Он вышел мне навстречу, одетый так, будто собирался на пешую прогулку в горах. С ног до головы в невзрачном оливковом, с неказистым рюкзачком за спиной. Я говорила вам что, если вы увидите человека в походном виде в аэропорту в любой точке земного шара, можете не сомневаться – это немец. Альфред был главным по PR в одном крупном банке в Германии, но выглядел он в день нашей встречи так, будто собрался в лес по грибы.

Однако, мое внимание привлек не его нелепый наряд. Я смотрела на его миловидное интеллигентное лицо и просто поражалась, как сильно он похож на мультяшного Сквидварда. Для непосвященных, это персонаж американского мультфильма о Губке Бобе, отличающийся бесконечным занудством и соответствующим угрюмым выражением лица. У Альфреда было такое лицо, как будто все вокруг воняло и ему ничего не оставалось, как воротить нос.

Позже автор одной хорошей книжки описала такой мужской фейс точным словом “мудянка.”

“Если вы встретите мужчину с “мудянкой” на лице, – предупреждала женщин писательница, – сразу прекращайте общение. Человек с таким лицом ничего хорошего в вашу жизнь не принесет.“

Жаль, что я прочла эту книгу многим позже той встречи в аэропорту Кишинева.

На первое свидание мы оба прилетели после двух месяцев активного контакта в сети. Он сам мне написал на сайте знакомств, и после первой видеосессии я прямо унеслась на ладье своих девичьих грез в объятия немецкого жениха.

Меня восхищал его острый ум, его хлесткий юмор, его мужская статность и нетипичная для немцев спонтанность. “Ну, наконец-то, достойный улов” – подумала я тогда. не подозревая, кого в этот раз принесли мне сети. Глядя на фото Альфреда, меня благословила даже моя мама. “Он тебе подходит,” – сообщила она, возможно, впервые в жизни искренне одобряя выдвинутого мной иностранного кандидата.

В общем, довольно быстро мы с немцем договорились встретиться на нейтральной территории.

Это был мой первый визит в Молдавию, с детства знакомую мне вкусом спелых яблок и задорной игрой на баяне. Когда я была маленькой, мне все время хотелось плясать, причем, исключительно на публике. Как только в нашей квартире появлялся гость, неважно, на званый ужин или для прочистки труб, я бросалась в комнату, стихийно наряжалась и выходила в прихожую как на настоящую сцену.

К счастью, моя мама часто собирала гостей и часто приглашала знакомого дядьку Санду с баяном. Этот могучий и веселый молдаванин все время смеялся и красиво пел под баян, давая мне шикарную возможность выступать у него в подтанцовке.

“У этой девчонки настоящий талант!” – каждый раз в финале программы говорил дядя Санду, за что я обожала его и заодно в его лице всю далекую и неведомую мне Молдавию.

Еще одно приятное прикосновение к культуре этой страны случилось, когда мне было тридцать. Тогда мы случайно попали на закрытый концерт в узком кругу друзей одного тюменского олигарха. Тем теплым летним вечером на сцене выступал джаз-бэнд из Мюнхена, но немецким в этом коллективе было только название. Группа собралась из ребят разных национальностей, меня привлек один черноволосый паренек. Этот гений, умел играть, казалось, на всех инструментах, существующих на земле.

Молодой композитор был родом из Молдавии и по причине своих выдающихся музыкальных талантов был принят в консерваторию Мюнхена без экзаменов на бюджет. Тем летом мюнхенский джаз-бэнд приезжал в Тюмень несколько раз. В июне я провела с композитором три восхитительных летних ночи. В июле еще четыре. И в конце сезона еще семь. Для меня лето того года было похоже на один растянутый во времени гастрольный тур. Он исполнял для меня музыку всех народов мира и целовал так, как будто я была богиней во плоти.

Когда мы первый раз встретились, в этом угловатом черноглазом мальчишке было мало мужественности. Однако, прощалась я с уверенным в себе молодым мужчиной, который, казалось, стал выше, сильнее и в этой связи существенно окреп.

“Елена, я не знаю, что ты сделала. Но люди оборачиваются мне вслед,” – написал он мне, и я улыбнулась всем сердцем. Он посвятил мне композицию, сотканную из летних дождей тех наших долгих ночей. Я обожаю дождь и теперь летом в дождливые дни всегда вспоминаю о нем. Эта музыка до сих пор баюкает мою душу в своих невесомых объятиях.

Я смонтировала для него маленький фильм с глубоким смыслом. В финале ролика я задумчиво сидела в кружевном платье на лавке под большим постером с его красивым молдавским лицом. Я просто хотела поблагодарить его за безграничную нежность, и эта моя благодарность наполнила его магнетической привлекательностью для окружающих людей. Словом, в течении моей короткой жизни Молдавия несколько раз тепло обняла меня руками своих сыновей.

На деле столица самой музыкальной страны удивила меня своим провинциальным уютом. Пожалуй, только в Кишиневе гостей отеля в самом центре города будят истошные крики петухов, в самый разгар уик-энда на центральных улицах непривычно пусто, а культурные объекты, которыми когда-то гордилась вся страна, выглядят настоящими развалинами.

В моих мечтах Молдавия была страной счастливых и красивых людей. В реальности же Кишинев оказался городом усталых пенсионеров. В церквях, на улицах и в городском транспорте за два дня я не встретила ни одного человека моложе шестидесяти лет. Таксисты говорят, что молодое поколение без сожаления покидает родину, выезжая за европейским паспортом в соседнюю Румынию. Возможно, поэтому в воздухе Кишинева витает печаль. Молдавия показалась мне одинокой матерью, тоскующей по детям, которым не суждено вернуться.

На фоне печальной молдавской публики мой новый знакомый Альфред был весел и бодр. Очевидно, он предвкушал прекрасный уик-энд с отменной едой, вином и, чего уж тут греха таить, плотскими утехами.

Немец удачно шутил, старался ухаживать за дамой и не жалел денег на самое дорогое вино, которое, наверное, здесь покупали раз в году по большим праздникам. Для поддержания имиджа образованных людей мы ходили в пустующие музеи, а потом с легким сердцем ездили на местные винодельни и в атмосферные бары-погреба, рассыпанные в закоулках центральной площади.

К ночи мы едва держались на ногах от усталости, но, между нами, бесспорно, была химия, которая сообщала контакту необычайную легкость и азарт. К тому же, я ведь еще до поездки в Молдавию придумала себе, что Альфред – мужчина моей мечты, так что молдавское вино только подогревало во мне предвкушение долгожданной удачи.

На этот раз обошлось без дополнительных реверансов. Мы оказались в одной постели в первую же ночь. Не потому, что оба были слегка пьяны, а потому что мне это показалось естественным.

Альфред был высоким статным мужчиной, умел расположить к себе и в постели в ту ночь, несмотря на приличное количество выпитого, был на высоте. Он занимался любовью с некоторой брутальностью, но в процессе это ни разу не перешло в неуважение или грубость.

“Говорила же, он мне подходит”, – мельком подумала я за пару секунд перед надвигающимся финалом. К моему удивлению, оргазм вызывал у Альфреда звериный рев ошеломляющей амплитуды и настоящие конвульсии. Такого шоу я не видела еще ни разу. Со стороны это выглядело настолько комично, что я едва сдержалась, чтобы не расхохотаться в голос. Оставшись довольными каждый сам собой и друг другом, мы решили встретиться еще.

Мой щедрый немецкий любовник пригласил меня вместе встретить Новый год во Французские Альпы. Я была на седьмом небе.

В ночь перед долгожданным путешествием мне приснился кошмар. Во сне я обмочилась в постели и невыносимо страдала от стыда и вины, знакомых мне с детства. К слову, только человек, страдавший энурезом, может понять, что чувствует ребенок, в очередной раз невольно обмочившийся в постель. Я писалась в кровать до двенадцати лет и никакие пилюли, травки и даже заговоры не давали стойких эффектов. По этой причине я не ездила на море в лагеря, не оставалась на ночь у подруг и умирала от жажды по вечерам, стараясь хоть как-то предотвратить еще одно мучительное пробуждение в мокрой постели. Белье моя мама молча сворачивала в ком и уносила стирать, а я страдала от невыносимого чувства вины и беспомощности. В общем, энурез прошел, а травма осталась.

Я долго думала, почему сон с таким сюжетом приснился мне в ночь перед поездкой на МонБлан? В этом сне незнакомый женский голос сообщил мне: “Это не твоя вина. Не в тебе проблема.” Смысл этого вещего сна раскрылся во время совместного путешествия в Курмайор.

В первый же день стало очевидно, что Альфред не такой беззаботный весельчак, каким хотел казаться в Молдавии. Он встретил меня в аэропорту Милана, отвез в Курмайор и полвечера ворчал по причине отсутствия у меня ярко выраженной благодарности. А ведь он проехал ради меня из Германии в Италию! Не будь он таким благородным, он направился бы в альпийскую деревню прямиком, а мне пришлось бы добираться поездом из аэропорта Милана.

Для меня было абсолютно нормальным, что мужчина, которому хорошо знакома эта местность, проявляет элементарную заботу и встречает даму в аэропорту. В общем, смысла этой претензии я вообще не поняла, только инстинктивно вжалась в себя. Я привезла для Альфреда красивые дорогие подарки на Новый год, получив в качестве ответного жеста пару уродчивых тапочек какого-то немецкого бренда, которые он, скорее всего, приобрел наспех, покупая такие же для себя. Ну, не в подарках суть, решила я и попыталась списать шероховатый старт каникул на банальную разницу наших с ним менталитетов.

“Ты уже составила план осмотра достопримечательностей? Имей в виду: я не намерен быть организатором досуга,” – резко заявил мне мой спутник за завтраком.

И откуда, ума не приложу, во вчерашнем бархате его голоса появились такие колючие нотки? Я молча пила кофе, смотрела в окно на потрясающий пейзаж и лихорадочно пыталась понять, что я делаю не так.

Вместо того, чтобы послать его в жопу, накричать или деликатно сообщить, что со мной подобным тоном общаться не стоит, я ушла в себя и на всякий случай старалась не выдавать никакой реакции. Этот механизм с раннего детства работает во мне как швейцарские часы, то есть бесперебойно. Каждый раз, когда мужчина в чем-то обвиняет меня или намекает, что я недостаточно хороша, мне даже в голову не приходит, что он может быть неправ. Я заползаю в свою раковину и мучительно там страдаю.

Так мы и провели вместе семь богатых на критику дней. Практически все, что я делала или не делала, было не так.

“Ты такая спокойная, это даже чересчур,” – говорит мне за ужином мой самодовольный друг, не подозревая, что мое молчание может быть следствием тотального критиканства с его стороны на протяжении всего дня.

“Ты могла бы использовать свободное время для чтения английской литературы, чтобы подтянуть язык,” – продолжает подчеркивать мои несовершенства Альфред, сидящий с книгой в руках у камина. Ему и в голову не приходит, что я, возможно, не испытываю стыда за свой английский и предпочла бы заняться чем-то другим. Словом, чем больше проходило времени, тем сильнее росло напряжение у меня внутри.

Рядом с ним, таким уверенным в своей правоте и несгибаемым, как сталь, я чувствовала себя так, как в детстве по утрам в мокрой постели. Формально я вроде бы не виновата, но в такие моменты я становилась чужой и неприятной сама себе, мне было некомфортно в собственном теле. Это чудовищное ощущение, особенно для женщины. Однако, мысль о том, что Альфред – самодовольный козел, в Курмайоре меня долго почему-то не посещала.

Неизвестно, сколько бы зрел во мне протест, если бы не происшествие накануне Нового года. Днем мы зачем-то поехали в итальянское поместье графа Умберто II на экскурсию. Говорю “зачем-то”, будучи уверенной, что нормального человека идея посетить музей звериных трупов, убитых с особой жестокостью, как правило, не привлекает. Однако, мой кавалер был заядлым охотником и плевать он хотел на все мнения, кроме своего.

Никогда раньше я не видела мертвых животных в таком количестве. Каждый квадратный метр этого замка был буквально напичкан трупами, отчего в воздухе висела тяжелая атмосфера насильственной смерти. Меня чуть не вырвало, я до сих пор вспоминаю этот визит, как страшный сон.

Вечером того же дня мой спутник решил налакаться вина в красивом итальянском ресторане. Сижу нарядная в жемчугах и стараюсь держать фасон за нас обоих. Официант учтиво меняет бутылки, Альфред становится невыносим. К полуночи наступает кульминация и мой пьяный спутник разворачивает политические дебаты.

Дело в том, что в юности Альфред мечтал о карьере в политике, но судьба распорядилась иначе. Однако, пьяная аналитика личностей тех или иных президентов, казалось, занимает его, как ничто другое.

“Американцы выбрали в президенты идиота, которому нравятся русские,” – сообщает Альфред о Дональде Трампе, расчехляя третью бутылку вина словно револьвер для предстоящей дуэли. Заметим, его ничуть не смущает, что весь этот пьяный бред слушала именно россиянка. А, может, в этом и была вся соль?

“А что ты имеешь против русских?” – мгновенно вспыхнув, злобно спрашиваю я. И тут на меня полился водопад ничем не прикрытой русофобии.

“Раз так, – с достоинством парирую я, – отчего же ты в Курмайор не привез трахать бабу какой-нибудь другой национальности?”

Я быстро взяла пальто и пошла в отель, задыхаясь от нахлынувшего на меня гнева. Нет, ну надо же, какой мудак! Пьяная фашистская скотина, на что он рассчитывал, что я буду слушать с раскрытым от восторга ртом, как он поливает мою нацию дерьмом?! Я решила уехать в Милан той же ночью, но он быстро вернулся и принялся меня отговаривать.

“Я знаю, что в дискуссии бываю резок и даже груб. Это мой недостаток. Прости меня за эти неосторожные слова.”

Никакой дискуссии, кстати, не было. Был только он и его бесконечно раздутое эго. Рядом с Альфредом в паре для женщины просто не находилось места.

На следующий день наступил Новый год. Мягким снежным вечером в Альпах люди высыпали на улицу любоваться роскошными салютами. Все кругом наполнилось детской радостью, благоухало новыми надеждами, искрило бенгальскими огнями и хлопушками. Стоя под пушистым снегом, который бывает таким сказочно красивым лишь в новогоднюю ночь, я снова почувствовала себя чужой на празднике жизни.

Позже мы поднялись на МонБлан и были на долгих пеших прогулках в живописных Альпах. Но ни безмолвное великолепие гор, ни сияющее полотно снежных равнин не прикрывали остроты моего внутреннего конфликта. Мне следовало плюнуть ему в самодовольную рожу и уехать той ночью, но я почему-то осталась.

Смотрю на него, прямого как кол, по пути на МонБлан и думаю: “Хоть бы ты, сука, на этом льду навернулся!”

Однако, для того чтобы произнести это вслух, требовалась отвага. Я же в случае токсичного поведения со стороны мужчины частенько выбирала безоговорочную капитуляцию.

Простились мы суховато, что, однако, не помешало ему слать мне скабрезные послания в течение пары недель по возвращении из Курмайора.

“Я хотел бы сейчас взять тебя жестко сзади,” – написал он мне. На что я спросила его в лоб. “В процессе мне называть тебя Фауст?”

Дело в том, что по возвращении с Альп я случайно нашла его новую анкету в сети, где он выбрал себе это новое эффектное имя. Кстати, анкетка была создана сразу же после нашей первой встречи в Молдавии. Боже мой, мужику почти пятьдесят, а поведение как у школьника.

Поняв. что я застукала его, Альфред сконфузился и попытался оправдаться зависимостью от виртуальных знакомств. Я написала ему длинный имейл с детальным перечислением всех моментов его свинского обращения со мной в горах. В ответ он накатал мне длинный извинительный монолог, в котором, однако, отчетливо прослеживалась его фирменная тенденция к критике. И вроде, исходя из послания, все у меня хорошо и с внешностью, и с умом, но вот крышку унитаза я, например, могла бы опускать и не ранить его аристократическую натуру своим вопиющим пренебрежением к этой важной бытовой детали. Короче, с немцем все было предельно ясно. Сказки не будет. Я перестала отвечать ему и вскоре контакт угас.

Через полтора года он снова написал мне. Той зимой я жила в Любляне и училась на стратегического маркетолога. Я почти забыла про него, как вдруг на экране монитора засиял значок нового сообщения.

Мужчина моей неслучившейся мечты полвечера расписывал горечь сожаления от нашего стремительного разрыва и настойчиво приглашал навестить его во Франкфурте. Мне льстили его слова. За окном было холодно, университет закрыт на месяц на каникулы. Так что ничего, казалось бы, не останавливает меня от еще одной попытки. И потом, в Германии я еще ни разу не была, так что Альфреду даже не пришлось меня уговаривать.

“Я так рад снова видеть тебя,” – сообщил мне Альфред, обнимая меня в аэропорту Франкфурта как старый добрый приятель. Я даже на секунду подумала, что он и вправду мог за время разлуки сильно измениться и потеплеть в душе.

В его холостяцкой квартире было много изящества, тонкого вкуса в дизайне и подлинных антикварных вещиц. Однако, этому безупречному интерьеру сильно не хватало души. Настолько все здесь было идеально и безлико, что хотелось все время сидеть у камина и греться теплом спасительного огня.

Альфред бегал по своему дому, растревоженный моим спонтанным передвижением и тщательно следил, чтобы я случайно не задела древний сундук или ненароком не сломала бы чего дорогостоящего из его грандиозной коллекции. Что говорить, вещи немец любил явно больше, чем людей.

За полвека своей насыщенной карьерными взлетами и международными свиданками жизни, звания хозяйки этого дома он не удостоил ни одну женщину. Мы-то с вами догадываемся, почему. Однако, прежде чем я расскажу об очевидном финале провального романа с немцем, хочу немного рассказать о Франкфурте, каким увидела его я.

Динамичный финансовый центр большой страны был вылизан до блеска. В каждом закоулке, в центре и на окраинах, на остановках, вокзалах и в новеньких станциях метро вы не сумели бы найти в этом городе и пылинки, до чего все сияло, как в хорошей больнице. Как чистые блюдца лучились и лица горожан. Местные жители были опрятны, веселы и приветливы. Немцы вокруг все время хохотали, пили пиво и обменивались комплиментами. Несмотря на то, что Франкфурт был крупным промышленным центром, здесь совсем не чувствовалось присущей мегаполисам напряженности и суеты.

Утром воскресного дня жители расслабленного мегаполиса собирались на долгие хлебосольные бранчи. Этот воскресный ритуал походил на национальный праздник беззаботной жизни. Веселая гурьба немцев просиживала за нарядными столами добрую часть дня, ни в чем себе не отказывая. Мне показалось, что во Франкфурте все у всех хорошо. Причем, общее благополучие, казалось, распространялось здесь даже на беженцев.

Во Франкфурте вы не встретите праздно слоняющихся по городским площадям арабов и африканцев, продающих туристам всякую дребедень, как в Милане. Не увидите стихийных рынков фальшивых брендовых сумок, разложенных на грязных простынях, как в Париже. В этом немецком городе все сверкает белоснежными скатертями, пестрит новенькими вывесками и улыбается чужеземными глазами довольных жизнью приезжих работяг. Словом, Франкфурт показался мне нарядной открыткой.

Что до Альфреда, то в течение всего уикэнда он, что есть мочи, старался держать свой скептицизм в узде. Мой друг чинно жевал любимые стейки с кровью в атмосферных местах, много пил, но старался быть душкой. Порции критики старательно сужались до размеров претензий по существу и адресовались в основном официантам. Однако, к концу третьего дня благость в настрое моего друга внезапно улетучилась.

“Я хотел бы, чтобы рядом со мной была женщина, способная разделить момент наслаждения игрой моего любимого чилийского композитора,” – гневно фыркнул он, когда я попыталась предложить послушать Цезарию Эвору вместо заунывной классической арии.

В тот вечер мне хотелось вилять бедрами, целоваться и кружиться в танце. Однако, гнев Альфреда на мой плебейский вкус мгновенно меня отрезвил. Вот так, будучи еще три дня назад ангелом во плоти и мечтой любого мужчины, в одну минуту я снова стала недостаточно хороша.

Вы удивитесь, но даже после этой сцены, которая напомнила мне сотню дискомфортных моментов в Альпах, Альфред всерьез рассчитывал, что будет навещать меня в Любляне. Как друг, как любовник, ну или как кто-то, удобно угнездившийся в нейтральной середине. Как бы не так.

Я закрыла эту дверь навсегда. Через пару лет он снова нарисовался с очередной инициативой, узнал, что я замужем и предложил мне свою искреннюю дружбу.

Я удалила его из скайпа одним движением твердой руки. В тот момент я была уверена, что больше никогда не позволю ни одному мужчине вызвать во мне колючее чувство стыда и ощущение собственной неполноценности. Однако, на безжалостном немце череда моих жестоких мужчин, увы, не закончилась. Как выяснилось позже, Альфреду было суждено выступить на разогреве перед появлением настоящей звезды этого жанра.