Прошел день, за ним второй, облетели с деревьев последние, самые цепкие листья. Осень набирала силу, накрывала губернский город утренниками, напускала туманы, густые и плотные, как дым от крестьянских костров, дышала в окна холодом, отчего стекла запотевали, и дети рисовали на них чертиков, а взрослым, чтобы посмотреть на улицу, приходилось руками смахивать влагу.

Следователь Скворцов изнурял бывшего уже околоточного Лапушкина частыми допросами, вытягивал из него признание в убийстве Скобликовой. Лапушкин, понимая, чем грозит ему это признание, молчал, был угрюм и черен лицом. Он значительно похудел, осунулся. Ему иногда снились румяные пирожки с капустой, во сне он брал их в руки, обжигался и тут же просыпался. Тело Марии Замериловой передали ее тетке для погребения.

После этого и началось.

Тетка Прасковья подняла шум, который грозился вылиться в скандал. Голосила на всех углах, а добрые люди, которых, как мы знаем, в избытке, слова ее разносили по родственникам, знакомым и тем, кто готов был слушать. Говорила Прасковья Васильевна, дескать, с телом ее племянницы люди злые творили вещи несусветные, такие, что и язык не поворачивается сказать. Понятное дело, что разговоры эти дошли до сыскной полиции. Фома Фомич послал к Замериловой своего чиновника особых поручений, выяснить, что все-таки произошло, чего тетке не сидится и не молчится? Меркурий, прибыв на место и выслушав Замерилову, узнал все что нужно и передал это начальнику сыскной.

Фома Фомич все внимательно выслушал, на его лице застыло выражение удивления и неприятной для него догадки. Он долго ходил по кабинету под молчаливым взглядом своего чиновника особых поручений, садился рядом с Кочкиным на диван, снова ходил и наконец сказал:

– Ну что ж, нам не остается ничего другого, как навестить нашего хорошего друга доктора Викентьева. Надеюсь, что он нам все объяснит и растолкует.

Кабинет доктора находился в том же доме, в котором он жил на улице Некрасовской. В приемной сидели несколько больных в ожидании, когда их пригласят. Начальник сыскной скользнул по ним быстрым взглядом и спросил, ни к кому напрямую не обращаясь:

– У доктора кто-нибудь есть?

– Нет! – в один голос ответили больные и дружно замотали головами. В этот момент белая с окрашенными стеклами дверь кабинета приоткрылась и в приемную выглянул доктор.

– А я слышу знакомый голос, думал, обознался, вы ведь никогда ко мне не приходили. Да, я вижу, вы не один. – Он перевел глаза на Кочкина: – У вас что-то случилось?

– Нет ничего, мы можем пройти без очереди?

– Конечно, – вскинул руками доктор и шире распахнул дверь, – прошу вас. – После этого вышел в приемную и, обращаясь к сидящим у стены, проговорил виноватым голосом: – Прошу прощения, но так сложилось, что вам придется несколько подождать. – После этого зашел в кабинет и закрыл за собой дверь. Никто из больных не выказал никакого недовольства. Наш человек терпеливый и понятливый.

– Итак, я вас слушаю! – Доктор, указывая руками на белые стулья, пригласил гостей садиться. Надо сказать, что в кабинете доктора все было белым, даже пол.

Начальник сыскной, а вслед за ним чиновник особых поручений расселись, сел Викентьев и повторил свои слова:

– Итак, я вас слушаю!

Вел себя доктор спокойно, особой веселости в нем не замечалось, но не будешь ведь все время веселиться, бывают такие моменты, когда полезно побыть серьезным.

– Я надеюсь, вы не заболели? – Викентьев перевел участливый взгляд с фон Шпинне на Кочкина.

– Нет-нет, доктор, с нами все в полном порядке! – заверил его ровным голосом начальник сыскной. – Мы к вам по делу.

– Слушаю! – Доктор откинулся на спинку стула.

Вот тут Кочкин был очень удивлен, он ждал от своего начальника вопроса касаемо горничной Марии, ведь за этим они, собственно, и пришли к Викентьеву, но Фома Фомич спросил совсем другое:

– Когда, Николай Петрович, вы собирались мне об этом рассказать?

Кочкин смотрел на фон Шпинне широко открытыми глазами: о чем? Его мысленный вопрос повторил и доктор:

– О чем? – Он смотрел на Фому Фомича, взгляд его был спокойным и открытым, правда, где-то в глубине зашевелилось что-то мрачное, но это могли увидеть только люди знающие. Начальник сыскной, в отличие от Кочкина, был человеком знающим. В глазах первого можно было прочесть: «Николай Петрович, мы с вами уже довольно давно знакомы, я вас ценю как специалиста, как человека… Прошу, не совершайте, может быть, главную ошибку в жизни. Все еще можно поправить…»

Доктор был человеком неглупым, он все это понял или прочел во взгляде начальника сыскной. Какое-то время он раздумывал, потом выдохнул и, кивнув, сказал:

– Как вы узнали?

Кочкин пребывал в парализующем недоумении: «Что узнал?» – спрашивал он сам себя и не находил ответа.

– У нас появилась информация, что горничной Марии делали вскрытие брюшной полости…

– Понятно! – покаянно качнул головой доктор.

– Я вспомнил свои прежние размышления и связал их со вскрытием. Мы ведь как обычно рассуждаем: баба – дура, а я решил опровергнуть эту аксиому, ну, по крайней мере, поставить ее под сомнение. Думаю, что так же сделали и вы…

Викентьев, опустив взгляд, кивнул. Кочкин перестал удивляться и решил ожидать, чем все это кончится.

– А вдруг, подумал я, горничная Мария не такая уж и дура? Вдруг она задалась вопросом, зачем кому-то менять одно чучело на другое, да еще и деньги за это платить? Вот, очевидно, и решила посмотреть, что там внутри жаворонка. Как там было дальше, мы сейчас, к сожалению, уже восстановить не сможем, нам остается только предполагать и догадываться. Ну, не будем переливать из пустого в порожнее, где он? Мы хотим, – он глянул на Кочкина, – его увидеть!

Доктор кивнул, встал из-за стола, открыл нижнюю дверцу наполовину остекленного медицинского шкафа и вынул оттуда блестящий бикс. Поставил его на стол, снял крышку, долго рылся, поднимая то свернутые бинты, то комки ваты. Делал все спокойно, правда, слегка подрагивали руки. Наконец с самого низа достал небольшой сверток черного бархата.

– Вот! – положил перед начальником сыскной.

* * *

Когда начальник сыскной и чиновник особых поручений вышли на порог дома Викентьева, Кочкин, пребывающий и в неожиданном восторге и в глубоком замешательстве, решился на вопрос:

– А как быть с доктором?

– Что ты имеешь в виду? – направляясь к пролетке, попросил уточнения Фома Фомич.

– Мы его разве… – он не договорил.

– Нет! – оборвал Кочкина, останавливаясь у подножки, фон Шпинне.

– Но почему?

– Да потому, – Фома Фомич развернулся к своему помощнику, – что доктор человек хороший, а что не смог устоять… А кто бы смог? Вот ты смог бы?

– Не знаю! – честно признался Меркурий.

– То-то! – повел головой полковник. – Поверь мне, Николай Петрович раскаивается, казнит себя, наказывает, и, может быть, сильнее, чем кто-либо. Оставим его в покое. Я даже думаю, что мы слегка поторопились, он бы сам к нам пришел…

* * *

Через несколько дней начальник сыскной явил– ся к губернатору. Его превосходительство был, как, впрочем, и всегда, в хорошем настроении, встретил Фому Фомича улыбкой и крепким рукопожатием.

– Ну, как наши дела? Я слышал, вы кого-то задержали, значит, можно ставить точку в этом… – губернатору хотелось сказать какое-нибудь грубое слово, но, подумав, он не решился, – путаном деле?

– Нет, – развел руками начальник сыскной, – точку ставить рано.

– А я-то думал, вы пришли меня порадовать. – Петр Михайлович изобразил на лице мину разочарования.

– Да, да, ваше превосходительство, я как раз и пришел вас порадовать…

– И чем же?

Губернатор и начальник сыскной продолжали стоять.

– А вот этим. – Фома Фомич подошел к столу и положил на зеленое сукно небольшой сверток из черного бархата, который ему несколько дней назад передал доктор Викентьев. Осторожно развернул его, отбрасывая один конец, затем другой, третий и, наконец, четвертый. На бархате лежал мрачный от пасмурной погоды красный камень величиной с воробьиное яйцо. И тут, можно подумать нарочно, выглянуло солнце, яркий луч упал на полированные грани, они заискрились и тотчас же взорвались ослепительным разящим светом. Губернатор даже прикрыл глаза рукой.

– Что это? – воскликнул он.

– Красный алмаз «Сердце жаворонка»! Это он находился в чучеле птицы, которое стояло на вашей каминной полке. За ним охотились и лже-Топазо, и еще кто-то, подкупивший горничную Марию.

– Так вы его нашли, того, кто подкупил горничную?

– Нет!

– А как вам удалось заполучить этот камень? – Губернатор не садился, он никак не мог решиться коснуться алмаза, взять его в руки, точно опасался чего-то, какого-нибудь сглаза.

Начальник сыскной поискал глазами стул.

– Ваше превосходительство, я присяду и все вам расскажу…

– Да, да, присаживайтесь, присаживайтесь, я тоже сяду…

Фома Фомич в подробностях поведал губернатору, как к нему попал камень. Петр Михайлович слушал внимательно, кивал, округлял глаза, восклицал: «Вот оно, значит, как!» А после того, как фон Шпинне закончил, спросил:

– Получается – горничная его проглотила? – Губернатор потянулся к камню, но, не доведя руку, отвел ее назад.

– Да! А доктор во время вскрытия его обнаружил, ну и передал мне. А я, соответственно, принес его вам…

– И что мне с ним делать? – Его превосходительство вопросительно-жалостно смотрел на Фому Фомича. Это выглядело даже смешно. Для любого стороннего человека ответ был бы очевиден: как что делать, хватай его и радуйся, это же целое состояние!

– Не знаю, – пожал плечами начальник сыскной. – Этот камень ваш по праву, ведь он находился в чучеле, которое вам подарили. Делайте с ним что хотите… Если он вам не нужен, то отдайте его в качестве милостыни какому-нибудь нищему…

– Ну, нищему! – воскликнул губернатор. – Нищий, он, знаете ли… – Петр Михайлович отчаянно махнул рукой: – Нищему! А вы шутник.

Они еще какое-то время поговорили, в основном о трех убийствах. Но, как понял из их разговора начальник сыскной, губернатору это уже было неинтересно. Скандал с лже-Топазо удалось замять, по городу, правда, ходили слухи, но большинство обывателей были уверены, что убийство Григория Шивцева, который выдавал себя за Топазо, – это справедливость, и не какая-то, а высшая, и кто обманщика убил, тот молодец. Горничная? Ну, так бывает. Чего она там и кому дорогу перешла, теперь, поди, и не узнаешь. А гадалка, так не надо было гадать, это ведь грех! И все складывалось таким образом, что, если не вмешиваться в происходящее, за убийство гадалки будет, скорее всего, наказан Лапушкин. И пусть он гадалку не убивал, но человек-то он поганый, какая разница, за что его отправят на каторгу. Два других убийства можно свалить на кассира. Все это начальник сыскной и объяснил губернатору, что от его слова будет зависеть, искать настоящего убийцу или нет. Его превосходительство сказал, что он подумает.

Прошла неделя. На этот раз сам губернатор явился в сыскную полицию. В кабинет начальника он вошел решительно и шумно, даже не поздоровался, шагнул к столу Фомы Фомича и со стуком положил перед ним камень:

– Это никакой не красный алмаз!

– А что же это? – поднял глаза на Петра Михайловича фон Шпинне.

– Это горная шпинель! Я обратился к ювелиру, и он мне все растолковал! Не понимаю, почему вы, прежде чем принести мне этот камень, не поговорили со специалистом? – Губернатор был зол, в таком состоянии начальник сыскной видел его, пожалуй, впервые.

– Ваше превосходительство, присаживайтесь! – указывая на стул, вежливо проговорил Фома Фомич.

– Нет, я не присяду до тех пор, пока вы мне не объясните, почему решили, что это алмаз?

Начальник сыскной тяжело вздохнул, развел руками и сказал:

– Прежде чем идти к вам, я, разумеется, обратился к людям сведущим…

– Да? – удивился Петр Михайлович и, расстегивая шинель, сел на стул.

– Да! Я съездил в Москву, и тамошние специалисты подтвердили, что это редкий красный алмаз и, более того, – начальник сыскной задвигал ящиками стола, – выдали мне гербовый документ, где все это записано и заверено.

Он протянул губернатору изрисованную вензелями бумагу. Тот взял ее и, хмурясь, прочел.

– Ничего не понимаю! Но мне сказали, что это шпинель, – почти крикнул, указывая на камень, лежащий перед начальником сыскной, Петр Михайлович.

– Вас, ваше превосходительство не обманули, это, – Фома Фомич взял лежащее на столе увеличительное стекло и посмотрел через него на камень, – это, скорее всего, горная шпинель.

– Но…

– Ювелир, которому вы показывали алмаз, подменил его. И если вы назовете мне имя этого ювелира, то, думаю, камень мы сможем вернуть.

– А я не знаю его имени! – оторопело ответил губернатор и вскочил на ноги, поняв всю чудовищность происходящего, снова сел. – А я не знаю его имени.

– И как так получилось? – на этот раз пришла очередь удивляться начальнику сыскной.

– Так ведь к ювелиру обращался не я…

– А кто?

– Коля, мой племянник, ну, фотограф. Вы его видели в гостинице. Он меня и убедил, что нужно показать камень ювелиру, сказал, что у него есть знакомый… И что мне не к лицу самому ездить по ювелирам, взял это все на себя. Я ему был очень благодарен за это… Получается, он что, обманул меня и более того – обокрал?

Губернаторская карета, в которой сидели его превосходительство и начальник сыскной, мчалась к дому, где Коля снимал квартиру. Кучер, следуя приказу и рискуя перевернуться, пустил лошадей галопом.

Домовладелец был напуган той поспешностью, с которой губернатор и Фома Фомич ввалились в парадную.

– Коля дома? – спросил Петр Михайлович, стараясь сохранять спокойствие.

– Да, дома, – ответил домовладелец и указал рукой на лестницу: – К нему тут гость приходил, но уже ушел… А что случилось?

– Быстрее, в квартиру! – бросил начальник сыскной и, перепрыгивая через две ступеньки, метнулся вверх по лестнице. – Какая у него комната? – донеслось уже откуда-то сверху.

– Сразу же налево! – крикнул хозяин.

Когда губернатор тяжело поднялся во второй этаж и вошел в комнату племянника, то увидел печальную картину: Коля лежал на полу у секретера, руки его были раскинуты, а рот открыт, глаза закатились.

– Мертв! – коротко и веско проговорил начальник сыскной.

– И что нам теперь делать? – спросил, оторопело глядя на Фому Фомича, Протопопов. И было непонятно, что он имеет в виду.

– Что делать? – повторил вслед за ним фон Шпинне и сам же ответил: – Все как всегда. Думать, искать, находить и карать. Нам, как теперь стало ясно, противостоит очень серьезный противник – умный, неуловимый и смертоносный, как угарный газ.

– Почему как угарный газ?

– Потому что его никто не видит…