В руках начальника сыскной появилась бумага, которую он поднял на уровень груди и показал оглянувшемуся Марченко.

– Вы знаете, что это такое? – спросил полковник, потрясая листком, на котором был какой-то текст и синий оттиск круглой печати. Кассир не мог от двери рассмотреть бумагу и то, что на ней написано, поэтому ему пришлось вернуться к столу.

– Это договор на одно представление в нашем театре, – проговорил он, пробежав глазами по витиеватым чернильным строчкам.

– Верно, договор, заключенный между театром в лице директора Крутикова с одной стороны и артистом Алессандро Топазо с другой. Документ, надо сказать, составлен по всем правилам: продолжительность представления, обязательства сторон, печать, подписи, вот подпись Крутикова, а вот подпись Топазо… – Начальник сыскной вдруг запнулся, приблизил договор к глазам, заморгал, точно не верил написанному, отложил бумагу. Открыл гроссбух, водя пальцем, отыскал нужную строчку, там, где была подпись получившего деньги Топазо и медленно, переводя взгляд с одной подписи на другую, хмыкнул, поднял недоумевающий взгляд на кассира: – Взгляните сюда, это разные подписи или я ошибаюсь?

Марченко не нужно было всматриваться в бумаги, он знал, что подписи разные, но, следуя просьбе начальника сыскной, глянул и в книгу и в договор.

– Это разные подписи, – проговорил тихо и шмыгнул носом.

– Разные подписи, – повторил за ним фон Шпинне и удивленно-вопросительно уставился на кассира. – А расписывался один и тот же человек. Верно?

– Верно! – мотнул головой Марченко, он понял, что из сыскной полиции ему не уйти, снял с головы картуз и без приглашения тяжело опустился на стул. Кассир чувствовал себя как человек, который еще несколько мгновений назад с таким трудом смог выбраться из бушующей реки на скользкий, глинистый берег, тяжело выплевывая воду и тину, но тут подмытый пласт земли под его ногами даже не сполз, а ухнул вниз, и он снова оказался в мутном и грязном водовороте, из которого не так просто будет спастись. Если тут вообще уместно это слово – спасение. Однако начальник сыскной, как будто ничего не замечая, продолжал свою арию опереточного глупца.

– И вот я никак не могу понять, может быть, вы, уважаемый Иван Григорьевич, как и в случае с гостиничной прислугой, поясните мне, зачем Топазо понадобилось по-разному расписываться, он что, хотел нас заморочить, сбить с толку и запутать?

«Тебя, змея, запутаешь…» – зло подумал кассир, ругая себя за то, что поддался порыву жадности и допустил такой в высшей степени неосмотрительный просчет. И деньги ведь не такие большие… Хотя если суммировать все, что он выгреб из карманов Топазо, то получалось больше тысячи рублей. Немало, но все равно того не стоило. Да, он допустил большущую ошибку, которая еще неизвестно, к чему его приведет. Да почему неизвестно – известно, не надо себя утешать, это каторга!

– Ну… – кассир запнулся и даже раскашлялся, – даже не знаю, как быть… что сказать…

– Самое верное, господин Марченко, рассказать правду. Так почему Топазо подписался по-разному?

– Это я подписал вместо него, – пробормотал, глядя себе под ноги, кассир, он понимал, что запираться не имеет никакого смысла.

– Не могу не спросить, почему вы это сделали?

– Потому что Топазо был мертв…

– Это вы его убили? – не позволив Марченко договорить, быстро и хлестко спросил начальник сыскной. Это был, конечно же, вопрос, но он так походил на утверждение, что кассиру стало не по себе.

– Что? Нет, это не я! – замотал головой из стороны в сторону Марченко, лицо его при этом стало бледным и безжизненным, как гипс. – Да и зачем мне его убивать? – спросил он, словно приглашал начальника сыскной порассуждать или даже подискутировать.

– Зачем? Вопрос, что называется, не в бровь, а в глаз. Если посмотреть поверхностно, то вроде бы и незачем, а если глянуть попристальнее да повнимательнее, то не все так просто, как кажется. Как это вижу я, убить вы его могли из-за денег. Согласен, сумма не такая большая, но, поверьте моему опыту, убивают и за гораздо меньшее, убивают буквально за копейки. Но я, скажу честно, в эту версию не верю, мне кажется, что Топазо убили по другой причине. Более того, я не верю, что это сделали вы, уважаемый Иван Григорьевич. Просто так случилось, такое стечение обстоятельств, что в этом убийстве обвинят, скорее всего, вас. И да, вы пойдете на каторгу и, возможно, на бессрочную… – Начальник сыскной сказал это с грустью в голосе, словно ему было жаль сидящего перед ним человека.

– Но ведь я никого не убивал! – с хрипом выдавил из себя кассир, лицо его стало приобретать тяжелый пунцовый, переходящий в синеву цвет, цвет нехватки воздуха и удушья. – Почему на бессрочную?

– Потому что вас обвинят сразу в трех убийствах… – Начальник сыскной оборвал себя на полуфразе, он замолчал, ожидая от кассира возмущенных вопросов, и они тут же последовали:

– Каких трех, ведь речь сейчас идет только об убийстве Топазо, каких трех? Я не понимаю… – Он оттянул вниз ворот рубашки с такой силой, что затрещали нитки.

– Давайте посчитаем, – Фома Фомич принялся загибать пальцы: – Третье, если мне не изменяет память, это убийство губернаторской горничной Марии Замериловой…

– Это еще кто такая? – возмущенно спросил, тараща глаза, Марченко. – Не знаю я никакой Марии Замериловой!

– Вот в этом и заключается несправедливость жизни! Вы ее не знаете и даже никогда не видели, более того, вы даже не подозревали о ее существовании, а в убийстве обвинят именно вас! – веско проговорил фон Шпинне. – Почему – это разговор отдельный, и мы, конечно же, к нему вернемся. Продолжим считать. Второе убийство – это убийство гадалки Скобликовой Варвары Ниловны.

– Не убивал я гадалку! – возражал, не соглашался, отбивался кассир, но чувствовалось, что силы покидают его.

– Я вам верю! – кивнул начальник сыскной. – Ну и первое убийство – это Топазо.

Кассир какое-то время сидел без движения, смотрел перед собой, краска сошла с лица, оно снова стало бледным, но теперь к бледности добавилась пыльная серость лепнины, которую долго никто не протирал, под глазами пролегли тени – точно театральный гример злоупотребил с красками.

– Но ведь все эти убийства, – начал он тихо, – еще нужно доказать…

– За этим дело не станет – докажут! – махнул рукой Фома Фомич. – Следователь Скворцов, который, кстати, занимается этими убийствами, человек рьяный, решительный, ему все нипочем, для него не существует вообще никаких препятствий, ему нужно только обозначить направление, а там он все раскопает и разроет… Служака! И еще, Иван Григорьевич, вы же всего еще не знаете. Пока вы сидели в нашем подвале, мы осмотрели вашу комнату…

– Что? Но кто вам позволил?

– А кто нам может запретить? – спросил с насмешкой полковник и в недоумении дернул плечами. – Ваша квартирная хозяйка, милая старушка, со всей готовностью и расположением предоставила ключ. Осмотр был произведен в ее присутствии, также там был дворник, ваш сосед и городовой… И если вы опасаетесь, что из квартиры что-то могло пропасть, то не беспокойтесь, после осмотра мы ее опечатали, а ключи изъяли. Но это не главное, главное это то, что мы обнаружили в вашей квартире…

– Что вы там обнаружили? – спросил, бегая глазами из стороны в сторону, кассир. Он был настороже и ждал подвоха отовсюду.

– А обнаружили мы там вот это… – Начальник сыскной задвигал ящиками стола: открывал их, закрывал, точно не помнил, где оставил найденную вещь. – А, вот, – он достал что-то завернутое в рогожу, положил на стол и не мешкая развернул. Там лежало что-то похожее на тонкую проволоку, свернутое в несколько колец. – Вы знаете, что это такое? – спросил, глядя на кассира.

– По-моему, это струна… – в нерешительности проговорил Марченко.

– Верно, – обрадованно кивнул начальник сыскной, – струна, скрипичная, соль малой октавы, так она называется. И вот эту струну нашли у вас в комнате…

– И что? – в недопонимании скривил губы Марченко. По его глазам было понятно, что он действительно не понимает.

– Посмотрите внимательно, эта струна принадлежит вам?

– Мне не нужно смотреть, это не мое… Я вообще не играю ни на каких музыкальных инструментах…

– А почему струна оказалась в вашей квартире? – спросил начальник сыскной, резко выставляя вперед правую руку и тем самым усиливая вопрос.

– Я не знаю, может, эта струна была там и раньше, еще до того как я туда въехал. Лежала где-нибудь на полке… Но я не понимаю, при чем здесь какая-то струна?

– А вот здесь, уважаемый Иван Григорьевич, вы не правы, это не какая-то струна, это очень и очень важная улика! Как только я передам ее уже упомянутому следователю Скворцову и расскажу, где мы ее отыскали, вас тотчас же возьмут под стражу и препроводят в арестантский дом. Потом следствие, суд, каторга, вас ничего уже не спасет…

– Из-за струны? – не поверил Марченко и даже возмущенно хмыкнул.

– Да! – сказал начальник сыскной и повернулся к окну, щурясь посмотрел на верхние стекла рамы. На первый взгляд за окнами ничего не изменилось, но стало как-то немного светлее. – Кто знает, может быть, и распогодится, – проговорил Фома Фомич, но в голосе его совсем не слышалось радости. Надо заметить, ненастье всегда действовало на фон Шпинне угнетающе, он не любил плохую погоду, она навевала на него меланхолию, но он считал, что это лучшее время для допросов.

– Но почему? – Кассир казался озадаченным.

– Потому, – Фома Фомич развернулся к Марченко, – что и Замерилову, и Скобликову, и Топазо убили одним и тем же способом, их задушили. И, как утверждает доктор, а я ему верю, задушили их именно струной, он даже высказал предположение, что это могла быть соль малой октавы. Представляете наше удивление, когда мы нашли такую струну у вас дома? И скажу больше, если взять увеличительное стекло, то на волокнах, вот здесь и здесь, – начальник сыскной два раза ткнул пальцем в соль малой октавы, – можно рассмотреть темно-коричневые, почти черные пятнышки. Я думаю, это следы крови!

Марченко молча смотрел на полковника. По глазам кассира было видно, что он начал о чем-то догадываться: он выглядел спокойнее, бледность ушла, кожа лица приобрела естественный цвет. А начальник сыскной тем временем продолжал:

– И вот это все следователь пока не знает… И здесь я просто вынужден повторить слово – пока. Но, как мне представляется, очень и очень хочет узнать.

– И чего вы хотите? – наконец решился на главный, может быть, самый главный вопрос в своей жизни Марченко.

– Ну чего может хотеть хозяин этого места? – Фома Фомич обвел руками пространство кабинета.

– Не знаю!

– Он хочет одного – правды!

– Не уверен, что понимаю вас…

– А я уверен, что понимаете, – проговорил полковник, не сводя с лица кассира немигающего взгляда, – или вам что, не терпится познакомиться со следователем Скворцовым? Вы только кивните, и буквально через мгновение он уже будет сидеть вот на этом диване, а за дверью будут стоять два огромных жандарма, поигрывая ручными кандалами… Вы этого хотите?

– Нет, нет! – не дав начальнику сыскной договорить, поспешно выпалил Марченко. – Но какую правду вы хотите узнать?

– Вы меня удивляете, что значит какую правду? Правда она одна, она единственная, вот ее я и хочу узнать! И повторю свой прежний вопрос, который я вам буквально недавно задавал и который так вас удивил…

– Какой?

– Были ли вы знакомы раньше с человеком, который выдавал себя за мировую знаменитость Алессандро Топазо? С ответом не торопитесь, хорошо подумайте, взвесьте, – начальник сыскной поднял перед собой руки, попеременно помахал ими вниз-вверх, изображая рычажные весы, – и только после всего этого отвечайте.

Лицо кассира не изменилось; надо сказать, он очень хорошо владел собой, а если до этого и проявлял какие-то эмоции, то это была, как понял фон Шпинне, игра. Но здесь и понятно, принадлежность к театру сказывалась – играют все, включая работников сцены. Однако с глазами Марченко не мог справиться, они выдавали мучительную работу мозга, все это взвешивание, все эти сопоставления: что будет, если сказать так, и что будет, если сказать иначе? К чему приведет, какие будут последствия? Начальник сыскной не торопил, но кассир понимал, что времени у него немного, даже не так: времени у него ничтожно мало. Напольные часы за спиной с хрустом, точно откусывали, отсчитывали секунды. Пока все чинно и благородно, пока начальник сыскной не выказывает нетерпения, но придет тот момент, когда он, скрипя стулом, сменит положение тела и скажет: «Ну что, господин Марченко, вы готовы правдиво ответить на мой вопрос?»

– Да! – с тяжелым обреченным вздохом кивнул кассир.

– Что «да»? – широко улыбнулся фон Шпинне.

– Я знал человека, который выдавал себя за Алессандро Топазо!

– Ну наконец-то, наконец-то, дорогой мой… – В этом месте начальник сыскной запнулся, он хотел назвать кассира его настоящим именем, но передумал. – Дорогой мой Иван Григорьевич, наконец-то мы сдвинулись, что называется, с мертвой точки. Это не может не радовать. – Фома Фомич несколько возбужденно вскочил со стула и, выйдя из-за стола, быстрым шагом прошелся по кабинету. Неожиданно сменил направление, не прошло и секунды, как он оказался за спиной Марченко. Чуть склонился. – Если вы были с ним знакомы раньше, то можете мне назвать его настоящее имя? – спросил почти шепотом.

– Да! – не поворачивая головы, а только втягивая ее в плечи, ответил кассир и подтвердил свой ответ вялым кивком.

– Слушаю вас! – Начальник сыскной с той же скоростью вернулся за стол и занял свое место. – Так как его звали?

– Григорий Шивцев, – проговорил Марченко. – Настоящее отчество, к сожалению, не знаю, но в бумагах, которые я сделал, было записано Иванович.