– Я, Наталья Федотовна, за этим и пришел, чтобы попытаться ответить в том числе и на этот вопрос, – слегка улыбаясь, проговорил фон Шпинне. – И да, чтобы не забыть, мне вдруг стало интересно, а откуда у вас это чучело? Как оно попало к вам в дом?

– Как попало? – повторила вслед за Фомой Фомичом губернаторша, и с ее лицом в мгновение произошли разительные перемены. Доброжелательное, улыбчивое, слегка наивное и очень живое, оно отвердело в алебастровую маску, глаза замерли и уставились в одну точку. Сначала фон Шпинне слегка опешил, не оскорбил ли он ее превосходительство подобным вопросом, но потом понял, губернаторша вспоминает и, судя по выражению лица, не может вспомнить. – А действительно, откуда у нас это чучело? – спросила сама себя Наталья Федотовна и как-то беспомощно и даже просительно взглянула на Фому Фомича, точно пыталась переадресовать этот вопрос тому, кто его задал. Задумалась, приложив указательный палец к нижней губе. Фон Шпинне, не выказывая нетерпения, ждал.

– Ну конечно же! – воскликнула она радостно и, коснувшись лба, продолжила, оправдываясь: – Знаете ли, много всяких хлопот, забот, на разные пустяки и несущественности просто не обращаешь внимания, а потом и вовсе забываешь…

– И все-таки, – Фома Фомич мягко вернул губернаторшу на нужную ему тропинку.

– Понимаю, – кивнула Наталья Федотовна, – это к делу не относится. Так вот, возвращаясь к вашему вопросу, откуда у нас это чучело. Дело в том, что в доме скопилось очень много всякого хлама… – Она хотела, очевидно, продолжить говорить, о том, что это за хлам, но сама же себя и остановила: – Нет, нет, опять говорю не то. Я время от времени посылаю свою горничную разбирать все эти завалы на третьем этаже. Что-то мы выбрасываем, что-то оставляем, а что-то я отдаю Марии…

– Мария это кто? – тут же спросил начальник сыскной.

– Это моя горничная! Так вот, что-то я отдаю ей, ну там какие-нибудь старые платья, носить она их, конечно же, не будет, но там хорошая материя, можно перешить… – Наталья Федотовна запнулась. – Прошу прощения, я отдаю ей, но с условием, что она обязательно придет ко мне и покажет то, что она хотела бы взять. И вот однажды она принесла мне это чучело, попросила разрешить его забрать. Но я не позволила.

– Почему? – удивился фон Шпинне.

– Да, – губернаторша вскинула глаза к потолку, – мне оно самой приглянулось. Знаете, так бывает, – она перебрала в воздухе пальцами, – есть у вас какая-нибудь вещь, вы даже о ней забыли, более того, она вам не нужна, а потом кто-то приходит и просит ее отдать ему… Как там было у Гоголя? – Наталья Федотовна, подняв подбородок, пощелкала пальцами.

– «Как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», – напомнил начальник сыскной.

– Вот, вот! Ему ружье не нужно было, а он за него уцепился.

– Горничная обиделась на вас?

– Горничная? На меня? – прикрывая рот ладонью, губернаторша громко рассмеялась и, тут же прерывая смех, сказала коротко и веско: – Нет! – После, подумав, добавила: – Но я поступила дипломатично, сказала ей, что через какое-то время она может это чучело забрать, а пока оно постоит вот здесь на каминной полке.

В гостиной наступила тишина. Наталья Федотовна отдыхала от проделанной работы, ей пришлось вспоминать, а это, знаете ли, непросто. Начальник сыскной думал о внезапно возникающем чувстве собственника. Это, конечно же, выглядело довольно нелепо, но, к сожалению, так бывает. Да и не верить губернаторше у него не было никаких причин.

– Ну что же, – нарушил молчание полковник и слегка прихлопнул себя по коленям, – подведем промежуточный итог.

– Давайте! – кивнула Наталья Федотовна и приготовилась слушать.

– Как я понял из ваших слов, чучело находилось в доме, его нашла горничная, которая иногда по вашей просьбе перебирает старые вещи. – Говоря все это, начальник сыскной помогал себе медленными движениями правой руки, губернаторша в ответ кивала. – Значит, мы будем исходить из того, что чучело всегда находилось в вашем доме и принадлежит вам. Вы согласны?

– Да! – кивнула губернаторша.

– Теперь, уж извините, снова вопросы…

– Задавайте!

– А вот припомните, когда-нибудь раньше вы видели этого жаворонка?

– Раньше – это когда?

– До того как вам его принесла горничная, – пояснил фон Шпинне.

Губернаторша задумалась, встала, жестом остановила Фому Фомича, чтобы тот не вскакивал с места, принялась ходить по комнате. Сделала, может быть, пять, а может, и шесть проходов от двери к окну.

– Нет! Могу с уверенностью сказать, я это чучело раньше никогда не видела! – Вернулась к дивану и села.

– Хорошо, – тихо, как будто для себя, проговорил начальник сыскной, а потом, уже обращаясь к хозяйке, спросил: – Вы, Наталья Федотовна, припомните, когда именно ваша горничная принесла этого жаворонка… – Видя по выражению лица губернаторши, что та не совсем понимает, чего от нее хочет добиться Фома Фомич, тот пояснил: – Сколько времени прошло с тех пор? Месяц, может быть, два?

– А, вот вы о чем… – та кивнула, – ну вот день в день я вам сказать, конечно же, не смогу, но это было где-то, – она поджала губы, нахмурила брови, – где-то год назад.

– Прошлой осенью?

– Да, да! Прошлой осенью.

– Хорошо, очень хорошо, – сказал довольным голосом начальник сыскной. – Вопросов у меня к вам больше нет, но если таковые возникнут, то вы уж не обессудьте, придется, как говорится, побеспокоить.

– Понимаю, если будет надо, я в вашем полном распоряжении…

– А теперь мне нужно, с вашего разрешения конечно, поговорить с горничной…

– А это еще зачем? – Губернаторша как-то сразу насупилась. – Вы полагаете, что я вам сказала неправду?

– Нет, нет! – поднимая руки, заверил ее полковник. – Просто мне нужно уточнить у нее, где именно она нашла чучело. Я хочу, чтобы она показала мне это место…

Позвали горничную. Та вошла в залу размашисто и весело, дверь при этом распахнула широко, а это, как понял фон Шпинне, говорило о том, что между прислугой и губернаторшей существуют некие доверительные отношения. Начальник сыскной это и не одобрял и не осуждал, относился к подобному равнодушно, правда, брал на заметку. Горничная, увидев сидящего напротив хозяйки незнакомого мужчину, резко, точно собака на привязи, остановилась, улыбка сошла с ее румяного лица. Руки она по-солдатски прижала к бокам коричневого платья и с немым вопросом уставилась на губернаторшу. Лицо у девки было широким, глазки маленькие, нос картошкой, словом, не красавица. Но тем не менее внешность она имела располагающую.

– Ты проходи, Марья, проходи, сюда поближе. – Наталья Федотовна пальцем указала место, куда горничная должна была встать. Марья тотчас же исполнила требование. Смотрела только на хозяйку. – Это, – губернаторша повела головой в сторону полковника, – господин фон Шпинне, начальник сыскной полиции, он хочет задать тебе несколько вопросов…

После этих слов с горничной случилась некоторая нервозность, лицо покраснело, пошло пятнами, губы сжались в ниточки, руки задрожали, а пальцы стали быстро-быстро перебирать складки на платье. Она бросила взгляд на полковника и тотчас же отвела глаза. О фон Шпинне в Татаяре ходило много всяких небылиц, одна нелепее другой, поговаривали даже, что он и вовсе не человек или человек, но только наполовину. Мать, дескать, у него обычная женщина, а вот отец – демон. И что взгляд у начальника сыскной может прожечь даже очень толстое сукно. Кто-то даже видел, как фон Шпинне весной на поле сжег взглядом прошлогоднюю скирду соломы. Глупость, конечно, но… так говорили.

Судя по виду горничной, она слышала об этих слухах и, более того, верила им. Наталья Федотовна не спешила прийти к ней на помощь. У нее было циничное желание увидеть, а как, собственно, происходит допрос, что при этом говорят и как себя ведут допрашиваемые, поэтому всю инициативу дальнейшей беседы она уступила фон Шпинне, а сама откинулась на спинку дивана в предвкушении чего-то необычного, может быть, даже невероятного. Полковник понял это и не мешкая приступил к делу.

– Здравствуй, Марья! – приветствовал он горничную обычным голосом. Прислуга даже удивилась и дольше задержала взгляд на полковнике: может быть, не все так страшно, как рассказывают? Может быть, он и не демон вовсе? – Это ведь ты убираешь в этой зале? – Фон Шпинне встал и подошел к Марье. Встал напротив и, пригнувшись, заглянул ей в глаза.

– Я! – ответила та, чуть отклоняясь назад, но не сходя с места.

– Хорошо! – кивнул Фома Фомич и продолжил: – К нам в сыскную полицию поступила жалоба, вот она. – Полковник сунул руку в потайной карман и вынул оттуда сложенный вчетверо листок бумаги. Если присмотреться, листок был не новый, слегка потертый на сгибах, скорее всего потому, что в кармане находился не один день. В общем обычный листок, которых на столе самого маленького чиновника десятки, если не сотни, но в руках начальника сыскной он приобретал невероятную силу. Горничная смотрела на него, не отводя взгляда, и в глазах ее читались страх и непонимание: какая жалоба, почему начальник сыскной показывает эту жалобу, и самое главное, при чем здесь она – простая прислуга? Ну, тут можно с Марьей и не согласиться, она была не простая прислуга, а горничная губернаторши, а это что-то да значило. Но, стоя перед фон Шпинне, Марья как-то забыла про свою значимость. – Вижу, не понимаешь, при чем тут ты и эта жалоба? – проговорил после непродолжительного молчания начальник сыскной.

– Не понимаю… – в недоумении подняла округлые плечи горничная и, пытаясь найти поддержку у хозяйки, бросила взгляд на губернаторшу. Та сидела и никак не проявляла заботу о своей прислуге, гладила кота, который в продолжение всей беседы то уходил куда-то, то снова возвращался, теперь опять забрался на диван. Казалось, Наталье Федотовне было глубоко все равно, что будет с ее горничной.

– А я тебе объясню, – улыбнулся полковник своей обезоруживающей улыбкой, которая показалась в тот момент прислуге плотоядной и парализующей волю. – Дело в том, что эта жалоба, – Фома Фомич встряхнул листком и похлопал им по ладони. В листке этом, скажем правду, ничего не было, – подана на тебя. Жалуются люди, Марья, дескать, ты недостаточно усердно убираешь, много грязи, пыли после твоей уборки остается. Складывается даже такое ощущение, что ты и вовсе не убираешь! Как же так? И мне, скажу правду, человеку занятому, приходится бросать все свои дела по поиску и поимке всевозможных злодеев, приходить сюда, чтобы разобраться…

Горничная какое-то время стояла и молча оторопелым взглядом смотрела на полковника. Переводила глаза на губернаторшу, той было сложно не рассмеяться, однако она сохраняла строгое и осуждающее выражение лица. А полковник тем временем продолжал:

– А если это, не дай бог конечно, дойдет до министра? А потом… – глаза начальника сыскной, как того требовала ситуация, медленно поднялись к потолку, – и до самого царя? Что тогда? Как быть? Что делать? – Эти вопросы звучали, как револьверные выстрелы, прислуга даже зажмуривалась на каждом. – А тогда сенатская комиссия! А ты знаешь, что такое сенатская комиссия? Кто перед ней стоял, тот, говорят, ада не боится.

Наталье Федотовне было очень трудно, порой даже невтерпеж. Она, чтобы не расхохотаться, прикрывала рот рукой, а другой цепко хватала кота за загривок, отчего тот пытался спрыгнуть с дивана, но не тут-то было.

Горничная, конечно, хотела возразить по поводу уборки, сказать, что после нее ни пылинки, ни соринки, но взгляд начальника сыскной так ее завораживал, что она ничего не могла сказать, только тихо кипела. Фома Фомич обошел горничную и, стоя у нее за спиной, сказал:

– Я человек, кто бы что ни говорил, добрый и не могу отдать на погибель православную душу. Ты, Марья, ведь православная? – Горничная, ничего не говоря, размашисто перекрестилась. – Вот, поэтому я тебе помогу. – Начальник сыскной снова зашел горничной спереди и перешел на шепот. – Жалобу эту, – взмах бумажкой, – придержу, а там, кто знает, может, и вовсе под сукно запрячу, но и ты мне тоже помоги… – сказал это просительно и жалобно.

– А-а-а-а… – У горничной слова не шли из горла, чувства ее были в таком всклокоченном состоянии, что она не могла собрать их в один пучок, потом поднатужилась и спросила: – А я-то чем могу вам помочь?

– Вот это уже другой разговор, – кивнул начальник сыскной, взял горничную под локоть и подвел к свободному стулу, повернулся к губернаторше. – Вы позволите, ваше превосходительство? – Та, не отнимая ладони от лица, кивнула. – Присаживайся, Марья, поговорим.

Сели. Фома Фомич не спешил начинать разговор, рассматривал горничную, точно сомневался, а сможет ли она ему помочь. Потом все-таки решился.

– Ты ведь помнишь, вот здесь на каминной полке, – он указал пальцем, – стояло чучело птицы?

– Помню, как не помнить, я ведь всякий раз пыль из него вытряхивала… Да я же его и нашла, там на третьем этаже, – переведя дух, ответила прислуга. – Еще мне ее превосходительство обещались отдать это чучело… – Она бросила взгляд на губернаторшу, та в ответ кивнула. Начальник сыскной уже хотел спросить о том, помнит ли она место, где нашла этого жаворонка, но тут горничная сказал такое, что Фома Фомич забыл о своем желании. – А потом еще, – горничная замялась, затеребила платье, – мне за этого жаворонка десять рублей сулили…

– Кто? – Губернаторша вскочила с дивана, кот, оставшись без опеки, тоже спрыгнул на пол и поспешно ушел в другую комнату. – Кто тебе сулил десять рублей?

– Так эта… – Марья постучала кулаком по губам, точно наказывала себя за болтливость, – Курбатка сулил…

– Кто такой Курбатка? – перевел взгляд на губернаторшу фон Шпинне.

– Кто такой Курбатка? – повторила вопрос вслед за начальником сыскной Наталья Федотовна, не сводя злых глаз с прислуги.

– Так эта, работник наш, Серафим Курбатов, взяли его недавно на службу, делать всякое, чего другие делать не хотят… чернорабочим.

– А ты почему мне ничего об этом не сказала?

– Что работника взяли? – Вид у горничной был слегка глуповатый, но начальник сыскной почувствовал, что она так себя ведет намеренно. Почему? Это уже другой вопрос, может быть, от страха, а может, и по какой иной причине.

– Нет! – резко проговорила Наталья Федотовна. – О том, что он предлагал тебе за чучело жаворонка десять рублей! Почему ты мне ничего не сказала?

– Ваше превосходительство, позвольте мне… – проговорил полковник извиняющимся тоном.

– Да, да… – согласилась губернаторша и, пятясь, снова села на диван.

– Я правильно тебя понял, Марья? Новый работник, как ты его назвала, Серафим Курбатов, просил тебя украсть птичье чучело и сулил за это десять рублей?

– Да! – с тяжелым вздохом кивнула прислуга и виновато, исподлобья глянула на хозяйку, но та демонстративно отвернулась.

– Что было дальше? – Начальник сыскной глядел на горничную не осуждающе, а даже как-то с пониманием. – Почему же ты не передала Курбатову чучело?

– Ну это уж нет, я ему так и сказала – воровать не буду, грех это, а если он не отвяжется, то Наталье Федотовне пожалуюсь, а уж она с ним цацкаться не будет, велит управляющему гнать его в три шеи…

– Почему же ты в таком случае не рассказала об этом ее превосходительству?

– Да почему? Известно почему, не принято у нас ябедничать.

– Но деньги ведь не малые, десять рублей, – с сомнением проговорил начальник сыскной.

– Десять рублей – это что, – вскинула руками Марья и продолжила, но уже шепотом: – Он мне десять рублей сразу сулил, и потом, когда чучелу принесу, еще обещался «коленьку» дать…

– Это что же получается, пятьдесят рублей? – удивился фон Шпинне и быстро глянул на губернаторшу, та сидела и мужественно боролась с желанием вмешаться в разговор и сделать со своей горничной то, что проделал с чучелом жаворонка Алессандро Топазо – вынуть из нее сердце.

– Да! – кивнула горничная. – Я ему так и сказала: ни за какие деньги я ее превосходительство не продам, Наталья Федотовна ко мне как к человеку, а я ей что, свинью подложу? Не бывать такому, никогда не бывать!

Лицо губернаторши оставалось строгим, а глаза уже смягчились, она смотрела на прислугу и думала, что не такая Марья и плохая, какой казалась мгновение назад.

– И он после этого больше тебе не докучал? – спросил полковник.

– Да подходил один раз у ворот, карточку показывал…

– Какую карточку? – подался вперед фон Шпинне.

– Фотографическую, – с трудом выговорила непростое слово прислуга.

– И что там было на этой карточке? – Глаза полковника сощурились.

– Так эта, чучело там и было, жаворонок наш…

– На карточке было чучело жаворонка? – переспросил начальник сыскной.

– Да, на столике стояло, вот на том. – Она указала на шестигранный столик ислими. – И еще говорил, чтобы я чучело взяла и принесла к нему домой, а он там мне деньги отдаст.

– Стало быть, он тебе сказал, где живет? – Глаза фон Шпинне чуть прищурились. Этот вопрос начальника сыскной ввел горничную в едва заметное замешательство, но лишь на мгновение.

– Да, сказал! – кивнула она и замолчала.

– Ну? – поднял брови Фома Фомич, отчего лоб его сморщился.

– Чего? – не поняла Мария.

– Где он живет?

– Ну так эта, дай бог памяти, на Семизарядной…

– У нас что, есть такая улица? – спросил, ни к кому не обращаясь, начальник сыскной.

– Есть, – мотнула головой горничная.

– И он, значит, там живет?

– Так сказал. А ему-то зачем врать, ведь он хотел, чтобы я ему туда чучело принесла.

– Понятно, – проговорил фон Шпинне и перевел задумчивый взгляд на губернаторшу, та сидела, и глаза ее буквально лучились любопытством, но губы были плотно сжаты. – Ну что же, Марья, – вернулся начальник сыскной к прислуге, – помогла ты мне сильно, и я, как и обещал, суну жалобу на тебя под сукно, сенатской комиссии можешь не бояться. Вопросов у меня к тебе больше нет, есть только просьба. Ты уж там помалкивай, с кем говорила, никому ни слова, а в особенности Курбатке…

– Так его и нет… – начала Марья, но фон Шпинне перебил ее:

– Кого нет?

– Курбатки нет!

– А где он?

– Так пропал куда-то, управляющий говорит, что запил, а тама – кто его знает, – проговорила прислуга.