Признаться, я никогда не любила этот город.

Его скромное купеческое наследие меня не вдохновляло, полотно городской застройки казалось хаотичным, а люди на фоне интеллигентной и пестрой публики всех остальных городов – угрюмой и местами малообразованной толпой. Присказка “Тюмень – столица деревень” всегда казалась мне прицельно точным описанием этого города. Мне ни разу не удалось проникнуться его душой, между нами так и не возникло глубокой связи. Однако, именно в Тюмень я несколько раз возвращалась, чтобы отдышаться и обрести силы для нового жизненного витка.

В восемнадцать я приехала в Тюмень на учебу после отпуска в Сочи. Мама была так рада, что я поступила в университет на бюджет, что решила подарить мне путевку на Черное море. Ни одна из моих школьных подруг поехать не смогла, я отправилась на курорт в компании дочери маминой коллеги. Девица была старше меня на шесть лет, но разница в возрасте не была нашим определяющим отличием. Первый раз з свою непродолжительную жизнь я встретила девушку, готовую с энтузиазмом отдаваться всем подряд.

Раньше я только слышала про таких и иногда гадала, что ими движет. Несчастная любовь? Травма детства? Месть самой себе? Встретив Лёлю и пристально ее рассмотрев, я поняла: нет там никаких глубоких мотивов. К необъятному либидо этой молодой женщины прилагалась пара длинных ног, пышная грудь и миловидное лицо, не обезображенное интеллектом. Человеку, как правило, требовалось несколько секунд, чтобы констатировать неизбежную истину: Лёля была туповатой. Впрочем, счастливое сочетание необузданного либидо и скудного ума сообщало ей стабильную удовлетворенность собственной жизнью. Она все время была радостной. Меня это раздражало.

Однако, я не хотела ни судить ее, ни исправлять. Лёля была для меня случайным человеком, к тому же мы приехали отдыхать на море. Так что для собственного спокойствия я старалась не обращать внимания на то, с кем она там шоркается по кустам в вечернее время суток.

Важно отметить, что наш санаторий располагался на солидном расстоянии от Сочи. Мы были изолированы от городской жизни и именно этот фактор играл на руку местным мужикам. Они вваливались в туристическую зону как к себе домой. В один из таких вечеров на наш стол в баре официантка поставила бутылку вина.

“Это вам от поклонников с соседнего стола”

Я аккуратно повернула голову в направлении указанного стола и мое сердце мгновенно ушло в пятки. В паре метров от нас сидела группа взрослых, малоприятных мужиков кавказской национальности, двое из которых, пару минут спустя, бесцеремонно приземлились в кресла за нашим столиком. Лёля вела себя развязно, как всегда. Однако, в тот вечер мне было на это не наплевать. Это могло плохо закончиться лично для меня, я это чувствовала. А потому, вежливо отпросившись в туалет, я потихоньку улизнула из этого бара и пошла на местную дискотеку.

Они нашли меня там через полчаса. Все остальное сохранилось в моей памяти как фрагмент дешевого криминального фильма.

“Кто тебе, сука, дал право встать из-за кавказского стола?” – сказал мне один из них и ударил меня кулаком в грудь на глазах у изумленной публики.

Не знаю, погас ли на том танцполе свет и выключил ли диджей музыку. Для меня время остановилось, все вокруг померкло. От неожиданности и тупой боли этого удара я рассыпалась на молекулы. Не в силах пошевелиться от ужаса, я стояла как вкопанная, судорожно хватая воздух ртом. Кавказец поволок меня в мой же номер на глазах у сотрудников санатория. Я не пыталась сопротивляться, но рыдала от отчаяния. Среди наблюдателей этой сцены было много крепких взрослых мужчин, но ни один из них не шевельнул и пальцем, чтобы предотвратить насилие.

“Если будешь рыпаться, – злобно сказал он мне, – я тебя выкину с балкона восьмого этажа. И никто мне здесь ничего не сделает. Это моя земля.”

Слава Богу, он не был извращенцем. Технически это был примитивный и скомканный половой акт, совершенный против моей воли в гробовом молчании. На счастье, похотливый самец быстро удалился. Я вышла на улицу в бредовом состоянии, мне не хотелось оставаться одной. Я опасалась, что насильник вернется и, возможно, придет не один. На лавочке у главного входа в здание я увидела Лёлю. Сидя на коленях у толстой волосатой обезьяны, от одного вида которой любую нормальную бабу начало бы тошнить, она самозабвенно сосалась с ним на публике.

Я могла наорать на нее, отхлестать по щекам, наконец, устроить скандал персоналу того санатория. Но я ничего никому не сказала. Я молча ушла в себя и попыталась похоронить свой позор вместе с болью, ненавистью и стыдом глубоко внутри.

В том, что произошло на черноморском побережье, я призналась маме лишь много лет спустя. Да и то только после того, как она сообщила, что этой Лёле случайно прилетело тяжелым шлагбаумом по безмозглой башке. К счастью для нее, все обошлось сильными ушибами, но сама новость показалась мне чрезвычайно приятной.

“Так ей и надо!” – не без удовольствия сказала я, представляя тупые Лёлины глазенки, застывшие в ожидании приближающейся здоровенной железяки.

“Жалко, что она не сдохла”, – про себя подумала я и ужаснулась градусу лютой ненависти, которую давно считала погребенной внутри. Живехонькая, она трепыхалась внутри вместе с ворохом других тяжелых чувств, которые я когда-то надежно спрятала на дне своего сердца.

Я поступала так всякий раз, когда в жизни повторялся кошмарный сценарий. До двадцати пяти лет меня насиловали еще три раза и однажды я мысленно прокляла одну из похотливых сволочей.

“Ты в порядке?” – участливо спросил меня тот, кто трахал меня несколько минут назад с подчеркнутой жестокостью. Удовлетворившись, он вдруг на минутку решил стать человеком.

“В полном, – ответила я, наспех одеваясь. Когда я уходила, я посмотрела в его мутные звериные глаза и про себя произнесла: “Проклинаю тебя и семь поколений твоего рода.”

Понятия не имею, откуда в моей голове взялись эти слова. Возможно, в одной из прошлых жизней я была ведьмой. Тогда мне не хватило святости, чтобы смиренно его простить и принять этот опыт как свою карму. Я предпочла возмездие, и была полна спокойной уверенности, что оно свершится. За удовольствие, как известно, надо платить. За кайф, добытый таким скотским способом, необходимо платить в десятикратном размере.

Из четырех безобразных сцен надругательства над моих телом только одно я накликала как беду, сама на свою голову. Однажды на меня снизошел такой небывалый задор и генитальный зуд, что я даже вслух сказала по телефону одной своей подружке: “ Умираю, как хочу секса!”. И секс не заставил себя долго ждать. В тот вечер я пошла на свидание с одним знакомым симпатичным парнем, но внезапно обнаружилось, что он неприятно пахнет. Мне не захотелось его объятий. Извинившись, я вышла из квартиры несостоявшегося любовника и пошла ловить попутку, чтобы добраться домой.

В те годы такси было очень дорогим удовольствием, никто в два счета не заказывал его по телефону. Добраться до дома поздним вечером можно было только на случайном авто, что само по себе было лотереей. Усевшись в первый притормозивший автомобиль, я даже не заметила как мы двадцать минут спустя оказались в безлюдной промзоне. Думаю, в деталях описывать то, что случилось дальше нет смысла. На этот раз я сама дал себе слово, что больше со мной подобного не произойдет и попутно обесценила свои чувства. Возможно, потому что лимиту переживаний внутри наступил предел.

“Подумаешь, это же был просто секс, сунул – вынул, от этого еще никто не умер, и я переживу!”

У меня получилось забыть о насилии на много лет. В мои молодые годы никто не слышал про психотерапию. Шанс разгрести дремучие завалы похороненных внутри чувств появился многим позже. Тогда я не на шутку увлеклась психотерапевтическим процессом, пробуя собрать себя заново на расстановках по системе Берта Хеллингера, на сеансах тета-хилинга, гипнозе, классической гештальт-терапии и психосоматики. Так, аккуратно прикасаясь к каждому шраму на своей израненной душе, я вспоминала в деталях, как именно он мне достался. В итоге я сильно удивилась, что до сих пор не сдохла от боли. Это было без преувеличения слишком много для одного человека.

В двадцать девять стопы моих обеих ног были деформированы и уродливы настолько, что врачи пророчили мне ортопедическую катастрофу. Официально диагноз звучал как генетический hallux valgus, но лично я считала, что генетика тут не при чем. Мои ноги просто отказывались нести дальше непосильный груз пережитого. Оставалось только крошить ступни и собирать заново. На сложную операцию с долгим периодом восстановления я приехала из Москвы в Тюмень.

Помню, как лежала на операционном столе с частичной анестезией и все происходящее вокруг напоминало мне будничный день в столярной мастерской. Вооружившись молотком и пилой, вдребезги ломая в моих костях то, что мешало мне идти дальше, два авторитетных хирурга несколько часов подряд делали мне новые ноги.

После операции вокруг каждой моей стопы было столько торчащих металлических прутьев, что вся конструкция целиком напоминала космическую станцию. Мне сказали, что это ненадолго. На деле я могла передвигаться исключительно ползком долгих четыре месяца. И это не преувеличение, я в буквальном смысле изо дня в день приползала на коленях в туалет и на кухню к столу. Еще шесть, неуверенно стоя на новых ногах и испытывая жгучую боль, я самостоятельно могла пройти не больше двухсот метров. Я вернулась в Москву, чтобы понять, что этот бешеный город мне больше не по силам. Мне предстояло начать все с нуля в нелюбимой Тюмени, куда я приехала, как калека с войны, с немощными ногами и утраченной верой в лучшее.

Шаг за шагом я училась заново идти своим путем. Телевидение больше меня не интересовало, за десять лет практики я выдохлась в этой профессии. Я попробовала свои силы в журналах, но ничего кроме нарядной мишуры там не нашла. Позже я зачем-то пошла в шумный офис большой нефтяной компании и там, среди сложно сконструированных интриг и непрекращающегося чемпионата человеческой подлости, начала отчаянно скучать по большому красивому смыслу.

Я пошла работать к врачам за смешные деньги с весьма смутными перспективами карьерного роста. Однако, была уверена, что все не зря. В стенах крупного медицинского центра хирурги изо дня в день спасали человеческие жизни. Меня это не на шутку вдохновляло. Я горела новым смыслом и вложила в авторский проект весь свой могучий потенциал. Но дело было не только в профессиональной мотивации. На большую пиар-кампанию во славу технологической мощи отечественной медицины, меня вдохновил один именитый хирург.

Его звали Владимиром Владимировичем и поначалу я сама себе запретила ему симпатизировать.

Он был статным, умным, красивым, блестяще образованным и магнетически привлекательным человеком. Хорошо в нем было абсолютно все, начиная от формы рук и заканчивая блестящим чувством юмора. Как говорят в народе, бабы писались при виде него кипятком, но он был безнадежно женат. И еще более безнадежно предан своему призванию.

“Нет-нет, мне такого добра не надо. Я сейчас влюблюсь в него и буду страдать у окна, пока он будет ездить с докладами по миру, а в выходные дни воспитывать четверых отпрысков.” – решила я.

У меня почти получилось уговорить себя на профессиональный нейтралитет на пару месяцев. Мне кажется, Владимира Владимировича это раззадорило. Мы часто сталкивались с ним на мероприятиях, мне приходилось брать у него интервью. Иногда мы мельком виделись с ним в красивых операционных. И он флиртовал со мной с явным азартом при каждой удобной возможности. Именитый хирург отпускал в мой адрес изысканные комплименты, пронзительно смотрел мне в глаза и элегантно шутил. Иногда он даже немного сексуализировал обстановку, но делал это с таким шармом, что меня тянуло к нему как магнитом. Владимир Владимирович был, безусловно, грандиозным профессионалом и очень привлекательным мужчиной, что вскоре не оставило мне шанса отсидеться в сторонке. Я влюбилась в него как девчонка.

Окно его кабинета располагалось напротив моего. Каждый день, когда в нем загорался свет, он автоматически освещал и мое сердце. Я замирала от звуков его голоса в больничных коридорах и терпеливо ждала, когда же он сделает решительный шаг навстречу. Но он флиртовал, по-прежнему пронзительно смотрел мне в глаза и…ничего не предпринимал.

Как-то раз мы случайно столкнулись в пустом коридоре клиники. Я открывала дверь своего кабинета, стоя к нему спиной. Мне даже не пришлось оборачиваться, его присутствие я чуяла за версту, как кошка. Мое влечение к нему было маниакальным. Причем, я кожей ощущала, что этот статный красавец тоже был неравнодушен ко мне. Однако, он так и не обнажил предо мной своей страсти. Я злилась, изображала наигранную холодность, по-детски дулась и молча умирала от чувств.

Однажды, не выдержав накала собственных эмоций, я даже решила подсунуть записку со стихами под его дверь. Ей-Богу, как школьница. В этих строчках было что-то очень трогательное об обоюдной тоске несвободных любовников. На счастье, я быстро отказалась от этой затеи. Он мог отшутиться, поднять меня на смех, в конце концов, проигнорировать мое письмо. Его равнодушия я боялась даже сильнее, чем публичного позора. Словом, мне ничего не оставалось, как употребить весь запал нереализованного чувства на развитие пиар-кампании в его честь. Впервые в жизни я посвятила проект конкретному мужчине. Это было восхитительно.

Компания отгремела с феноменальным для области успехом. Нас поздравляли чиновники, журналисты и коллеги-врачи. Владимир Владимирович сам явился ко мне с заготовкой хвалебной речи. Я слушала его красивый баритон, смотрела на его точеный рот, мужественную челюсть и думала:

“Да етиж твою мать, поцелуй уже меня, схвати за задницу, закрой долбанную дверь на ключ и возьми меня, наконец!”

Но все как всегда закончилось уважительным расшаркиванием в лучших традициях делового этикета. Я молча выслушала монолог и отблагодарила его дежурной улыбкой. На этом все. Конец драмы. Для меня пришло время выдохнуть.

Главный герой моего амбициозного проекта не спешил делать шаг навстречу. Я же томиться в бесконечном ожидании больше не могла, оно меня испепеляло. Той же ночью мне приснился сон, в котором я убирала тарелки с нашего с ним общего стола. Наш праздник, очевидно, подошел к концу. Вскоре его перевели в другой город на более высокую должность. Последний раз мы встретились на торжестве в честь дня медицинского работника.

В роскошном дворце бракосочетаний, где проходил праздник, мы снова столкнулись в пустом коридоре как будто невзначай. Я замерла в полуметре от него, стараясь не приближаться во избежание импульсивных порывов.

“Елена, я хотел сказать вам…вы очень красивая женщина.”

“ Благодарю вас, Владимир Владимирович. Вы уже уходите?”

“К сожалению, мне пора.”

Я вышла на улицу подышать и поймала его фирменный пронзительный взгляд. Садясь в машину, он на минуту остановился и почтительно склонил голову, будто снимая передо мной шляпу. Этот жест был лаконичным и исполненным загадочного смысла. Что это все значило целиком, от его первой улыбки и до прощального поклона, для меня до сих пор остается загадкой.

Возможно, я нарисовала взаимное притяжение яркими красками богатой палитры своего воображения? Понятия не имею, был ли он когда-нибудь в меня влюблен. Одно могу сказать наверняка, этот удивительный и большой человек возродил меня за полгода как женщину и как профессионала. Я снова обрела себя, благодаря ему. Именно поэтому я храню в памяти эту историю иллюзорной близости как опыт счастливой любви, которой по факту так и не случилось.

Второй раз я вернулась в Тюмень в возрасте тридцати шести лет из эмиграции по банальной причине. Мне было необходимо сдать документы на рабочую визу в Ирландию. В идеале процесс должен был занять не больше месяца, однако, по факту я задержалась в Сибири на целых три. Моя квартира была сдана в аренду, так что остановиться я могла только в доме своей матери, который она делила со своим третьим по счету психопатом и моей старенькой бабушкой.

Третий супруг моей мамы, несомненно, был нарциссом и абьюзером, однако в те времена теория об этом расстройстве личности мало кому была известна. Так что в нашем узком семейном кругу он считался просто человеком с очень тяжелым характером. Его персональная токсичность годами отравляла в этом доме все и всех, пока, наконец, не вытравила из него окончательно всех друзей, хороших знакомых, близких и дальних родственников и даже детей.

Этот дом помнил все кошмарные сцены сатанинской злобы маминого супруга. Особенно те моменты, когда в него кто-то приезжал с визитом. Так, каждый раз в присутствии гостей чудовищный мамин муж находил причину, чтобы обматерить ее на глазах у всех. Причем, часто доставалось и бабушке, и мне, а также всем, кто имел наглость за нас заступиться. На заре травматичного третьего брака своей матери мне казалось, я смогу утихомирить этот гнев долгими рассудительными беседами, выражением сочувствия по поводу несчастливого детства и даже щедрой похвалой.

До отъезда в Европу я прожила в Тюмени шесть долгих лет, и все это время исполняла перед яростным отчимом такие психологические акробатические трюки, что со временем у меня начала болеть и спина, и душа. Последняя изнывала от сознательного молчания в ответ на оскорбления и необходимости целовать его в зад с растущей периодичностью. Делая все это исключительно в интересах своей матери, я кланялась Его императорскому величеству, передвигаясь по дому на цыпочках, чтобы, не дай Бог, не разбудить дремлющий вулкан нечеловеческой ненависти. Однако, становилось только хуже.

Мне следовало съехать из этого дома через неделю после приезда. Но ожидание разрешения на рабочую визу затянулось, я осталась по просьбе матери и очень быстро пожалела об этом.

Все началось со случайно закрытой двери. В тот вечер я закрыла ее на ключ, будучи уверенной, что все уже дома. Честное слово, он заколебал меня с этой дверью. То не закрыла вовремя, то закрыла невпопад, и так по кругу, пока не разгорится скандал. Рядом с абьюзером никогда не угадаешь, по какой причине рванет. В одном можно уверенным на все сто, что канализационный слив его лютой ярости прорвет так или иначе. Как выяснилось, тем вечером мамин супруг копался в своем гараже и позже уткнулся носом в закрытую дверь на веранде дома. Что тут началось!

Ему, видите ли, пришлось пройти десять шагов до звонка за калиткой дома. Открыв дверь, я извинилась перед ним за недоразумение.

“Ты что, мразь, вообще ох..ела! Я тебе сейчас по еб..лу дам!”

Я пахала на этом гигантском подворье каждые выходные шесть лет подряд. Я драила в доме полы, мыла окна, а также полола, копала, поливала, красила и без устали мирила мать и ее мужа. Мы даже покупали вскладчину с сестрой путевки для них на курорт, дабы улучшить внутрисемейный климат. И за этот титанический труд и растраченные впустую нервные клетки я получила вот такую благодарность.

“Мам, ты как хочешь, а я прямо сейчас ухожу из этого дома со всеми вещами. У моей подруги пустует трешка, я пойду туда.”

“Я тоже пойду, мне это надоело. Не хочу больше с ним жить. Сейчас позову бабушку, пусть собирается.”

Мы наняли грузовик и с впечатляющей скоростью собрали большую часть вещей. У моей старшей сестры тогда пустовала новенькая просторная квартира, мы все вместе поехали туда.

“Все, надоело! С меня хватит! Меня эта драма больше не касается!” – произнося эти слова как мантру, я целый день с пламенной яростью драила привезенную из злосчастного дома посуду.

Один и тот же сценарий, как заезженная пластинка, проигрывался на моих глазах миллион раз подряд. Мамин муж придумывал поводы, чтобы оскорблять ее при людях. Или изобретал предлог, чтобы унижать мою бабушку или меня на глазах у нее. Каждый раз моя мама страдала от нанесенных им эмоциональных увечий и втягивала в драму меня.

Мне давно следовало дистанцироваться от этих отношений супругов, но я проживала эту боль как собственную, настраивала маму на разрыв, болела душой за исход этой нездоровой ситуации. А потом они втихушку мирились и насилие заходило на новый виток.

Я чувствовала себя обворованной. Они оба крали у меня самое ценное. Несколько лет подряд моя жизненная сила приносилась в жертву этому адовому котлу просто потому, что я из кожи вон лезла, чтобы быть хорошей дочерью.

“Мама, я люблю тебя, но ты истерзала мне душу. Я больше так не могу. Ты ведь никогда никуда не уйдешь и будешь дальше страдать, втаскивая меня в свою бесконечную трагедию.”

Мне хотелось сказать это вслух, но я не решилась. Я предпочла уехать настолько далеко от этой правды, насколько это было возможно. Я колесила по миру под разными предлогами, стараясь убежать из этих мучительных тисков. В сорок лет я поняла, что у меня не было проблем ни с одним мужиком матери. В гробу я видала их всех вместе взятых, за исключением разве что своего родного отца. Что до остальных мужей-сволочей, то дело было совсем не в них и даже не в том, что каждый новый был хлеще предыдущего. Все эти годы меня истязала родная мать, умело орудуя чувством вины, долга и крепким поводком нашей не разорванной пуповины.

Однажды, когда я еще верила в то, что мамин муж не совсем пропащий человек, вечером в ее отсутствие мы с отчимом пошли париться в бане. Оговорюсь, мы делали это тысячу раз, все было в рамках приличия. Однако, на этом сеансе парения меня ждало отвратительное исключение из правил. Ненасытный отчим в процессе начал стягивать с меня купальные трусы. Действовал он уверенно и одному Богу известно, чем бы это могло закончиться, если бы я не вылетела из этой бани как ошпаренная.

Я не спала и не ела три дня. Это было еще до отъезда в Европу и у меня была возможность остаться в спасительном одиночестве в своей квартире. Там, лежа в кровати на протяжении нескольких дней, я не могла собрать воедино своей растоптанной души. Я никогда не любила маминого мужа, но доверяла ему и не ожидала такого предательства. В те мучительные дни мне показалось, что я чувствую боль всех дочерей на земле, которых домогались отчимы.

Я долго не рассказывала об этом никому и даже ходила на консультацию к православному священнику. Батюшка посоветовал мне отмолчаться в тряпочку во благо счастливой семейной жизни моей матери. Однако, жить с этой болью мне было невыносимо, вскоре я призналась матери. Она была в шоке и плакала несколько дней. Я думала, что в финале этой трагедии мы обе выйдем из тьмы на свет, крепко держась за руки. Однако, мама предпочла обвинить в случившемся меня и выгородить своего мужа.

“Ты сама виновата. Тебе не следовало идти с ним в баню одной, он же мужчина!” – сказала она несколько дней спустя после признания.

Мне кажется, я до сих пор не могу ее за это простить.

Мама, мне больно, ты меня слышишь?

Мама, ты истязаешь меня.

Мне невыносимо в этом аду.

Эта ноша мне не по силам.

Я должна была сказать это маме, глядя в глаза. Но предпочла бежать от удушливой близости с ней, сломя голову. Я сбежала в Москву. Затем, много лет спустя, в Европу. И каждый раз возвращалась к исходной точке. Я вновь обнаруживала себя в эпицентре чужой драмы, не на своем месте. Я всегда любила и продолжаю любить свою мать, она много для меня сделала. Но также верно и то, что она была одним из моих палачей, вряд ли осознававшим пытки, на которые годами обрекала собственного ребенка.

Мама, я благодарна тебе за помощь. За твою заботу, за твое тепло, за твой труд быть матерью в таких непростых обстоятельствах, в которых тебе приходилось жить. За твою любовь, за поддержку и, конечно, за твои деньги. Ничего из этого я никогда тебе не верну. Я передам это дальше по родовому руслу в ручей жизненной силы своей дочери. Я выхожу из твоей драмы, не оборачиваясь, не переставая любить тебя. Я ухожу, чтобы, наконец, жить свою жизнь.

Я всегда верила в то, что дети сами выбирают своих родителей, исходя из кармической задачи в новом воплощении. На мой взгляд, это вносит целительное равновесие в любой, даже самый кошмарный сценарий детства и взросления. Однако, эта красивая теория не избавила меня от чувства вины по отношению к собственной дочери. Я выбрала для нее точно такого же отца, каким был мой. Мы обе – дочери психологических насильников, но в случае с Ханной есть одна существенная разница. Я вырвала ее из нарушенного климата в семье и это стало новой точкой отсчета.

Через три месяца после побега из Польши она снова захотела общаться с ровесниками. Моя Ханна вышла из раковины, в которой долго сидела, боясь привычной агрессии снаружи. Через полгода она перестала колотить ногами во сне по ночам. Год спустя, мой ребенок расцвел как королевский пион, пребывая в безмятежном покое каждого нового дня.

Я никогда не скажу дочери ни одного плохого слова про ее отца. Она любит его, невзирая ни на что. Мне ли не знать, из чего соткана эта химия. Я хочу, чтобы она росла на безопасной дистанции от насилия, моих отношений с ее отцом, равно как и от всех моих драм с кем бы то ни было. Я хочу, чтобы она была маленькой девочкой и любимой дочерью обоих родителей без повторяющихся травматичных сцен, оставляющих шрамы на ее крошечном сердце. Я боролась за это четыре года и, в конце концов, мне удалось унести с войны самое дорогое. Право на мир для нас обеих. В морозном январе 2023 года мы обе ушли на дембель. На сегодня это моя главная победа.

Ровно год с момента стремительного побега из токсичных объятий супруга я чувствовала себя так, будто стою на поле, выжженом лютой яростью и сатанинским огнем нечеловеческой злобы. На этом пепелище моя душа хоронила надежду на счастливую любовь. Двенадцать месяцев я оплакивала то, что умерло во мне безвозвратно, пока, наконец, на обугленном поле не взошли нежные побеги новых надежд.

Я точно не стала умнее, пока не засияла полноцветом исцеленной души, мне еще предстоит окончательно повзрослеть. Однако, я знаю, что за последний год стала в тысячу раз сильнее. Крепкий хребет моей чувствительной души закалился в тяжелых испытаниях, я ощущаю эту силу каждой клеткой. Мне больше не нужны костыли, побеги на край света и даже другие люди. Теперь у меня, наконец, есть я сама.

Я стала сама себе родной и любимой. За эту спасительную любовь я заплатила непомерно дорого и впредь не уступлю её никому. Ни одной губительной связи, ни одному жизненному шторму. В ней я нашла свое благословение и свои давно утраченные опоры. Мой долгий тернистый путь, определенно, стоил счастливой встречи с самой собой.

Я вернулась в Тюмень в третий раз за свою непростую жизнь, чтобы реабилитировать ее и себя в собственных глазах. Теперь для меня это город, с которого начинается путь. Что-то подсказывает мне, что он будет светлым.