Курица не птица, Польша не заграница.

Эту присказку про славянское государство, начиная с восьмидесятых, у нас в стране знал каждый школьник. Когда я была маленькой, большинство взрослых людей вокруг называли Польшу не иначе, как “сраная”. Политические причины народной нелюбви к этой стране меня тогда мало интересовали, я просто поверила на слово серьезным дядькам, и образ “убогой Польши” навсегда отпечатался в моей голове. Позже мне довелось побывать в двадцати пяти странах, но я никогда и в мыслях не допускала, что когда-нибудь окажусь в Польше.

Когда я выбирала ВУЗ для обучения в Европе, я даже не открывала польских программ. Зачем? Там же плохо! А вот в Словении, наверное, хорошо. Я приехала в сонную Любляну и уже через несколько месяцев поняла, что эта страна, ее люди и их менталитет для меня удручающе монотонны. Занятно, что среди моих словенских однокурсников нашлись ребята, побывавшие в Польше по студенческому обмену, они были в восторге от пребывания там. Слушая их рассказы, я недоумевала, почему среди многообразия вариантов в международном студенческом обмене их выбор пал на эту непрезентабельную страну? Лично мне в Польшу даже в туристических целях ехать не хотелось.

В общем, если бы мне кто-то сказал, что я поеду жить в Польшу двумя годами позже, я бы ни за что не поверила. Постсоветская пропаганда научила меня не любить этот край, и я доверилась стадному инстинкту, как примитивное животное.

Однако, у Бога определенно есть чувство юмора. Возможно, именно поэтому, трижды получив отказ на визу в Ирландию, нам с будущим мужем как будто ничего больше не оставалось, как поехать на его родину в Польшу и обосноваться там. Мой самолет приземлился в Варшаве в начале марта две тысячи девятнадцатого года. Признаюсь, я обомлела от красоты и уюта этой страны с первых секунд.

Из аэропорта Варшавы мы сразу поехали в родной город моего будущего супруга. Той весной Познань цвела роскошным цветом, как девушка на выданье. Всюду на кустарниках и деревьях распускались бутоны дивной красоты, просторные улицы и размашистые проспекты сияли опрятностью, даже общественный транспорт здесь был новеньким и ухоженным, как на картинках в моих детских книжках.

С первого взгляда поляки показались мне очень симпатичной и расслабленной нацией. Местные жители грелись под ласковым солнцем в крошечных уличных кафе, неспешно любовались старинным уютом городских площадей, беспечно улыбаясь при этом миру и друг другу. Контраст с ощетинившейся публикой в России, вечно нахмуренной и напряженной, был налицо. И в Варшаве, и в Познани явное благополучие будто витало в воздухе, безнадежно растворяя образ “зачуханного” края, крепко засевший с детства в моей доверчивой голове.

Мы поселились в красивом коттеджном поселке за городом. Важно отметить, что делить дом нам с женихом предстояло с его бывшей тещей. Вот так сюрприз! Для меня это было бы слишком по-европейски, если бы не выяснилось, что этот большой общий дом был предусмотрительно поделен на две независимые части, так что соседство с чужой тещей было скорее формальным. С Пани Барбарой мы иногда обменивались при редких встречах парой любезных фраз. Однажды она угостила нас вяленой рыбой и пожелала семейного счастья. Мне показалось, что эта благообразная пожилая дама, не зная обо мне ровным счетом ничего, искренне мне симпатизирует.

“Лена такая чудесная девушка. От нее веет покоем, ты уж только не кричи на нее!” – сказала бывшая теща моему будущему мужу, передавая сверток с пахучей рыбой. У меня от удивления округлились глаза.

“Почему Пани Барбара просила тебе не кричать на меня? Ты что, орал на свою бывшую жену?”

“Да брось, она не в себе. Она религиозная фанатичка, а ее супруг вообще уже много лет не выходит из дома по причине фобии.”

Тогда я предпочла отмахнуться от тревожных слов, как от назойливых мух. Ведь мы были вместе в Дублине почти два месяца, и он ни разу не повысил голоса. Тем более, что моя первая весна в Польше была полна цветущей влюбленности и радужных надежд на самый счастливый исход нашего романа.

Мы ходили на концерты польских музыкантов, бродили по площадям с впечатляющей архитектурой, смотрели хорошие фильмы и наслаждались гармонией удивительно схожих интересов во всем. Даже его строгая мама благословила наш союз. В общем, весной две тысячи девятнадцатого года мне казалось, что мы с Ральфом созданы друг для друга. Нам всегда было о чем говорить и о чем глубокомысленно молчать. У нас был фантастический секс. Мне нравился его вкус, его консервативный стиль с нотками бунта, его юмор и особенно его жажда странствий. Мой будущий супруг успел пожить в четырех странах и эта легкость, с которой он менял повседневность, завораживала меня. Он определенно был человеком из моей стаи.

“У него просто неспокойная душа, – сказала за совместным обедом его мама, впрочем, в ее интонации не было ни критики, ни сарказма, – мой сын достойный человек, благодаря которому я имею спокойную старость.”

За кулисами этого громкого заявления была некрасивая история с дележкой недвижимости, в ходе которой младший брат моего жениха оставил мать на старость лет без крыши над головой. Ральф проявил благородство, купил квартиру в ипотеку и предложил матери в ней поселиться. И это несмотря на то, что весь процесс с распределением материальных благ произошел, по сути, втихаря от него.

Коротко описывая квартирный вопрос в этой семье, важно отметить, что две квартиры его матери достались младшему брату моего жениха в обмен на обещание заботиться о ней и ее муже-инвалиде. Мама Ральфа, не глядя, отписала всю жилплощадь в пользу младшего сына, дабы помочь ему погасить баснословные кредиты за построенный загородный дом.

Однако, вскоре после переезда в дом младшего сына выяснилось, что жить вместе с новой семьей старикам нет никакой возможности. Младший брат Ральфа почти сразу выехал на постоянную работу в Германию, а вот со снохой старикам найти общий язык никак не удавалось. Так, проживая за городом, старые люди оказались изолированными от больниц, аптек и продуктовых магазинов, а сноха не спешила на помощь. В общем, матери моего жениха ничего не оставалось, как позвонить старшему сыну в Ирландию и попросить его о помощи в аренде квартиры в городе. Ральф пожалел свою старую мать и купил для нее с мужем квартиру в городе в ипотеку. После того обеда я сильнее зауважала будущего мужа.

К слову, это был моя первая национальная трапеза в новой стране. Пани Ева заказала любимый суп из утиной крови. Это блюдо оказалось тошнотворной на вид коричневой жижей, пробовать которую я бы даже ради приличия не стала. Я сфотографировала будущую свекровь вместе с этой “черниной” и выслала фото лучшей подружке в России.

“ Ну надо же, а на вид такая приятная женщина, сроду не скажешь, что она прихлебывает утиную кровь!” – иронично прокомментировала фото моя подруга.

Польская кухня часто становилась поводом для иронии. На том обеде эти двое, видимо, заранее договорились, а потому сын решил не отставать от маман и заказал себе “кашанку”. Через пару минут официант поставил на стол тарелку с двумя отвратительного вида черными колбасками из свежей прожаренной крови. До этого момента в эпизоде с дегустацией такой колбасы я случайно участвовала лишь однажды. И то, как сторонний наблюдатель.

Помню, как зимой в загородный дом моей матери приехал ее родной брат. Дядя Вова считался самым милосердным палачом для домашних свиней, так что эта убийственная миссия была организована на высокопрофессиональном уровне. Для дегустации несчастной свиньи, которой в тот день суждено было умереть, в мамин дом съехалось приличное количество родственников. Все весело смеялись, чего-то там выпивали и вдохновенно варили кровяную колбасу. Если кто не знает, вонь при жарке свежей крови обычно стоит такая, что у тонко организованного человека может отпасть охота есть мясо на всю оставшуюся жизнь. Мы с племянником закрылись в комнате и даже плотно заткнули все щели в проемах, чтобы как следует отгородиться от этого зловония.

“Мммммм … кашанка, яка добра. Обожаю!” – мой будущий супруг в этом вопросе был мой полный антипод. Поляки вообще, как выяснилось, были “мясожорцами” и без солидного ассорти из бекончика, шпика, колбаски и копченого мясца трех сортов не могли представить себе даже банальный перекус.

По части покупки еды и экономности Ральф тоже был моей полной противоположностью. Мы вместе ходили в супермаркеты за едой, и поначалу я не могла понять, почему в этом безобидном бытовом процессе он часто бывает груб со мной. Первый раз он отчитал меня в магазине за то, что не обежала два километра стендов с сосисками, дабы сравнить цену, а схватила первую приглянувшуюся упаковку.

“Ты что, вообще считать не умеешь?” – в его голосе было столько металла и злобных ноток, что я, признаться, оторопела. В моем романтическом сознании ругаться можно было из-за чего угодно, только не из-за куска колбасы. В другой раз он повысил на меня голос в присутствии кассирши.

“Что ты стоишь, тоже мне принцесса! Помогай складывать продукты в пакет!” Согласитесь, весь этот гневный выпад можно было заменить одной вежливой фразой. Однако, Ральф предпочел наорать на меня в присутствии посторонних накануне нашей свадьбы. Этот грубый тон так меня взбесил, что я вышла из магазина и пошла домой налегке. Он догнал меня и долго извинялся. В ответ я сказала всего одну фразу: “Со мной так нельзя.” Тогда мне казалось, что этого достаточно и больше подобный инцидент никогда не повторится.

Однако перепалки в супермаркетах, вспыхивающие буквально из ничего, увы, стали привычными в наших супружеских буднях. Не то взяла, не туда пошла, проявила слишком мало рвения или, напротив, перестаралась. В общем, гастрономический террор со стороны моего супруга продолжался до тех пор, пока я решительно не заявила ему, что впредь ноги моей не будет в продуктовых магазинах.

Через месяц после моего приезда в Польшу Ральф нашел работу. На собеседование в крупную компанию, торгующую оборудованием для хирургических операций, ему необходимо было ехать из Познани в Варшаву. А это пять с лишним часов пути. Мы еще не были женаты, но в день важной поездки я уже вовсю исполняла роль заботливой жены. Встала в пять утра, погладила мужу две рубашки на выбор, отутюжила брюки. В дороге, как могла, развлекала его, чтобы он не уснул. Наконец, я два часа сидела в машине, ожидая его возвращения с интервью. Словом, когда мы выехали обратно, я была измотана.

Я попросила его где-нибудь остановиться, чтобы поесть и сходить в туалет. Прошло минут сорок. Я снова спокойно повторила просьбу. Однако, Ральф продолжал вести машину, сосредоточившись на своих мыслях. Он будто меня не слышал.

Прошло еще полчаса, сорок минут… и на пятьдесят первой минуте я просто начала кричать на него, опасаясь, что мой мочевой пузырь вот-вот лопнет от напряжения. Неужели так трудно остановиться на пять минут!

Он побелел от ярости, но и слова не сказал. Машина, наконец, притормозила у одного из придорожных отелей. Мы молча заказали обед. Я извинилась перед ним за повышенный тон. Но он продолжал оставаться подчеркнуто холодным. Он, разумеется, был не голоден и физиологические нужды его тоже совсем не тревожили. Просто железный человек!

“Ты умирала, как хотела есть. Вот ешь теперь, сколько влезет,” – металлическим тоном отчеканил он.

От холода этого металла я впала в растерянность. Несмотря на то, что я была права, его реакция меня дезориентировала. Всем своим видом он показывал мне, что я проявила кошмарную эгоцентричность.

“Ты прекрасно знала, какой важный у меня сегодня день!” – сквозь зубы процедил он.

“Безусловно, и я помогала тебе сегодня во всем. Так трудно было выполнить одну мою маленькую просьбу?”

“Знаешь что, ты думаешь только о себе. Ты чертова эгоистка!”

Он молчал и мариновал меня в своей подчеркнутой холодности следующих два дня. Несколько раз я пыталась обсудить с ним нелепую ситуацию, на что каждый раз получала ледяной отпор.

“Ты знаешь,” – равнодушно сказал он, – после того, что случилось, я даже не знаю, хочу ли я быть с тобой.”

Он говорил это так, будто я совершила чудовищное злодеяние. С такой царственной интонацией в голосе, будто только ему в нашей паре было даровано право миловать или казнить. От скопившегося напряжения и обиды я внезапно разрыдалась. Мне почему-то вдруг стало так больно, как будто он ударил меня этим своим льдом, как острой сосулькой, прямо в грудь. Прорыдавшись в одиночестве, которое, кстати, он даже не думал нарушать, я с трудом собралась и поехала на курсы польского языка. Ральф встретил меня с занятий с корзинкой свежей клубники и бутылкой розе. Как ни в чем не бывало.

По дороге домой мой будущий супруг торжественно заявил мне, что принял решение все же остаться вместе. Он говорил это так, будто благодушно помиловал меня, несмотря на мой вопиющий эгоизм. Худой мир обошелся мне слишком дорого, а потому я предпочла замять инцидент. Однако, на месте безжалостного удара в моей груди возникла черная дыра. Я отчетливо ее ощущала, но предпочла сама себе не поверить.

“Ты просто слишком чувствительная,” – поделился своими соображениями мой будущий муж, будучи довольным собой и в целом исходом этой ситуации.

В ночь перед свадьбой мне приснился сон, в котором я безжалостно свернула шею жеребенку черной масти. Кстати, в переводе с немецкого фамилия моего будущего мужа означала “шкура черного коня.” Судьбоносный смысл этого пророческого сна мне предстояло расшифровать только через пять лет супружеской жизни.

Мы поженились двадцать шестого апреля. Специально дату мы не выбирали, просто так вышло. Я посчитала это добрым знаком, так как все значимые события в моей жизни часто выпадали именно на это число. В тот день с самого утра стояла ласковая ясная погода, помню, как бежала к дворцу бракосочетания по нарядной залитой солнцем площади и задыхалась от радости. Прохожие улыбались мне, будто разделяя мой восторг от предвкушения долгожданного счастья. Я хотела жить среди этой старинной красоты, любить и быть любимой. Только и всего. Моя простая девичья мечта вот-вот будет торжественно исполнена. Разве это не чудо?!

От восторга мне хотелось петь и обниматься с незнакомцами. Вся прогулка через центральную площадь Познани составляла минут десять, но это время встроилось в мою память одним долгим эпизодом переживания неподдельного восторга. В скромном белом платье, с аккуратным букетом цветов я была самой настоящей невестой, но не потому, что была юной или целомудренной. Моя душа излучала сакральный свет, которым светятся, пожалуй, невесты всех времен и народов.

Нас расписал красивый мужчина в мантии с золотыми гербами. Когда подошло время клятвы супругу, у меня ноги подкосились от волнения. Священные слова я произносила впервые в жизни и была полна решимости быть им верной до конца своих дней.

После загса мы поехали на семейный обед в красивый ресторан. Среди гостей была мама мужа, ее ворчливый супруг и старший сын Ральфа, о существовании которого я, кстати, узнала за несколько дней до свадьбы. Не знаю почему, но мой супруг предпочел умолчать о том, что был женат дважды. За столом я подняла тост за мужа. Я заранее долго подбирала слова. Мне хотелось, чтобы он и члены его семьи узнали о том, как он мне дорог. Я взволнованно говорила о красоте его души и о его смелости. Я публично поблагодарила его за то, что ради меня он, не глядя, переписал сценарий своей жизни и сменил страну. В ответ мой муж улыбнулся и не сказал ни слова.

После обеда мы гуляли в роскошном ботаническом саду и весело уплетали итальянское мороженое у фонтана, как беззаботные школьники. В день своей свадьбы я была счастлива каждую секунду. И только один эпизод в том великолепном дне окропил мою сияющую эйфорию каплей дегтя. Ближе к вечеру, когда мы вернулись домой, мне позвонили близкие из России. После радостного разговора по скайпу, в котором было много эмоций и искренних пожеланий взаимной любви, мой новоиспеченный муж вслух отметил, что у меня сексапильная кузина.

“Надеюсь, ты пригласишь ее к нам в гости, и мы все вместе будем спать в одной кровати…” – игриво заметил он.

Конечно, Ральф просто пошутил. Но мне отчего-то стало неприятно. Моя двоюродная сестра действительно производила ошеломляющее впечатление абсолютно на всех мужчин, но эта шквальная привлекательность никогда не была предметом моей ревности. Однако, в день свадьбы можно было бы этого не говорить. Хотя бы из уважения к супруге.

Через месяц после официальной регистрации брака нам предстояло перебраться на юг страны. Компания, торгующая медицинским оборудованием, сделала моему мужу привлекательный оффер, но настояла на его переезде из Познани. Я как-то запросто решила продать квартиру в Сибири и купить “бабушкину” двушку в доме довоенной постройки в маленьком городишке под Вроцлавом. Тогда мне казалось, что я поступаю во благо нашей молодой семьи, ведь нам на новом месте необходимо было где-то обосноваться.

Денег от продажи сибирской квартиры нам хватило бы только на плохонькую однушку во Вроцлаве, и то на окраине. Так что выбор пал на предместье в получасе езды от Вроцлава.

Легница не была самым красивым польским городом и не претендовала на исключительность. От немцев провинциальному городку досталось несколько роскошных католических соборов, древний замок в самом центре на холме, а также россыпь довоенных домов с квартирами без ванных комнат. Новизной тут сияли только торговые центры и большой плавательный бассейн. Все остальное было увядающим и слегка запущенным. Однако, выбирать нам с мужем особо было не из чего, так что мы без раздумий купили квартиру в городе, который когда-то назывался по-немецки Лейгниц.

Последний раз это жилище ремонтировали, наверное, лет сорок назад. За счет просторной довоенной планировки и трехметровых потолков в квартире было много воздуха и света. Однако, прежде чем превратиться в уютный дом, этому пространству требовался капитальный ремонт.

Будучи приученной к физическому труду с детства, я самозабвенно принялась сдирать допотопные обои со стен и шкурить потемневшие сосновые доски на полу. Конечно, для основательного ремонта нам пришлось нанять пару рабочих. Однако, все сопутствующие ремонту заботы, начиная от покупки материалов и заканчивая ежедневной уборкой “строительной” грязи целиком легли на мои плечи. Муж облачался в белоснежные рубашки, уходил на работу, а после нее особо не желал включаться в процесс. При этом почти каждый день я получала от него порцию критики по каким-нибудь незначительным бытовым вопросам.

Довольно часто претензии были связаны с моим “фатальным” неумением воздерживаться от перекусов в перерывах между установленными приемами пищи. Честное слово, наши будни с самого начала вращались вокруг куска колбасы. Я понятия не имею, с чем был связан этот нездоровый контроль со стороны моего супруга. Вроде бы он в детстве не голодал. Мы были освобождены от ипотечных кредитов и прочих отягчающих жизнь обстоятельств. Конечно, мы не шиковали, но и до бедственного финансового положения нам было далеко, так что это стремление посчитать каждый кусок казалось мне нездоровым. Часто мой муж возвращался домой не мужем, но инспектором, главным заданием которого было детальное распределение купленной ранее еды.

Ситуация усугублялась еще и тем, что мой муж совсем не хотел помогать мне в непростом процессе получения легального статуса.

Важно отметить, что легализация иностранцев в Польше давно стала притчей во языцех и в каждом конкретном случае была связана с парадоксальной бюрократической тягомотиной, стрессом и неприлично растянутыми сроками. Будучи женой польского гражданина, я ошибочно считала себя привилегированной по сравнению с общей массой осевших здесь иностранцев. Как выяснилось, местным чиновникам было на это плевать, а потому через положенных шесть месяцев после подачи документов вида на жительство я не получила. Решение по заветному статусу не пришло ни через семь месяцев, ни через девять, ни даже через год.

К тому моменту я уже неплохо знала польский язык, но изъясняться свободно мне мешал пресловутый языковой барьер. Однако, я ходила в департаменты как на работу и пыталась выяснить, в чем загвоздка.

Однажды один грустноглазый канцелярский работник по-русски мне сказал: “Не понимаю, Пани, почему вы не идете в инстанции вместе с мужем? Он же поляк, с ним у вас гораздо больше шансов.”

И так в каждом вопросе. Будь то регистрация в поликлинике, открытие счета в банке на свое имя или попытки прописаться в собственной квартире. Муж-поляк у меня формально был, но, по сути, его никогда не оказывалось рядом.

“ Ты же не ребенок! Вот когда у нас будут дети, мы вместе будем решать все за них. А сейчас тебе необходимо научиться делать в новой стране все самостоятельно. К тому же, это здорово развивает языковые навыки,” – часто говорил он.

Я даже не знала тогда, как относиться к этому завуалированному благу. Может, он прав? Однако, на фоне частых придирок с его стороны явное нежелание помогать мне с формальностями доставляло мне неприятные эмоции. Особенно когда все вокруг недоумевающе спрашивали: а где же супруг? Он что у вас, в дальнем плавании? Я не хотела, чтобы муж решал и делал все за меня, но немного участия в важных вопросах здорово облегчило бы мне задачу. Я почувствовала бы хоть немного заботы. Ее мне отчаянно не хватало с первых месяцев нашей семейной жизни. Именно поэтому моменты его случайной эмпатии и искреннего участия так сильно запечатлелись в моей памяти.

На исходе первого лета в Польше, прожив два месяца в бесконечной строительной пыли развернувшегося не на шутку ремонта, я внезапно устала от всего. Вот так просто легла на кровать и мне не хотелось с нее подниматься. Муж пришел с работы и, бросив на меня взгляд, с сочувствием произнес:

“Ну ты что, котенок, приуныла? Давай наряжайся, сегодня пятница. Пойдем на концерт, а потом гульнем впервые на новой земле. Будем пить шоты и танцевать в баре!”

Его забота мгновенно придала мне азарта. Я послушно нарядилась в лучшее платье, сделала эффектный макияж и под руку с супругом отправилась на классический концерт в самый древний городской собор. Музыка была восхитительной, к тому же виртуозную игру скрипки и виолончели сопровождало не менее виртуозное пение американского католического хора. Каждый раз слушая классику, особенно религиозную, я чувствую, как от молчаливого восторга моя душа становится легкой как перо и парит над землей.

После концерта, обнявшись, как юная парочка, мы направились в самый отвязный в городе бар и веселились там до утра. В ту ночь мы будто были с супругом на первом свидании. Мы много говорили, много смеялись и снова были, как когда-то в Ирландии, понятны друг другу и очень близки. Казалось бы, в тот вечер он не снял для меня звезды с неба, но позаботился о том, чтобы мне было хорошо. Этот летний беззаботный фрагмент нашего совместного фильма я до сих пор вспоминаю с нежностью.

В конце августа из Ирландии на каникулы должны были приехать его дети. Признаться, я волновалась. У каждого из родителей этих подростков за несколько лет произошла уже вторая смена партнера, а это всегда стресс. К тому же, из-за меня их отец был вынужден уехать из Ирландии. Я чувствовала причастность к этой разлуке, а потому мне хотелось, чтобы эти каникулы были для детей счастливыми. С каждым из них я старалась провести время наедине, придумать индивидуальную программу с учетом интересов каждого.

Так, например, с пятнадцатилетним снобом Генрихом мы вместе ходили на концерт органной музыки и в знаменитую венскую кондитерскую. А тринадцатилетний Кароль выбрал экскурсию на крышу древнего замка и посиделки в “Макдональдсе”. Мы вместе с детьми планировали побывать на польской горе Снежке и отправиться на уикэнд в Прагу. Словом, мое первое лето в Польше могло сложиться как нельзя лучше, если бы не извержение вулкана внутри семьи.

За день до поездки в Прагу мы с мужем готовили завтрак, дети играли в плейстейшн в другой комнате. Ральф жарил омлет, я расставляла тарелки и приборы. Заметив, что на столе не хватает сливок для кофе, я пошла к холодильнику, достала упаковку, как вдруг мой супруг начал истошно вопить на весь дом.

“Нет, ну етиж твою мать, посмотрите на нее, королева! Думает только о себе! Я тут готовлю завтрак, летаю вокруг стола. А она, видите ли, пошла за сливками для кофе себе любимой!”

В его глупой претензии, как всегда, не имеющей под собой реальной причины, было столько брызжущей злобы, что от изумления я даже выронила из рук злосчастный пакет.

Что мне было делать в такой ситуации? Начать орать в ответ так, чтобы дом заходил ходуном? В другой комнате сидели его дети, которые могли стать свидетелями безобразной сцены. Тем более, что тактика зуб за зуб ни разу не оправдала себя в нашем браке. В распрях мой супруг всегда оказывался победителем просто потому, что был способен испепелить оппонента жестокими словами в считанные секунды. В итоге я всегда отползала зализывать раны в укромный угол.

Я молча ушла в спальню, проигнорировала завтрак и выходила из комнаты за весь день два раза, чтобы сходить в туалет. Оба раза, завидев меня, сидящий на диване муж сыпал злобными комментариями. Было очевидно, что присутствие мальчишек его вообще не смущало, я же сгорала от стыда. Прежде всего, потому что унизительные сцены происходили на глазах двух подростков. Тогда я впервые побывала на месте своей матери и поняла, что чувствует женщина, которую в присутствии детей оскорбляет собственный муж.

Ближе к вечеру Ральф пришел помириться. Он вел себя так, будто ничего особенного не произошло. Причем, мирился мой муж специфически. Как правило, он не желал ничего выяснять, пресекал все попытки поговорить о случившемся и отвергал мою неготовность немедленно забыть все, что он наговорил. Я должна была простить его через силу просто потому, что он того хотел. В противном случае меня ждал еще более мощный выплеск оскорблений. Все это за неполных четыре месяца брака происходило в нашем доме много раз. Однако, тем вечером я впервые решилась на бунт, быстро собрала маленький чемодан с косметикой, сменой белья и документами и, не оглядываясь, ушла ночевать в отель. Муж догнал меня на улице и пытался отговорить:

“Если ты сейчас уйдешь, между нами все кончено! Уже ничего не будет так, как прежде!”

Как прежде я и не хотела. Я хотела иначе. Я сидела в белоснежной комнате отеля, будто в больнице и надеялась на то, что эта ночь в одиночестве излечит меня. Не так села, не так встала, не так посмотрела, не учла, не позаботилась и так по кругу. Муж обещал обо мне заботиться, а на самом деле держал в черном теле. Да гори оно все синим пламенем, уйду от него совсем!

Однако, наступило утро, а с ним и знаменитый стокгольмский синдром. Тогда я и понятия не имела, что это такое. Вчерашний кошмар, еще несколько часов назад казавшийся мне вопиющим, внезапно затухал на фоне возрастающей тяги к мучителю. Подумать только, ночью я клялась себе, что не вернусь к мужу, но утром я радостно бежала к нему в объятия, пытаясь на бегу убедить себя, что все случившееся было досадным недоразумением. В очередной раз.

Через пару часов мы вместе с ребятами выехали в Прагу. Прага сияла грандиозным великолепием. Такой старинной роскоши, не тронутой боями Великой Отечественной войны, я не видела, мне кажется, ни в одном городе мира. Где бы мы ни находились, на Вацлавской площади, Златой Улочке, на отдаленных андеграундных пятачках, где любила тусоваться пражская молодежь, отовсюду этот город вливался в мое сердце водопадом неповторимой красоты. Возможно, ощущение восторга в моем случае усиливалось в сотню раз, потому что после каждого большого скандала я обычно пребывала в состоянии гипертрофированной эйфории. Все кругом мне казалось ослепительным, мой супруг – идеальным, а наше будущее, без оглядки на беспонтовые эпизоды, сияющим многоцветием подлинного счастья.

В столице Чехии мы провели три беззаботных дня, дурачась с мальчиками и их повеселевшим отцом на прогулках, обедах и стихийных пикниках, как группа подростков. Следом мы отправились в польские горы,где провели еще пару счастливых и мирных дней. К первому сентября муж должен был доставить детей в дом бабушки в Познани, откуда им предстояло улететь домой в Ирландию. Прощание было недолгим, муж молча обнял детей, вернулся за руль автомобиля, завел машину и тронулся с места. Мне трудно было разглядеть его лицо, но я чувствовала, что он тяжело переживает разлуку.

“Милый, ты плачешь?”

Одному Богу известно, почему в моих словах ему послышались нотки сарказма. Он снова начал орать на меня, как резанный, обвиняя во всех смертных грехах, включая бессердечность. А ведь я просто искренне хотела его поддержать. Вернувшись домой, он с важным видом принялся перечислять все недостатки моей национальности.

“Вы, русские, далеки от цивилизованного демократического мира. Живете там в своей реальности и даже не думаете извиниться на весь мир за Сталина!”

Надо же, про себя размышляла я, мы ведь женаты всего ничего, каких-то четыре месяца. А скандалы следуют один за другим, соревнуясь в абсурдности поводов для его крика. Между инцидентом со сливками и вот этим гневным выпадом на мой несуществующий сарказм не прошло и недели. Неужели так будет всю нашу совместную жизнь?

“Ральф, я не хочу так жить. Я ничего не понимаю, я устала. Давай разойдемся,” – предложила я ему.

Муж начал мне угрожать, что пойдет в инстанции и докажет, что я использовала его благородные мотивы для получения вида на жительство в Европе. В припадке гнева он даже выгонял меня из собственной квартиры. Я молча ушла спать и на следующий день отказалась от идеи с разводом. Мне тогда не хватило духа признаться самой себе, что я угодила в тот же сценарий, по которому жила моя мать с каждым своим новым супругом.

Мой пьяный отец оскорблял ее каждую ночь у нас с сестрой на глазах. Гребанных двенадцать лет моей жизни, пока мать с ним не развелась. Второй супруг был патологически ревнив и просто избивал ее при подозрениях в неверности, которая с реальностью была связана лишь тревожной нитью его больного воображения. Ну а третий превзошел всех предыдущих. Он ни разу не поднял на нее руки, но годами потрошил ее нежную душу с нечеловеческой жестокостью. Этот третий, имени которого я намеренно не произношу вслух уже несколько лет, сначала долго изучал ее болевые точки, а потом бил по ним так, что к двадцати годам семейной жизни от маминой психики и здоровья остались лишь жалкие лохмотья.

Я бежала от этих мучительных сцен как можно дальше всю свою жизнь. Сначала уехала из родного города в Тюмень. Потом в Москву, затем на обучение в Европу. И вот теперь стало ясно: все это время я бежала на месте, как белка в колесе. Несмотря на все мои усилия, я снова была в аду.

Опять эта злоба и крики. Эта лютая мужская ненависть и мой с детства знакомый животный страх. Я просто цепенею от ужаса, когда мужчина орет на меня. На тридцать седьмом году жизни в насилии от осознания этой правды я могла бы сдохнуть от отчаяния. Словом, в тот момент мне позарез нужна была ложь.

Наверное, нас с мужем кто-то сглазил!

Ну не может быть в первый год после свадьбы все так из рук вон плохо!

Я постараюсь все изменить, чтобы наши отношения стали другими!

Это вранье самой себе окончательно превратило меня в прислужницу. Так, во благо отношений, которым не суждено было сложиться хотя бы в мало-мальски сносный союз, я каждый день предавала себя, постепенно отказываясь от своих желаний, привычек, правдивых реакций, избегая конфликтов во что бы то ни стало. Мой муж не без удовольствия дрессировал меня как пса, а я гордилась своей покладистостью и смирением. В тот период жизни мне казалось, что это офигеть как женственно.

Ущерб от подобной стратегии я отчетливо ощутила, будучи на шестом месяце беременности. Я тогда впервые с момента замужества оказалась в тесном обществе других женщин в больнице. С удивлением для себя я обнаружила, что мне никак не удается войти в кем-либо в гармоничный контакт.

Я все время думала о том, что не нравлюсь людям, оттого все мои попытки были неуклюжими. Я чувствовала себя так, будто на на мне не было кожи, настолько остро я реагировала на любые проявления извне. Это было мучительно. Там, в больнице я поняла, что от меня прежней, с легкостью находившейся общий язык с кем угодно, увы, ничего не осталось. На месте моей личности теперь было какое-то размытое серое пятно.

Кстати, во время беременности у меня была благодатная передышка от критики мужа на целых четыре месяца. За весь этот долгий срок он ни разу не вспыхнул, не выругался, не разразился громом претензий. Я почти поверила, что это навсегда, как внезапно старая шарманка заиграла с удвоенной силой. Нет смысла писать, в чем на сей раз было дело, потому что адекватные причины в прорывах этой канализационной трубы напрочь отсутствовали изначально.

В результате стресса я легла на сохранение беременности в больницу. Наслаждаясь ковидным одиночеством в просторной палате, я начала писать эту книгу, смакуя давно забытое удовольствие от процесса целых четырнадцать дней. Муж каждый день приходил постоять под окном и казался мне осиротевшим, а оттого несчастливым.

Подумать только, я могла потерять ребенка по его вине, но я жалела его и подсовывала ему через форточку блинчики с творогом и огромные булки с польской ветчиной из щедрого меню для беременных. Думаю, эти смешанные чувства хорошо знакомы тысячам женщин, испытавших на себе эмоциональный или физический абьюз. Ты просто качаешься на этих качелях – от ненависти до любви- повинуясь порывам нестабильной психики обоих участников процесса. В том, что мы оба нездоровы, у меня не было сомнений. Иначе я никогда не согласилась бы рожать от него.

Вплоть до момента первых схваток под окситоциновой капельницей я считала, что отлично переношу боль. Мы были с ней на “ты” с моего раннего детства, так что роды меня не пугали. Однако, когда начался предродовой процесс, мне казалось, что каждые полторы минуты у меня внизу живота разрывается боевая граната. Я вопила на всю больницу как раненый зверь. Я даже не знала, что умею так истошно кричать.

К счастью, схватки продолжались всего полтора часа. В процессе стремительных родов шейка матки лопнула в двух местах. До сих пор не пойму, почему ее зашивали без анестезии. Многим позже я прочитала, что боль схваток под стимуляцией окситоцином превосходит натуральную минимум в десять раз. Однако, этой чудовищной боли мое тело не помнит. Возможно, потому, что она изначально заложена природой в процесс деторождения.

Слава Богу, моя девочка родилась здоровой. Кстати, я ничего особенного не чувствовала в период беременности. Мне не хотелось говорить с ней, сюсюкаться или, например, петь для нее песни. Ведь до определенного момента я даже не знала, кто именно у меня внутри. Однако, когда ее первый раз приложили к моей груди, от прилива вселенской любви я вылетела в открытый космос. Никогда прежде связь с земным существом не рождала во мне таких ярких и мощных ощущений. Я лежала в коридоре с ребенком на груди и отчетливо понимала, что больше не боюсь ни любви, ни боли, ни даже смерти. Это стало самым глубоким переживанием в моей жизни.

По правилам больницы держать малюток нужно было строго в пластиковом лукошке рядом с кроватью. Но моя девочка все время беспокоилась, так что ночью я вынула ее из контейнера и заснула с ней в обнимку. Тогда я впервые ощутила ее запах и тут же решила, что так пахнет рай. Этот неземной аромат мгновенно проник через ноздри в мою сердцевину. После этого я как солдатик вставала каждые два часа в ночи, чтобы покормить и убаюкать крошку, а также без слов понимала, что чувствует мой ребенок.

В свете популярных разговоров о вынашивании и родах с помощью искусственного интеллекта мне хотелось бы предостеречь ученых от вмешательства. Оставьте миру людей то немногое, в чем еще есть божественный свет и первозданная красота контакта одной души с другой. Материнский инстинкт невозможно разобрать на формулы, это магия чистого света. Оставьте женщинам материнство, это один из самых восхитительных опытов на земле.

Две недели спустя мне предстояло ощутить на себе всю полноту испытания быть матерью. Моя девочка плакала по семь-восемь часов без перерыва. Она не лежала ни в кроватке, ни в коляске, с ней нельзя было даже посидеть. Я ходила как заведенная вперед-назад по квартире, по улицам, вдоль реки в большом парке, держа ее в крошечном слинге, покачивая вверх и вниз часами напролет. И так несколько раз в сутки. Если мне удавалось посидеть в кресле двадцать минут, я была счастлива. Этот изнуряющий марафон для меня растянулся на месяцы.

Мы были у врачей всех возможных специализаций, и никто не находил даже намека на патологию. Я могла бы положить ее и игнорировать плач. Но я чувствовала, что ей легче переживать этот кошмар, покачиваясь от моего хождения туда-сюда в мягком слинге. Иногда мои силы истощались настолько, что мне снилось, как матери убивают своих младенцев. Со всего размаху головой об асфальт, это были жуткие грезы! Однако, после пробуждения мне хватало воли снова и снова вставать, ходить и качать. Я погибала внутри от истощения всех возможных ресурсов, но чувствовала, что нужна малютке.

В такие драматичные моменты мне очень хотелось, чтобы муж поддержал меня, особенно ночью. Однако, по ночам Ральф принципиально не вставал никогда, даже в выходные. В будни же он иногда раздражался от надрывных рыданий собственной дочери и вместо поддержки приходил в другую комнату, чтобы наорать на меня.

“Твоя единственная функция – заниматься ребенком, и ты даже с этим не справляешься! Мать твою, сделай что-нибудь, ребенок верещит на весь дом уже второй час подряд!”

Мне кажется, в одну из таких ночей у меня с мужем все закончилось.

Лично для меня наша хрупкая эмоциональная связь оборвалась.

Не скажу, что он совсем не помогал мне с ребенком. Он часто готовил еду, купал дочку, мог уложить ее спать и иногда пойти “потрясти” ее в слинге на прогулке. Но все это было каплей в море, которое засасывало меня каждый день, и я оставалась один на один со стихией. Сейчас вспоминаю, что после таких бессонных ночей я трясущейся рукой еще пыталась рисовать стрелки на веках. Надо же оставаться привлекательной для супруга! Я не спала четыре месяца. Я едва держалась на ногах. Но я еще умудрялась с ребенком в слинге волочить тяжелые пакеты из супермаркета, чтобы мирно спавший по ночам Ральф не утруждал себя покупкой продуктов после работы.

Мой ребенок просыпался ночью каждые сорок минут, и это, признаться, сыграло мне на руку. Я отдалилась от мужа душой и под предлогом его ночного комфорта перешла спать с ребенком в другую комнату. В этой изоляции мне стало значительно легче.

“Давай переедем во Вроцлав?” Ближе к Новому году неожиданно предложил мне муж, и я ухватилась за этот шанс, как за новую надежду. Мы очень быстро нашли красивую квартиру в аренду и переехали за считанные дни. С первых секунд Вроцлав по-отечески обнял все мое существо, я вдохнула этот город полной грудью и впервые за всю свою кочевую жизнь почувствовала себя дома. Моя дочь тоже успокоилась и многочасовые марафоны без сна прекратились. Казалось, мы все в этом удивительном городе будто получили его безмолвное благословение.