный по выступлениям в прессе, был не менее уважаемым профессором философии в университете. Эти двое могли бы и слова не говорить вслух о своей ориентации. Их глубокая и красивая связь читалась без дополнительных разъяснений. Они дополняли друг друга как инь и янь и излучали столько трепета и взаимного уважения, что многие гетеросексуальные союзы могли бы им только позавидовать. В общем все определенно знали, что они другие, но никто в этой семье ни разу не попрекнул их этим, не поранил неосторожным комментарием. Все дело в том, что в этом скромном доме царили любовь и редкое уважение к чужому выбору. В общем, на том обеде я поняла, откуда у моей Валентины крылья.

“Твоя Валентина… ни семьи, ни детей в сорок пять лет… Пустоцвет! Бьюсь об заклад, это она уговаривала тебя со мной расстаться.” – негодовал мой муж.

Не знаю почему, но Ральфу в моем окружении всегда мерещились тайные враги, которые без устали настраивали меня против него. В своем глазу он не замечал и бревна. Ну да Бог с ним, ко второму месяцу раздельного проживания я почти забыла его неизменную враждебность в разговорах и мое вечное желание оправдаться. Всю осень под предлогом свиданий с ребенком он являлся в Легницу каждые выходные и на разный манер пробовал меня убедить, что мы созданы друг для друга.

В ход шли подарки, цветы, совместные поездки во Вроцлав, долгие чувственные беседы. Надо отдать должное моему супругу, он был мастером обольщения и к тому же обладал феноменальным терпением. Однажды он приехал в Легницу, сел напротив меня, не снимая пальто, и посмотрел на меня глазами, полными сожаления и надежды. Это был самый пронзительный взгляд в его исполнении за всю историю нашего супружества.

“Посмотри на меня и скажи, что ты ничего ко мне не чувствуешь.”

Это был удар ниже пояса. Мне стало жаль его, жаль себя, жаль того, что так и не случилось. Словом, я снова сдалась. Расставшись с ним окончательно в конце августа, на исходе ноября я переехала к нему в Варшаву.

Было ли иначе на этот раз? Нет и не могло быть.

На третий день пребывания в Варшаве я случайно подала ему за обедом не тот нож. В нашем доме было два вида столовых ножей, и мой муж предпочитал один другому с маниакальной педантичностью. На этот раз он кричал так, что дрожали стекла в окнах. На следующий день моя трехлетняя дочь, будучи в аффекте от пережитой сцены, не просыпалась до одиннадцати часов утра. Я не буду описывать, как раскручивалась эта спираль на протяжении месяца, скажу только, что я в определенный момент перестала есть, спать и стала похожа на тень человека. Я вышла на работу в русскоязычный бизнес-клуб, в офис которого каждый день являлась с трясущимися от страха руками.

Он сказал, что наймет адвоката и лишит меня права воспитывать ребенка. Он говорил это ровным тоном, обладая собой на все сто. Не поверить в то, что он это сделает, было сложно. Он выгонял меня из квартиры в присутствии своего старшего сына. Он перекрыл мне доступ к деньгам, угрожая, что если я потрачу больше двадцати злотых в день, то буду иметь неприятности. К слову, двенадцать из них я тратила на проезд на работу, остальные восемь мне хватало, чтобы купить тарелку борща в украинской столовой. К моменту переезда в Варшаву у меня уже не было личных средств, а первую зарплату я ждала только через месяц. Муж прекрасно об этом знал, а потому беспощадно и бессовестно прижимал меня по финансам.

Но хуже всего в этом ежедневном аду был секс по принуждению. Многие думают, что это миф, созданный истеричными бабами. Какое насилие может быть между мужем и женой? Он хочет, она дает, все в рамках супружеского долга. Тогда отчего, скажите, появляется эта острая боль? Это чудовищное ощущение вероломного предательства, когда твои границы не просто рушатся, но стираются в ноль?

Я чувствую себя раненой, потому что я ранена. Никаких других объяснений этому нет. Этот слоган я прочитала на сайте женского центра помощи жертвам домашнего насилия, с которым связалась втихаря на пике своего отчаяния.

Сотрудницы этого центра уверяли меня, что польское право всегда стоит на стороне матери, невзирая на национальность. Однако, в свете политической ситуации и оголтелой ненависти к русским в Польше, я сильно сомневалась, что суд встанет на мою сторону. Адвокат убеждал меня пойти в прокуратуру и написать заявление о причинении морального вреда. Однако, на исходе этой многолетней войны с мужем, я отчетливо понимала только то, что у меня нет сил сражаться. Я была раздавлена вероломством собственного супруга и хотела только одного. Оказаться в безопасности.

Муж уехал по работе в другой город на один день. В ночь перед поездкой он вдруг смилостивился и предложил мне остаться в этой квартире с ребенком, а он подыщет себе жилье на замену и оставит меня в покое. Скажи он это тремя неделями ранее, возможно, это был бы лучший исход из всех возможных. Но теперь было слишком поздно. Я больше не верила ему и мне никто не гарантировал, что его благодушный настрой внезапно не сменится очередным припадком.

Помню, как этой зимой в Варшаве в паузе между нескончаемыми конфликтами мы лежали с мужем на кровати. От усиливающегося изо дня в день стресса, страха и других тяжелых для психики чувств, у меня открылась сверхчувствительность.

“Ральф, я чувствую огромную черную дыру у тебя внутри. Из нее веет ледяной стужей. Я физически ощущаю этот холод.”

Я ощущала эту зияющую дыру у него внутри каждой клеткой своего тела. Это было сродни ясновидению. Он промолчал.

“Давай попробуем понять, откуда она в тебе?”

Он согласился. Я предложила ему закрыть глаза, дышать и глубоко и повторять за мной определенные слова.

“Я тебя вижу. И даю тебе место в моем теле.” Муж тяжело вздохнул, но прилежно повторял за мной все, что я говорила. Это была практика возвращения собственной ценности, которая однажды здорово помогла мне пообщаться с травмированным ребенком внутри меня.

В ходе любительской терапии нам удалось дойти до сути. Спокойным голосом я задала вопрос, в каком возрасте появилась эта дыра. Я начала отсчет. На цифре пять у нас обоих прошла волна мурашек по телу. Лежа с закрытыми глазами, он описал мне в деталях сцену, в которой мать жестоко избила его в кровь тяжелым зонтом. Просто потому, что он не хотел идти в тот день в детский садик. Мы пообщались с побитым мальчиком внутри моего мужа. С позиции взрослого муж сообщил ему, что больше никогда не оставит его и пятилетнему малышу внутри полегчало.

Я же входе этой домашней терапии сделала неутешительные выводы. Лежа на той кровати, я поняла, что мой муж не просто вспыльчивый критикан, а нарцисс. А это, если верить психологам, увы, неизлечимо. Главным образом, потому что признание в собственной неправоте или неполноценности для нарцисса равносильно самоубийству. Желая вернуть чувство однажды утерянной безопасности и собственной ценности, нарцисс просто не может не доминировать, не унижать и не внушать страх.

Еще я поняла, что, увы, никогда ничего не значила для супруга, ни как женщина, ни как человек. Оттого моя боль не трогала его, мои слезы не топили айсбергов в его сердце. Он был со мной для того, чтобы заполнить эту черную пропасть внутри любой ценой. Не исключено, что эта брешь со временем поглотила бы меня целиком. Однако, эта жертва оказалась бы напрасной, Ральф вряд ли бы оттаял. Что бы кто не говорил, моральное насилие – это не про крики, обычные конфликты в семье или дурной характер. Это про жестокое обращение и намеренное причинение вреда психике другого человека. Конечно, никакой любви в этом никогда не было и не будет. Все это время я просто была расходным материалом.

Солнечным утром двадцать восьмого декабря, когда мы с Ханной уезжали из Варшавы без ведома супруга, над моей головой кружились чайки. Я с восторгом наблюдала за их полетом. Надо же, чайки! Они свободно парили в небе города, в котором и моря-то нет! Для меня эти белоснежные птицы были добрым предзнаменованием. Значит, я все делаю правильно.