Впервые я приехала во Францию накануне своего тридцатилетия. Париж мне снился в красивых снах года три подряд, что вселяло в меня железобетонную уверенность, что поездка в этот город станет лучшим путешествием в моей жизни. Однако, на деле легкомысленный трип в самое романтичное место на земле оказался одним большим семидневным провалом.

Начнем с того, что в Париж я поехала по приглашению малознакомого итальянского футболиста. Он был накачан и длинноволос, но на миловидности его лица и профессиональной мускулистости его ног достоинства этого мужчины, увы, исчерпывались. Судя по бессодержательным беседам в скайпе, мой новый знакомый был не обременен интеллектом, к тому же мог появиться в кадре в одних откровенного фасона трусах, будучи уверенным, что именно так в дистанционном контакте и выглядит романтика.

Честное слово, известный футболист был придурком, это было понятно сразу. Я согласилась на свидание во Франции только потому, что той зимой невыносимо страдала по своему итальянского архитектору и мне казалось, что Париж залечит мои раны. А уж с кем туда лететь, мне было абсолютно наплевать. Моя душа была в глубоком трауре, так что ничего, кроме безразличия я тогда к мужчинам не испытывала. Однако, лететь одной и молчаливо страдать у окна в парижских кафе мне все же не хотелось.

В назначенный день и час итальянский футболист встретил меня в парижском аэропорту. Он мог бы быть по-настоящему привлекательным мужчиной. Высокий, атлетичный, в стильном костюме в клетку и элегантном пальто. Если бы не одно но, существенно омрачающее наши с ним романтические перспективы. Итальянец был самовлюблен и нахален настолько, что почему-то решил, что я отдамся ему, не снимая сапог, прямо в прихожке номера отеля. Я намекнула ему, что напор преждевременен. Он оскорбился. Следующие пару дней обиженный мальчик в теле рослого мужика всем своим видом давал мне понять, что я еще пожалею о своей избирательности.

Именно той зимой Париж, как назло, накрыло лютым сибирским циклоном. От внезапного сучьего холода, казалось, обледенело все: кафе, магазины, музеи и рестораны. Я будто привезла в этот город царившую в моей душе зиму, и от ледяного эго моего спутника мне становилось еще холодней.

Эйфелева башня показалась мне обыкновенной, к тому же толпа попрошаек у подножия монумента сильно портила мой и без того вялый романтический настрой. Меня мутило от французской кухни и раздражали высокомерные официанты, гневно фыркающие ноздрями при виде туристов, не способных прочитать меню на французском языке. Каждые пять минут прогулки к нам подходили какие-нибудь жулики, разыгрывающие сценку с внезапно найденным золотым кольцом и последующим предложением поделить куш поровну.

В общем, Париж разочаровал меня настолько, что к концу третьего дня поездки я с горя напилась в баре отеля в гордом одиночестве. В тот вечер мне стукнуло тридцать.

Ни семьи, ни ребенка, ни даже какой-нибудь многообещающей любви. Назло самой себе и своей несчастной женской доле я поднялась в номер и переспала с футболистом. Кстати, любовником он был неплохим, но для меня это тогда не имело никакого значения. Даже если бы он был богом секса, в Париже жизнь, казалось, окончательно замерла у меня внутри и ничто на свете не могло вернуть меня обратно, к своим трепещущим чувствам.

Наутро он уехал по-английски, не прощаясь, оставив мне огромный счет за отель.

“Какая изысканная месть”, – подумала я, позвонив одному из друзей в России и попросив одолжить мне денег до возвращения домой. Финансовый вопрос был урегулирован и, честно говоря, никакой досады или раздражения я не испытала. Я даже обрадовалась, что оставшиеся несколько дней парижских каникул мне не придется любоваться самодовольной миной, прославившей на полмира итальянский футбол.

Я написала одному давнему знакомому, с которым мы несколько раз отправляли друг другу элегантные письма на имейл. С ним мы ходили в дорогой ресторан, в одну роскошную кофейню и даже ездили в Лувр. Однако, месье Дюпейрон был мне явно не по зубам. Я была просто молодой женщиной из интеллигентной семьи, пусть и с некоторыми хорошими манерами. Он же – настоящим представителем La creme de la creme, то есть членом самой богатой и аристократической прослойки французского общества. На фоне его сияющей породистой избранности я была чумазой замухрышкой с крестьянского двора. Так что наш красиво отчаливший от берега романтический корабль рано или поздно разбился бы вдребезги о разницу в социальных статусах. По возвращении из Франции мы еще пару раз обменялись электронными письмами, но на этом обоюдный запал испарился.

В Париже я случайно познакомилась с иранским художником, его очаровательной сестрой и их маленькой собачонкой Чоко. С этими симпатичными ребятами мы много гуляли и подолгу сидели в скрытых от глаз туристов кофейнях. Надо отметить, что в отличие от французской публики мои приятели излучали феноменальное тепло и искренний интерес. Я коротко описала им идиотский сюжет своей поездки и, в двух словах, предшествующую ей душещипательную историю с итальянским архитектором.

“Наверное, я слишком сложная, поэтому у меня в жизни все наперекосяк,” – грустно добавила я, особо не надеясь на комментарии случайных знакомых.

Как вдруг красивый иранский художник посмотрел на меня пристально и произнес: “ Ты красивая, умная и тонко чувствующая, ты не должна быть простой. Иначе, в чем соль? “ Он так сердечно при этом мне улыбнулся своими сияющими черными глазами, что я будто вспомнила хорошо забытую истину про саму себя.

С тех пор, когда кто-то мне говорит, что я слишком сложная, я вспоминаю тот лучистый взгляд и отвечаю с достоинством: “ Я и не должна быть простой. Иначе было бы неинтересно.”

С того визита в Париж прошло шесть долгих лет прежде, чем мне представился шанс снова побывать во Франции. Тем летом я почти закончила курс в Люблянском университете и решилась ответить согласием на предложение виртуального французского кавалера.

Его звали Тьерри, он безупречно говорил на английском и красиво читал мне по скайпу стихи. Во французах что-то определенно есть, подумала я, отправляясь на свидание с Тьерри в Лион. До него и того аристократа в Париже воочию французских парней я встречала только раз, и то в подростковом возрасте.

В пятнадцать лет я поехала учить английский язык в Лондон и меня здорово смешили тогда французы из нашей интернациональной группы. Они были какими-то женоподобными, с прилизанными длинными кудряшками и бабскими кулончиками на тонких шеях. Так что для невинных обжималок в лондонских подворотнях мы с подружками выбирали сокурсников других национальностей. На тридцать пятом году жизни я реабилитировала это мужское изящество в своих глазах и пришла к выводу, что мне французский шарм в мужчинах точно по вкусу.

В Лионе стояла невыносимая жара, что в сочетании с ароматами арабских забегаловок придавало французскому городу почти ориентальный колорит. Тьерри обнял меня при встрече, и я отметила для себя, что он рыхловат. Мой новый знакомый не был толстым или оплывшим, но все его черты сливались в нетипичной для мужчин мягкотелости. Мы провели вечер на прохладной веранде ресторана на крыше с видом на Лион, и в целом все было более, чем достойно.

Тьерри жил в одной из просторных квартир старинного особняка в самом центре Лиона. Его красивые апартаменты украшал миниатюрный балкон с великолепным видом и внушительная библиотека. Его жилье, профессия инженера и даже скромный, но стильный автомобиль, – все это было Тьерри к лицу. Он остроумно шутил, элегантно сервировал сыр под вино и казался вполне симпатичным сорокалетним мужчиной, с которым здорово было бы закрутить французский роман. Если бы не одно но.

Об этом я расскажу чуть позднее. Мне хотелось бы немного разбавить эту историю впечатлениями о легендарном французском шарме.

В один из знойных лионских вечеров мы с Тьерри попали на концерт живого джаза в маленькое французское кафе. Музыка была великолепной, но больше всего меня впечатлило прикосновение к настоящей Франции.

В тот вечер я не могла оторвать глаз от троицы, сидящих напротив молодых французов. Два часа на моих глазах двое красивых парней и одна умопомрачительная девушка просто слушали музыку, беседовали друг с другом, ели сыр и пили вино. Казалось бы, ничего сверхъестественного.

Однако, все, что они делали, каждый жест участников этой элегантной посиделки был полон такого неподдельного изящества, который невозможно освоить, если ты не француз. За пару часов они выпили всего одну бутылку вина, смакуя каждый его глоток так, будто он был последним в их жизни. В их манере есть сыр, касаться друг друга и даже шутить было столько невесомой легкости, что, глядя на них, я заряжалась этой игривостью и шармом даже на расстоянии. Черт побери, французы знают наверняка, что такое подлинное наслаждение моментом и в этом их легендарный национальный талант.

Еще в этом кафе была одна Мадам. Я не могу назвать ее просто женщиной, потому что среди сотен красивых жительниц Франции она, безусловно, была истинной фам фаталь. Не знаю, как ее звали и была ли она рождена во Франции, но в ее облике, манере говорить, смеяться и даже поправлять свои белокурые волосы было столько манкости, что даже у меня при виде нее приятно кружилась голова. Понятия не имею из чего сотканы такие женщины, но встретив однажды одну из них, ты точно запомнишь на всю оставшуюся жизнь прикосновение ее обволакивающего личного шарма.

Тьерри красиво ухаживал за мной днем, водил на джазовые концерты и изысканно восхищался моим стилем и цветом красивого рта, накрашенного “бесстыжим красным” специально для него. Однако, когда наступала ночь, он целовал мои красные губы по-братски, без пылкого энтузиазма и поначалу я принимала это за благородную игру.

Очаровательный Тьерри, увы, был импотентом. Причем, в его половом бессилии крылась настоящая мистика. Одной из знойных ночей в Лионе я увидела про это незабываемый сон. Во том сне в постели Тьерри я увидела юную девушку с каштановыми волосами. Она была обнаженной и враждебно смотрела на меня.

Я задала вопрос: “Кто ты и чего от меня хочешь?”.

Она ответила: "Я жду, когда ты уйдешь."

Не лишним будет упомянуть, что я вижу вещие сны с самого детства. Но в этот раз после пробуждения мне было не по себе.

На следующую ночь юная мадемуазель снова во сне настойчиво выгоняла меня из постели Тьерри. Днем мы с ним много гуляли по белоснежным бульварам набережной реки Соны и, как только представился подходящий момент, я задала спутнику неудобный вопрос.

"Кем тебе приходится молодая девушка с каштановыми волосами? На вид ей не больше двадцати.” Я была уверена, что застала его врасплох. Однако, Тьерри даже не удивился.

"Эту девушку звали Вивьен. Она погибла двадцать лет назад в автомобильной катастрофе."

Меня пробил ледяной озноб. До поездки в Лион я, конечно, видела необычные сны, но мертвые ко мне еще ни разу в них не приходили.

История Тьерри и Вивьен была красивой и непорочной сказкой, которую можно пережить только в возрасте восемнадцати лет. Это позже люди теряют крылья, веру в любовь и хоронят лучшие качества души под грузом забот и взрослых обязательств. Я видела его фото тех лет. Тьерри был точеным как кипарис, с одухотворенным лицом и тонкими запястьями. Девушка из моего сна тоже обладала незаурядной внешностью и неповторимой грацией. Словом, эти двое с присущей юности пылкостью были влюблены и пообещали хранить верность друг другу до конца своих дней. Вивьен сдержала слово.

Жестокий конец этой сказки поделил жизнь Тьерри на до и после. С тех пор он будто извиняется, что живет вместо нее, переживая одно за другим тотальное фиаско в личной жизни. Вроде бы столько лет прошло, он мужчина из плоти и крови, пьет вино, ест сыр, слушает джаз и хочет любви. Но что-то мистическое и непостижимое не позволяет ему нарушить данную однажды клятву.

“Не говори ничего… Я знаю, любовник из меня никудышный,” – смиряясь с провалом, печально говорит мой француз, честно признаваясь, что этим заканчиваются все его попытки сексуального сближения с женщинами. Его тело просто отказывалось вступать в интимный контакт, и никакие пилюли, гипноз и даже заговоры были не в состоянии этого исправить. Пытаясь хоть как-то договориться с судьбой, Тьерри однажды даже женился. На барышне, для которой секс не был важен. По крайней мере, она сама его в этом уверяла.

Однако, на платонической любви пара долго не протянула, и одухотворенный союз быстро распался за неимением мотивации с обеих сторон. Словом, прекрасно осознавая, каким будет финал, Тьерри с каждой новой женщиной робко надеялся на маленькое чудо. Но его не случалось.

Мне было жаль его жизни, лишенной радости плотских утех и важной для любого мужчины половой состоятельности, но в глубине души я восхищалась им. Никогда прежде я не встречала мужчину, способного, осознанно или нет, на протяжении двух десятилетий быть верным однажды данному слову.

Эта история, полная мистики и физиологической безнадеги, произвела на меня глубокое впечатление. Однако, все это было чересчур для меня. Прощаясь с душевным другом и Лионом навсегда, я поймала себя на мысли, что французы, все же, запредельно чувствительны.

Что до моих более глубоких осознаний относительно мужчин, то Тьерри не сильно выбивался из привычного мне контекста. Когда мы с ним встретились, мне было тридцать шесть лет. До этого момента всех мужчин в моей жизни отличал какой-нибудь явный дефект. Они были либо пьяницами, дебоширами, отчаянными бабниками, явными или неявными психопатами. Либо инфантильными няшками и импотентами. Добраться до спасительной золотой середины, где меня бы ждал уравновешенный, гармоничный и здоровый человек, мне никак не удавалось.