– Не буду играть с вами в кошки-мышки, – проговорил начальник сыскной, – на это просто-напросто нет времени, я знаю, кто вы такой…

– Да это все знают! – небрежно бросил кассир, вернее, он хотел, чтобы это прозвучало небрежно.

– Нет, не все, – возразил Фома Фомич. – Все знают вас как Марченко Григория Ивановича, но на самом деле вы, уважаемый, Набобов Демид Петрович. И не спорьте со мной, не нужно, вас опознали… – Для кассира эти слова прозвучали, как залп из четырех главных калибров броненосца «Двенадцать апостолов». Его лицо почернело, точно от пороховой гари, а затем вспыхнуло малиновым цветом. Глаза округлились, как у сплюшки.

– Кто? Кто меня здесь смог опознать? – захлебываясь, спросил он и подался вперед.

– Вы думаете, раз убили Григория Шивцева и гадалку Скобликову, бывшую послушницу Таробеевского женского монастыря, то замели все следы? Нет! – поводил указательным пальцем из стороны в сторону начальник сыскной.

– Но я их не убивал! – закричал, разбрызгивая слюну, кассир и через мгновение повторил, но уже тише: – Я их не убивал!

– А факты говорят об обратном, – спокойно проговорил фон Шпинне.

– Какие еще факты? – огрызнулся, бодая головой воздух, Набобов.

– Начнем по порядку. Первое убийство произошло недалеко от театра, сразу после того, как закончилось представление Топазо. В переулке была убита, если говорить точно, задушена, хочу заметить, – Фома Фомич для убедительности слов поднял палец, – струной, которую нашли в вашей квартире, гадалка Скобликова. Вы, Демид Петрович, думаю, что теперь могу вас так называть, незадолго до окончания представления зашли в магазин-кондитерскую «Детские шалости» и купили там два фунта конфет, которые тоже, как и магазин, называются «Детские шалости». Потом вы стояли и ожидали в нетерпении. Сверток с конфетами прятали за спиной, а когда публика стала выходить из театра, то принялись кого-то высматривать. Затем увидели нужного человека, женщину, к сожалению, наш свидетель не смог ее рассмотреть, но предположительно гадалку Скобликову. Вы пошли за ней и задушили ее в переулке. Возле тела гадалки была обнаружена обертка от нам уже известной конфеты… Я вижу, что вы хотите возразить, – обратился начальник сыскной к ерзающему на стуле Набобову, который не знал, куда деть сжатые в кулаки руки.

– Хочу? – вопросительно воскликнул кассир. – Да я просто жажду, и не возразить, а выразить решительный протест!

– Против чего? – непонимающе улыбаясь, удивился Фома Фомич.

– Против беззакония и несправедливости! Скажу вам правду, с несправедливостью я сталкивался и раньше, но с такой вопиющей – никогда! Вы, – он выставил вперед обе руки, – обвиняете меня в убийстве, в убийствах, – поправил сам себя кассир, – которые я не совершал. Я не убивал гадалку Скобликову!

– Но после представления вы ведь пошли за ней?

– Нет! Я пошел, – Набобов запнулся, раздумывая, сжал губы, тряхнул головой, – за другой женщиной…

– И вы можете назвать мне имя этой женщины? – Начальник сыскной, слегка сощурившись, провел рукой по щеке. Другая женщина. Это несколько меняло общую картину.

– Могу!

– Ну называйте, называйте!

– Это актриса нашего театра… – Он замолчал, склонив голову. – Вы ставите меня в неловкое положение.

– О каком неловком положении вы говорите? Речь идет об убийстве и даже не об одном! Вы это понимаете?

– Понимаю! Это актриса нашего театра…

– Имя! – не сказал, выстрелил начальник сыскной.

– Новочеркасова Мария Пантелеевна, мы с ней встречаемся… – Последнее слово кассир проговорил несколько даже вопросительно, значит, что не все так просто, как хотелось бы.

– Если вы, как утверждаете, с ней встречаетесь, почему не подошли у театра, а каким-то скрадом проследовали за ней?

– Да. – Набобов тяжело, с шумом вдохнул и, напружив щеки, выдохнул: – Я за ней ухаживаю. И пока это только начало долгого пути. Конфеты, кстати, я купил для нее.

– И каковы результаты ваших ухаживаний?

– Конфеты она принимает, а вот дальше… – Демид цыкнул и замолчал. – Но я настроен серьезно, надежды не теряю, думаю, что если она мне не отказывает, то в конце концов…

– Понятно, понятно, – перебил его полковник, – давайте вернемся в тот вечер. Итак, вы купили конфеты, кстати, а как часто вы их покупаете?

– Каждую неделю!

– Так вот вы купили конфеты, подождали, пока ваша пассия выйдет из театра, и проследовали за ней, почему не подошли?

– Она против, разговоров боится, театральная среда – это, знаете ли, особое место…

– Как серпентарий? – спросил начальник сыскной.

Впервые за их долгую беседу Набобов тихо рассмеялся:

– Да, пожалуй!

– Вы, когда пошли за Новочеркасовой, не видели там другую женщину? Которая шла по этой же улице.

– Нет! – после непродолжительного раздумья ответил кассир. – Может быть, кто-то и шел, я просто не обратил внимания…

– Понятно, вы пошли, что было дальше?

– Я нагнал ее у дома, она живет недалеко от театра, там мы посидели на лавочке у ворот, погода скверная, поэтому недолго. Я вручил ей конфеты и отправился домой. Это все.

– А когда возвращались…

– Нет-нет, – замотал головой кассир, – я не возвращался, потому как живу дальше.

– Но все равно не могу не спросить, когда вы уже шли домой, никого не встречали по пути? Например, какого-нибудь мужчину?

Набобов не задумывался ни на секунду:

– Нет! Не встречал. – Кассир замолчал, раздумывая и что-то прикидывая. – Послушайте, господин фон Шпинне…

– Вы даже не представляете, как внимательно я вас слушаю, господин Набобов!

– Я ни в чем не виноват!

– К сожалению, это всего лишь слова, на каторге вообще нет виноватых, там все несправедливо осужденные… – грустно заметил начальник сыскной. – Вот вы как оказались в Татаяре, почему сменили имя?

– Я объясню.

– Слушаю вас.

Набобов тяжело вздохнул, переложил из руки в руку картуз, посмотрел по сторонам, куда бы его можно было положить, не отыскал ничего подходящего, оставил картуз в руках.

– Не скрою, я был очень зол на Гришу, на вот эту вот Скобликову, ведь это, скорее всего, по ее наущению он обокрал меня. А потом гадалка еще и донос написала, я был осужден, попал на каторгу, и пока я там находился, единственной моей мечтой было вернуться, отыскать Скобликову, ну и мальчика, поквитаться с ними, не буду кривить душой, были, были мысли убить их. Скобликову после каторги я нашел быстро, она ведь и не пряталась, а вот мальчик как в воду канул. Я поселился в Татаяре, нашел место в театре – кассиром…

– Ну и почему же вы сразу не поквитались с гадалкой?

– Вначале ждал, когда она приведет меня к Грише, следил за ней, но никаких результатов – мальчик, как я уже говорил, словно сквозь землю провалился, никаких следов, упоминаний. Точно и не было его вовсе.

– И что было потом?

– Потом была жизнь, служа в театре кассиром, я стал постепенно успокаиваться, начал посещать церковь, осознал, что злоба и жажда мести прежде всего разрушают меня самого. Так незаметно для себя я их простил. И Скобликову и Гришу. Прошло много лет, я обвыкся, поначалу-то хотел из Татаяра уехать…

– Куда?

– Куда-нибудь в столицу или на худой конец в Первопрестольную, но не случилось. Остался. Я ведь после каторги кинул свой преступный промысел, даже не помышлял ни о чем таком, а что сменил имя, ну, может быть, из тех же соображений, новое имя – новая жизнь! Вот на старости лет решил обзавестись семьей, а потом…

– Да-да! – закивал начальник сыскной. – Меня больше всего интересует, что потом.

– Ничего особенного. Приехал Топазо, в театре суета, можно даже сказать, что ажиотаж. Аншлаг, все билеты проданы. Я даже, знаете, как-то разволновался…

– Почему разволновались? Узнали в Топазо Шивцева?

– Нет! Разволновался, потому что прошлое вспомнил, как мы с мальчиком-ангелом представления давали, как люди к нам ломились, как деньги несли, словом, молодость вспомнил. А что Топазо – это Гриша, я понял только в гостиничном номере, когда принес ему деньги. Тогда он был уже мертв. По лицу не узнал, только по ногтям и определил, да и то случайно, когда взял его за руку, чтобы понять, жив или нет. Потом, после ногтей, стал всматриваться, ну вот и понял, кто это… – Набобов замолчал, уронил голову, точно каялся. Начальник сыскной какое-то время, не говоря ни слова, смотрел на него, думал над словами кассира. Взвешивал, прикидывал и так и эдак. То, что рассказал Набобов, могло ведь быть и правдой…

– Вы когда-нибудь слышали о «Сердце жаворонка»? – наконец после раздумий спросил Фома Фомич.

– Что вы имеете в виду? – Кассир поднял голову и непонимающим взглядом уставился на фон Шпинне. – Это фокус, который показал Шивцев на званом ужине в доме губернатора?

– Нет, я имею в виду камень, алмаз под названием «Сердце жаворонка», вы когда-нибудь слышали о нем?

– Не слышал! – просто, без рисовки, как бывает всегда, когда говоришь правду, ответил Набобов. – А что, существует такой камень? – Он был удивлен и заинтересован.

– Люди говорят, что существует, но доказательств никаких нет, я вот, грешным делом, думал, что вы про это что-нибудь знаете…

– Что со мной теперь будет? Вы меня отпустите? Ведь я не совершил ничего противоправного!

– Конечно, – кивнул начальник сыскной, – но не сейчас. Вам придется еще какое-то время побыть у нас в гостях…

– Опять подвал? – уставшим и обреченным голосом спросил Набобов. Было видно, что он уже смирился с происходящим, понял: бороться, что-то доказывать, тем более рвать на себе рубаху – не имеет никакого смысла. Кассиру казалось, что начальник сыскной не верит в его виновность, а всего лишь хочет использовать Набобова в своих каких-то целях.

– Нет! У нас кроме подвала есть еще несколько вполне приличных комнат, одну из них мы предоставим вам. Вы там поживете несколько дней, а потом мы вас отпустим, вас будут кормить – еда, конечно, не бог весть что, но с голоду не помрете.

– А нельзя ли сразу меня отпустить? – спросил Набобов жалобно, с уходящей надеждой в голосе.

– Мне очень жаль, но сразу нельзя, – проговорил Фома Фомич. – Вы, так получилось, часть нашего плана по поиску убийцы.

– Не совсем понимаю, чем я могу быть вам полезен?

– Я не должен это вам говорить, но так уж и быть. На месте всех трех убийств были обнаружены обертки от конфет «Детские шалости». Погодите что-то мне возражать, – остановил Набобова начальник сыскной и продолжил: – И на вашей квартире нашли вот это… – Он коснулся рукой все еще лежащей на его столе соль малой октавы. – Все это говорит о чем?

– О чем?

– О том, что кто-то, нам пока неизвестный, может быть настоящий убийца, пытается свалить на вас вину за эти три преступления. Он хорошо вас знает, по крайней мере ему известно, что вы покупаете конфеты «Детские шалости», может быть даже, он вхож к вам в дом, ведь кто-то подбросил скрипичную струну. Скажу более, ему, скорее всего, известно, что вы были на каторге…

– А это здесь при чем? – вздрогнул Набобов.

– На таких людей, бывших заключенных, легче всего свалить вину. Следователь, зная вашу биографию, даже задумываться не станет, тут же и решит, что вы во всем и виноваты. Поэтому вы побудете у нас. Настоящий убийца узнает о вашем аресте, решит, что ему все удалось и он вышел сухим из воды, что за его злодеяния будет наказан другой человек. И пока истинный злодей расслабляется, теряет бдительность и осторожность, торжествует, что ему удалось обмануть правосудие, постараемся его отыскать.

– Ну что же, – очень низко опустил, а потом поднял голову Набобов, – по всему видно – у меня нет другого выхода…

– Да, это так, у вас, уважаемый, нет другого выхода! И пока мы с вами не расстались, хочу спросить, может быть, вы в курсе, почему Шивцев выдал себя за Топазо, устроил здесь это представление, обманул директора театра, подсунув ему, скорее всего, фальшивое письмо от дирекции императорских театров, у кого он всему этому мог научиться?

– Да, – Набобов снова уронил голову, – я, каюсь, иногда так делал…

– Выдавали себя за Топазо?

– Нет, я, признаться, даже не слышал о таком, просто выдавал себя за какую-нибудь мировую знаменитость. Приезжал в какую-нибудь губернскую глушь… ну и… дальше вы знаете.

– И что, вас никогда не разоблачали?

– Нет! У нас очень простодушные и доверчивые люди. И замечу, меня всегда приглашали в дом губернатора на званый ужин.

– Значит, Шивцев все это проделал для того, чтобы попасть в дом Протопопова?

– Да! – кивнул Набобов. – И, судя по всему, это ему удалось.