Меня никогда не тянуло в Америку. Ни в моем дефицитном абсолютно на все детстве, когда большинство сверстников распирало от восторга при виде культовых американских "варенок" и жвачек "Love is…", ни в сознательной юности, большую часть которой все мои столичные подружки хотели переехать жить на Манхэттен.

Две из них позже все-таки уехали. Первой удалось перебраться красавице Маше, которая, кстати, в Москве значилась сначала самой любимой девушкой в большом модельном гареме одного известного олигарха, а позже – любимой женщиной одного известного и харизматичного политика. Он прилежно оплачивал Маше все счета, регулярно возил в Ниццу и Куршавель, приводил с ней уикэнды в депутатской квартире с видом на Кремль и, с её слов, был любителем футфетиша. По своему опыту жизни в развратной столице нашей родины, скажу, что футфетиш на фоне разношерстных предпочтений изощренной московской публики выглядел безобидным детским капризом. К тому же, Машкин любимый политик был красив, бесподобно умен, имел солидный вес в политических кругах и накачанный пресс, так что маленькая пикантная деталь про страсть к женским ступням никоим образом не умаляла его магнетической привлекательности.

Маша, кстати, тоже была далеко не дурой. Она свободно говорила на кембриджском английском, здорово разбиралась в моде и обладала фантастической волей. Всё это помогло ей поступить на фэшн-направление в престижный нью-йоркский университет и играючи раздобыть полную сумму на оплату обучения.

Мне казалось, что там в Нью-Йорке, Маша с присущей ей легкостью стряхнет с себя фейковую московскую мишуру и станет, например, хозяйкой классного модного бренда. Но она выбрала другой вариант и через год после старта учебы вышла замуж за обходительного американского миллиардера. Ему было шестьдесят пять, со стороны он казался душкой и, по заверениям самой Маши, просто боготворил её, но мне почему-то было немного жаль ее свободы, ее сияющей молодости и ее верности самой себе, ведь было очевидно, что полюбить всем сердцем этого миловидного дедушку она не могла. Впрочем, я ее не осуждала.

“У нас есть знакомый, Миша, классный парень! Он сейчас одинок, знаешь, я ему показала твое фото, он в восторге. Поговори с ним в скайпе, честное слово, он – золотой человек,” – сказала мне как-то Маша по телефону.

“Почему бы и нет", – подумала я, – “Хуже-то не будет”. В данном случае я ничем не рисковала. По отрывкам Машиных рассказов в моей голове собирался образ благородного и, главное, бескорыстного мужчины, которые, как известно, нигде в мире на дороге не валяются.

“А ты еще лучше, чем я себе представлял”, – слащаво улыбнулся в экран монитора новоявленный кавалер из Нью-Йорка. Неприятным в этом мужчине казалось всё без исключения.

Во-первых, он был необъятным. Замечу, что я ничего не имею против приятных полных людей. Однако, его манера говорить, отталкивающая наружность, а также привычка похабно шутить с первых минут общения произвели на меня тошнотворное впечатление. Я могла бы сослаться на резкую головную боль или неожиданный пожар в кладовке, но мне было любопытно понять, в каком конкретно месте этот человек был золотым или имел хотя бы отдаленный намек на драгоценное содержимое личности.

Итак, в ходе часовой беседы выяснилось, что все бывшие супруги и спутницы Михаила были из ряда вон плохи.

Первая жена, питерская путана умопомрачительной красоты, которую он подобрал на Невском проспекте и заботливо перевез в США, благородного жеста, увы, не оценила и ушла от него. Вторая супруга-немка отличалась неуемной страстью к шоппингу и пила по бутылке “Шардоне” в день. Я мгновенно примерила на себя жизнь дэй-бай-дэй в обществе Мишани и, признаться, мне тоже сразу захотелось откупорить вина. А вот третья… и вдруг подруга номер три сама возникает в экране монитора рядом с Михаилом и весело сообщает, что готова передать благоверного в хорошие руки.

От удивления я чуть было не провалилась под стол. Мне еще никогда никто не передавал своего мужика, ни лично, ни по скайпу с таким неподдельным азартом. Высоких баллов в рейтинге Михаилу это, очевидно, не прибавляло. Беззаботная девица в экране была на тысячу лет моложе Мишани и, как выяснилось, имела привычку бродить по ночных клубам Нью-Йорка ночи напролет. А он искал себе не накрашенную скромницу без вредных привычек.

В завершение мучительного онлайн-свидания Михаил предложил мне встретиться в Питере, разумеется, за его счет и заботливо предупредил, что начнёт приставать сразу. Единственной его положительной чертой, которую мне удалось обнаружить в ходе беседы, была сермяжная честность относительно собственных мотивов. Кажется, я до сих пор вздрагиваю, вспоминая его самодовольную прощальную улыбку.

Мой новый виртуальный американский знакомый был совсем не такой, как Михаил. Вот он на картинке на фоне океана: высок, загорел, подтянут и весел. А вот, на другой – с хорошеньким мальчиком в датском леголенде. Как выяснилось, сын. Приятный мужчина с красивым именем Лео не был коренным американцем и походил внешне на представителей сразу всех национальностей, отличающихся темными волосами, жарким сливовым взглядом и выдающимся римским носом.

Вот он кричит знакомой на улице “Чао, белла”! – и мгновенно становится итальянцем. Толково говорит про продажи и финансы, ну чем не еврейский сейлсмен? А вот он играет на испанской гитаре по скайпу и это ему тоже к лицу. Сам Лео на вопрос о происхождении отвечал уклончиво, предпочитая на публике говорить, что в его генеалогическом древе, как на интернациональной ярмарке, смешалось много удивительных кровей.

Лео был очень приятным собеседником, много смеялся и, казалось, ничего не скрывал. Пару лет назад он развелся с американской супругой, имел девятилетнего сына с веснушчатым лицом и хулиганским именем Сойер, а ещё – серьезное намерение создать семью. Он как-то играючи меня убедил сделать визу в Америку и предупредительно оплатил все расходы, включая перелёт.

Но меня что-то останавливало. Несмотря на то, что Лео был любезен, заботлив и производил впечатление надежного человека, меня терзало смутное предчувствие какой-то неясной беды. Причем, чем больше я сомневалась, лететь или нет – тем сильнее ощущала критический голос собственной интуиции.

Чем больше я сомневалась, тем чаще мне звонили его русскоговорящие приятельницы из Калифорнии, наперебой твердившие, что Лео – самый достойный чувак на земле.

“Может быть и так, – подумала я, – но за океан я к незнакомцу не поеду”. Я чувствовала себя так, будто мне перекрыли кислород. От его напора я физически начала задыхаться. Его бесконечные звонки, агитация друзей, дикая скорость развития событий и отчаянная жажда встречи начинала пугать. Я взяла паузу на две недели и затем предложила ему нейтральный вариант-свидание в Европе. По крайней мере оттуда в случае непредвиденной полной жопы я смогу легко улететь сама.

Мы встретились в аэропорту Барселоны, куда мой напористый американский друг неясной национальности прибыл вместе с веснушчатым Сойером. Отец и сын собирались провести каникулы на побережье Средиземного моря в компании остальных членов большой семьи.

Новый знакомый стоял в полуметре от меня в белоснежном костюме из льна и элегантной парусиновой шляпе. Меня даже жаром обдало, насколько Лео показался мне неотразимым. Смеющиеся черные глаза, безупречная осанка, походка и красивый грубоватый смех излучали настоящий магнетизм. Мне даже на мгновение показалось, что он меня загипнотизировал. Что стояло за этой ненормальной эйфорией мне предстояло выяснить чуть позднее, а пока я наслаждалась всплеском гормонов. Лео ликовал.

“Ты такая красивая и далеко не глупа. Почему ты не уверена в себе?” – спросил Лео за бокалом шампанского на вечерней террасе отеля в центре Барселоны. Хороший вопрос. Чувство уверенности мне вообще незнакомо, оно мне чуждо. Много раз в жизни мне удавалось прикрывать эту брешь напускной смелостью, привычкой колко шутить или показной сексуальностью. Каждый раз, когда я встречала уверенную в себе женщину, наделенную глубоким уважением к самой себе, мне казалось, что я встретилась с настоящей богиней во плоти, до того мне эта сияющая любовь к себе казалась невозможной.

Так что ответ на вопрос моего американского ухажера звучал просто. Я не уверена в себе, потому что никогда не чувствовала ничего помимо неполноценности. Но меня взволновал не сам вопрос, а тот факт, что Лео в первый же вечер пытался разобрать меня на косточки с холодной отрешенностью профессионального хирурга.

Обычно мужчина, особенно на первом свидании, наслаждается общением и самой женщиной, если она ему по душе, как минимум проявляя при этом живой интерес. Но этот интерес бережный. Лео же изучал меня с холодной головой и хитроватым прищуром, от которого мне становилось жутковато.

На следующий день мы отправились в курортный Салу, куда заблаговременно прибыли два брата моего кавалера со своими семьями. Предвкушая приятную встречу с незнакомцами, я ожидала увидеть компанию интересных и элегантных людей, разбавленную симпатичной и воспитанной детворой. Каково же было мое удивление, когда на пляже передо мной предстала во всей красе аутентичная арабская тусовка.

Старший брат Лео был немногословен, рыхловат и беспрерывно почесывал содержимое своих красных труселей. Младший же, невзирая на присутствие рядом супруги-француженки, вожделенно пялился на молодых женщин. Трое из пяти присутствующих в компании детей страдала явным ожирением. Они все время ругались между собой и без остановки что-то жевали. Как выяснилось, настоящей родиной моего нового друга, вопреки его красивым историям про Израиль и Рим, был Алжир.

"Иди, поговори с женщинами," – сходу распорядился мой недавний джентльмен, внезапно превратившийся в дремучего араба с железобетонной доминантой в голосе.

Несмотря на долгую жизнь в Европе и Америке в этой группе арабов явно доминировал мусульманский менталитет. На фоне смуглых братьев и группы тучных детей мы с курносым Сойером и мадам Дельфин сильно выбивались из ориентального контекста, и, если француженка и сын моего ухажера, полагаю, к этому давно уже привыкли, меня сам факт намеренного вранья напрягал.

“Почему ты не сказал, что ты араб?” – прямо спросила я. Я не имею ничего против арабов какого угодно территориального происхождения, меня задевало, что Лео намеренно мне соврал. В ответ на мой вопрос он обвинил меня в национализме. Он так долго упрашивал меня согласиться на встречу, что, как только я, наконец, прилетела – ему мгновенно стало плевать на то, что я чувствую.

Как большинство сладкоречивых людей с Востока, мой новый ухажер был гипнотически привлекательным и чарующе мягким, но только если этого требовал момент или, скажем, какая-то конкретная цель. В остальное время Лео предпочитал быть вечно недовольным, чрезмерно контролирующим, скупым на слова и поступки и безгранично уверенным в своей правоте. Из обаятельного болтуна, с которым я два месяца общалась в скайпе, в реальности он превратился в гневного деспота, требующего бесконечной благодарности и рабского повиновения. И, если со мной он эти трюки пробовал впроброс, то главным объектом психологических атак был его чудесный сын Сойер.

Девятилетний американец был без преувеличения клевым парнишкой: добрым, начитанным и очень симпатичным, но ему не позволялось абсолютно ничего. Свой пытливый ум и нормальные детские "хотелки" мальчик научился прятать от нападок черствого отца и, на всякий случай, не выражать вообще никаких чувств, кроме раболепного обожания. Какую еду выбирать, какие эмоции испытывать и чего желать – абсолютно все за сына решал властный Лео. Большую часть своих каникул Сойер проводил, пытаясь на разный манер угодить своему отцу, а тот без устали вдалбливал в сознание сына, как сильно мальчишка ему обязан.

Я смотрела на Сойера и видела в нем себя. Я тоже росла, как теперь принято говорить, в семье с нарушенным психологическим климатом. Мой отец был харизматичен и очень умен, но в течение своей короткой жизни он сильно пил и на моих глазах почти каждую ночь упражнялся в унижении моей матери. Лео своего мальчика не лупил и не заорал на него в моем присутствии ни разу. Однако, он относился к категории “испепеляющих взглядом” и ловко орудовал целым спектром манипуляций, оставляющих на психике ребенка грубые шрамы.

Я лично была свидетелем того, как отец то и дело погружал собственное дитя в бездну чувства вины и, по-моему, получал от этого извращенное удовольствие. Смотреть на это было невыносимо. Я сочувствовала Сойеру.

Почти каждый вечер короткого испанского отпуска проходил в стиле тусовки в арабском квартале. Арабы хором высыпали на набережную и ели мороженое. Мужчины сбивались в стаю. Женщинам же предлагалось обменяться впечатлениями от проведенного дня исключительно в женском кругу. Надо признаться, что непродолжительное общение с женами арабов подарило мне много новых аргументов в пользу тотальной несовместимости европейских женщин и ортодоксально настроенных мусульманских кавалеров.

Полагаю, что эта теория верна не для всех и, возможно, семейной идиллией наслаждается немало смешанных этнических пар. Однако, лично мне в рассказах мусульманских жён плюсов таких тандемов явно не хватило.

Жена старшего брата Жасмин была матерью пятерых детей и однажды, устав от круглосуточного материнства и приготовления жирной еды в промышленных масштабах, решила освоить профессию медсестры.

" Делай, что хочешь, – безразлично сказал ее муж (тот самый, в объёмных красных труселях), – я помогать тебе по дому и с детьми не буду." Классная реакция партнера, согласитесь?

Или другой пример, мадам Дельфин и ее похотливый мусульманский мужичок. С момента женитьбы, против которой, кстати, против была французская родня мадемуазель, Дельфин не провела ни одного уикэнда или праздника в компании мужа. По сложившейся мусульманской традиции он предпочитал обществу своей благоверной группу других мусульманских мужчин, с которыми слонялся по городу днями и ночами напролет. За десять лет брака у Дельфин с арабом не случилось ни одного исключения. Кстати, на страницах обоих братьев в социальных сетях нет ни одного намека на “женатость”. Только фирменный бриолин в волосах и призывно распахнутая на груди рубашка.

"It’s not easy”, – вздыхает Дельфин и провожает красивый закат грустным взглядом. Лично я такое замужество в гробу видала.

Кстати, как там было у Лео с женой – неизвестно. Такие, как он либо молчат о личной жизни, либо рассказывают им одним удобную правду. Однако, доподлинно известно, что американская супруга моего шикарного ухажера выдержала в этом статусе семь лет, а потом ушла в длительный запой. Подумать только, целых семь лет! Меня, признаться, хватило на четыре дня, да и то, благодаря чудесной местной сангрии.

Меня часто мутило при виде Лео, но иногда, признаюсь, накрывало волнами какого-то сверхъестественного возбуждения. Этот контраст был явно нездоровым, мне хотелось удалиться от Лео на приличное расстояние.

Дабы обойтись без сцен, я вызвала его на разговор в маленькое кафе с умиротворяющим видом, где с максимальной любезностью постаралась сообщить, что с меня хватит. Я думала, он будет злиться, орать и обвинять меня во всех смертных грехах. Однако, Лео предпочел меня разжалобить. Для правдоподобности раскаяния он даже пустил слезу.

От неожиданности я даже опешила. Передо мной сидел как будто совершенно иной человек. Тонкий, ранимый, кающийся во всем на свете. Будь я пожестче, предложила бы ему салфетку и вышла бы вон. Но его слезы меня растрогали.

"Хочешь, поезжай в Барселону, возьми паузу, я слова не скажу, только не уезжай совсем."

Тогда я еще не знала, что для нарцисса заплакать как два пальца обоссать и они без зазрения совести используют этот прием, как только почувствуют, что теряют власть над эмпатичной аудиторией.

Я осталась по большому счету ради Сойера. С первого взгляда я влюбилась в этого мальчика. В условиях наших коротких испанских каникул мне отчаянно хотелось, пусть ненадолго, оградить маленького американца от его собственного отца. А еще подарить ему несколько мгновений беззаботного детства, за которые он никому ничего не был бы должен.

С моим маленьким джентльменом мы изначально договорились, что во время наших прогулок не будет никаких запретов, приказов и прочих ограничений. Мы до одури катались на всех возможных каруселях в парке аттракционов, играли на всех существующих в детском парке автоматах, до отвала ели мороженое, и, кажется, я постепенно приближалась к своей цели. Мой курносый спутник улыбался до ушей и выглядел счастливым.

" Ты маленький мальчик, Сойер. Ты ни в чем не виноват. Можешь мечтать, хотеть, радоваться или злиться. Если кто-то считает по-другому – бунтуй!"

Мы дурачились вовсю, полушутя-полувсерьез изображая злость, гнев и много других чувств, которые Сойеру запрещено было демонстрировать. В завершение серии терапевтических вечеров мальчишка удивил меня трогательным жестом. Однажды я страшно разозлилась на очередной выпад его придурковатого отца, а Сойер подошел ко мне и потерся головой о мое плечо, как маленький котенок. В этот момент мне стало жалко его до слёз. Я могла подарить ему еще несколько дней, но не могла остаться с ним навсегда. Этот ранимый мальчишка так тронул меня не только потому, что был чудесным. В нём, вероятно, я видела беззащитного ребенка, которым когда-то была сама.

Остаток каникул деспот старался изо всех сил держать себя в руках, и это усилие, как надвигающаяся грозовой шторм, создавало вокруг него еще большее напряжение. Никаких познавательных поездок, концертов или увлекательных турне. Когда арабы не ели и не купались в море, они спали. Такой вот захватывающий лайфстайл. Я уезжала на концерты и различные представления вдвоем с маленьким американцем или одна. Арабы тем временем разбавляли ленивые часы не особо содержательными беседами и строго следили за тем, чтобы еда была “халяль”.

Хоть убей не пойму, какой смысл в этом набожном воздержании от свинины, если этот “халяль” на моих глазах религиозный Лео мог залить целой бутылкой запрещенного Кораном шампанского в одно, я извиняюсь, рыло? Наверное, тысячу раз в жизни я была свидетелем того, как крайне религиозные на словах мусульмане самовольно раздвигали границы дозволенного, в зависимости от собственных сиюминутных "хотелок". Причем делали это с такой миной, как будто их благословил сам Аллах.

Вот здесь я воображаю страшные упреки в свой адрес в национализме. Однако, хочу подчеркнуть, я ничего не имею против ислама. Я против двуличия, ханжества и явного чувства превосходства, продиктованного, как правило, недалеким умом и необузданным фанатизмом. Это, кстати, касается любой религии, но на моем опыте преимущественно было связано с ханжеским поведением мусульман.

К финалу испанских каникул я была так дезориентирована от интенсивной раскачки на эмоциональных качелях, что внезапно уступила Лео и не заметила, как мы оказались в одной постели. Он то отчаянно нравился мне, то был противен до тошноты. Возможно, где-то глубоко внутри меня таилась робкая надежда на фантастическую совместимость в сексе.

Однако, внезапная близость между нами длилась две минуты и стала самой жалкой постельной сценой в моем интимном багаже. Я никогда не описываю деталей, но в этот раз, пожалуй, стоит обратить внимание на подробности. В физическом плане Лео был, мягко говоря, кощунственно обделен природой. Причем, его дерганное деспотичное нутро исключало любую возможность проявления простого и внятного тепла между мужчиной и женщиной, способного нивелировать любой физиологический дефицит. В повседневной жизни Лео был невыносим. Постель с ним окончательно хоронила любые возможные перспективы.

На прощание Лео покровительственно сообщил мне, что готов жениться и оплатить курс по маркетингу в американском колледже. Когда он всё это говорил, раздуваясь от собственной важности, я сияла блаженной улыбкой только потому, что знала: через полчаса я останусь в Барселоне одна. Прилежно отсидев положенное на фальшивом прощании с моим несостоявшимся американским женихом, я буквально упорхнула на крыльях свободы на концерт фламенко. Если бы не рыжий Сойер и тот концерт в Барселоне, у меня вообще не осталось бы счастливых воспоминаний об Испании.

Представление было организовано в просторном зале одного из старинных замков и началось весьма неожиданно. Под бодрую музыку здесь танцевали нарядные лошади. Они всё ходили и ходили по кругу и по команде поднимали свои мускулистые ноги. Кони были красивые и музыка тоже, но все это напоминало военный парад, а не искусство. Смотрю на это всё и недоумеваю, причем тут кони? Зря, наверное, я пришла на этот концерт. Как вдруг в зале погас свет и в интимном полумраке на небольшую сцену ступила маленькая ножка самой искусной танцовщицы фламенко на земле. За полчаса представления эта крохотная синьора буквально душу вынула из всех сидящих в зале.

Она была не молода, не особенно красива, с большой “уставшей” грудью и глубокой печалью в бездонных глазах. Однако, когда эта маленькая женщина начинала двигаться, всё вокруг, казалось, замирало от молчаливого восторга. Никогда прежде до этого концерта я не знала, что одним взмахом кисти или поворотом ступни можно рассказать историю, которая способна проникнуть в глубину сердца. Мы все сидели там, как завороженные, и смотрели, как поворотом крутого бедра, взмахом веера эта bailadora делится с нами роскошью пережитой однажды страсти. За несколько минут на сцене она рассказала нам историю своей жгучей любви с такой феноменальной правдивостью, что на последних аккордах испанской гитары я искренне сожалела, что не закрутила умопомрачительного романа с испанцем.

По прибытии домой я попыталась найти для расставания с Лео какой-нибудь убедительный предлог. Не могла же я ему написать, что он тиран с крошечным пенисом. К счастью, поиск аргумента не составил труда. Зайдя на сайт знакомств, я случайно наткнулась на его новую анкету с другим именем, возрастом и городом проживания. Старый профиль он в доказательство своих серьезных намерений ко мне давно удалил. Что, впрочем, не помешало ему вести параллельный кастинг на роль супруги за моей спиной. Я выслала Лео имейл со ссылкой на досадную находку, поблагодарила за всё и вежливо попросила больше меня не беспокоить.

Следующие три недели моей жизни превратились в настоящий кошмар. Отвергнутый жених уговаривал, оскорблял, угрожал, давил на жалость и звонил мне в среднем по пятьсот раз на дню. Когда до него все-таки дошло, что разрыв неминуем, он вывалил на меня три тонны самых паскудных из всех существующих в природе слов и пригрозил мне ФБР на случай, если я решусь все-таки явиться по оплаченной им визе в Америку.

Я слушала это в оцепенении и не могла поверить, что при первой встрече в аэропорту Барселоны меня накрыло такой мощной волной обожания. И накрывало, признаться, еще не раз в течение наших испанских каникул вопреки всякой логике. Иногда в пылу злости он казался мне опасным человеком, что придавало ему в моих глазах мистического шарма и ошеломляющей сексуальной привлекательности. Словом, я хотела Лео в те моменты, когда он демонстрировал потенциальную угрозу. Мы, очевидно, оба были больны.