Звонит телефон. Утро двадцать четвертого декабря, канун Рождества. Дамиан за фортепиано, исполняет рождественские гимны. Вечером он заменяет заболевшего органиста на рождественской мессе. В трубке голос доктора Морман.

– Морман, – говорит она, – ваша соседка доктор Морман.

– Поздравляю вас с Рождеством. – Я удивлена, что она звонит.

– Долго это будет продолжаться? – спрашивает она.

Я опешила.

– Э-э, Рождество? – уточняю я. – Младенец Христос, так сказать, приходит вечером, когда темнеет, и на елке зажигают свечи, а потом Рождество длится еще два дня, потому что…

– Какофония долго будет продолжаться? – перебивает она.

Я отвечаю:

– Какая какофония?

– «Тихая ночь», «На новогодней елке огоньки горят», «О, веселое Рождество», «Корабль идет загруженный…», – перечисляет она.

– Ах, это, – говорю я, смущаясь. – Это прекрасные старые рождественские песни, и, возможно, не очень хорошо, что их уже шесть недель постоянно крутят в супермаркетах, но… – И вдруг я понимаю, что она на самом деле имеет в виду.

– Долго еще будут терзать рояль? – спрашивает она. – Наступит ли когда-нибудь тишина? Тихая ночь, так сказать.

– Доктор Морман, Дамиан репетирует, – объясняю я. Ему это необходимо, поскольку органист церкви Святого Луки заболел. За него играть рождественскую мессу будет Дамиан, и ему нужно как следует позаниматься, ведь «Откройте шире дверь» круглый год не играют. Да и «…ночь» тоже. Тихая ночь наступит вечером, мы все равно уйдем на мессу.

– Хвала небесам! – восклицает доктор Морман. – Что ж, это объясняет, почему дверь нужно открывать в два часа дня, когда на самом деле следовало бы соблюдать полуденный покой. Ну что ж, – говорит она, эта загадочная соседка, и кладет трубку.

– Поиграй с приглушающей педалью, – прошу я своего мужчину. – Она жалуется.

– О, наша стенательница за стеной, – шутит он, но играет тише и, наверное, поэтому вечером жахает по большому органу в церкви Святого Луки так, что здание содрогается, прихожане замолкают в потрясении и больше не осмеливаются петь «Тихую ночь», потому что думают, что Страшный суд уже здесь.

Вернувшись домой, на коврике мы замечаем маленький подарок, завернутый в рождественскую бумагу.

Это небольшая коробочка марципановой картошки и открытка: «На Рождество мы всегда готовили картофельный салат».

И больше ничего. Но я узнаю ее почерк. Неужели доктор Морман думает, что я сделаю картофельный салат из марципановой картошки с корнишонами и майонезом, или это ее способ сказать «Простите» и «С Рождеством»? Предположим, что так и есть. И мне вспоминается поговорка, которую я однажды услышала в Динслакене: