Перед начальником сыскной полиции полковником фон Шпинне сидел неброский, уже пожилой человек, светловолосый, короткостриженый, с большими залысинами, в мятом костюме цвета дорожной пыли. Лицо у человека было печальным и удивленным. Он смотрел на Фому Фомича непонимающими светло-голубыми глазами и, по всей видимости, ждал ответа на вопрос, который мучил его последние несколько часов. Он хотел знать, за что его задержали и по какому праву заперли в полицейском подвале? Он хотел услышать ответы на эти вопросы, хотел сильно, однако понимал, что торопить начальника сыскной не стоит. Еще неизвестно, как фон Шпинне поведет себя после таких вопросов. Человек, сидящий перед полковником, слышал о Фоме Фомиче, но лично с ним был не знаком, да и не мог быть знаком, потому что слишком разные это были люди: начальник сыскной полиции и кассир из Татаярского драматического театра.
Начальник сыскной молча рассматривал кассира и делал определенные умственные выкладки: спокоен, собран, нетороплив, не задает никаких вопросов. Ждет, потому как понимает, что вопросы не нужны, ведь скоро, буквально через несколько минут, он все узнает. Из поведения кассира Фома Фомич сделал вывод, что сидящий перед ним человек – бывалый, опытный, подобная ситуация для него, скорее всего, не нова.
– Давно хотел с вами познакомиться, – нарушил наконец молчание начальник сыскной, поднялся из-за стола, повернулся к кассиру спиной и подошел к окну. Он намеренно оборвал себя на полуфразе, ведь допрос – это настоящее искусство. Некоторое время смотрел сквозь мокрые стекла на слякотную осеннюю улицу. Фома Фомич наблюдал за отражением сидящего у его стола человека. Пасмурная погода очень этому способствовала. Все можно было хорошо рассмотреть: движение головы, движение рук, смену положения тела, даже выражение лица. Начальник сыскной не видел никаких изменений, но знал, что кассир в этот момент буквально переполняется вопросами. И главным из них был: «Почему начальник сыскной хотел познакомиться с простым театральным служащим?»
Фома Фомич еще какое-то время постоял возле окна, посмотрел на отражение кассира, затем вернулся к столу и сел. Сначала начальник сыскной хотел построить этот допрос прямолинейно, грубо и жестко, ударить сразу же, назвать театрального кассира Набобовым Демидом Петровичем. Но, внимательно вглядываясь в совершенно спокойные, как написала в своей тетради гадалка Скобликова, прохладные глаза, понял, что сидит перед ним злодей с большим преступным стажем, к такому, как говорят в народе, на кривой козе не подъедешь. Тут подходцы нужны и лучше будет не торопиться с разоблачением. Пусть пока будет в неведении, не надо давать в руки злодею дополнительные возможности на защиту или даже на нападение. Ведь, по сути, у начальника сыскной не было ничего, за что можно ухватиться и вытащить этого налима на свет божий.
Фома Фомич все придумывал на ходу:
– Вас это, конечно, может удивить, – начальник сыскной еще не договорил, а кассир, соглашаясь, энергично мотнул головой.
– Да, меня это удивляет, – проговорил мягким, вызывающим доверие голосом кассир. – Где я, а где начальник сыскной?
– А дело, собственно, вот в чем… Вы, конечно же, слышали о том, что Алессандро Топазо… – полковник замолчал, делая небольшую скорбную паузу, – что мировая знаменитость Алессандро Топазо был убит?
– Да-да, я слышал об этом, – закивал кассир, – очень печально! И совсем не понять, кто это его и главное – за что? Кто мог у нас в городе желать зла мировой знаменитости? Ума не приложу… – Кассир коснулся лба кончиками пальцев левой руки, мизинец не разгибался.
– Мы пока не можем ответить на эти вопросы, – проговорил фон Шпинне. – Но это, как я уже сказал, – пока. Мы как раз сейчас проводим расследование, опрашиваем людей, которые могли что-то видеть или слышать. По этой причине вы находитесь здесь…
– Но что я могу? – удивился, как понял начальник сыскной, вполне искренне Набобов. Либо он так уверен в своей неуязвимости, что совсем не чувствует опасности, либо хорошо играет невозмутимость. Да, опасный человек.
– Что вы можете? – вслед за кассиром повторил полковник. – Как вы, наверное, знаете, вечером, после представления и званого ужина в доме губернатора, Топазо прибыл к себе в номер, где у него было несколько визитеров, все из театра. И вы тоже приходили к нему, ведь так? – Начальник сыскной слегка поднял брови.
– Да, я был вечером в номере Топазо, но кроме меня там побывала чуть ли не половина театра.
– Верно-верно, но, – начальник сыскной пододвинул к себе лежащую чуть в стороне бумагу и прочел с нее, – со слов швейцара Еремина, портье Кузьмина, коридорного Мракова, вы посещали Топазо последним. Вы ушли, и более никто к нему не приходил, по крайней мере так утверждают свидетели. Значит, вы, Иван Григорьевич, видели Топазо последним, потому как следующим утром его нашли в номере мертвым.
– Вы что же это, меня подозреваете? – тряхнул головой кассир и удивленно-испуганно уставился на фон Шпинне. И в этот самый момент начальнику сыскной показалось, что Набобов по-настоящему испугался, что подобный поворот оказался для него неожиданным.
– Ни в коем случае! – воскликнул Фома Фомич, откладывая в сторону бумагу, с которой зачитывал фамилии свидетелей. – Мне такое даже в голову не могло прийти…
– А почему? – насторожился кассир и чуть подался вперед, недоверие так и сочилось из его светло-голубых глаз.
– Я, если честно, не вижу в этом никакого смысла, – проговорил полковник. – Зачем вам убивать Алессандро Топазо? Или вы знали его раньше? – начальник сыскной задал первый провокационный вопрос.
– Алессандро Топазо? Я? – спросил кассир с недоумением в голосе и рассмеялся: – Позвольте, но откуда, откуда я мог его знать? К тому же я о нем впервые услышал, вот, – он указал обеими руками в сторону, так обычно делают, когда ссылаются на недавние события, – буквально накануне его приезда. А до этого – ни слухом ни духом. Поэтому к смерти Алессандро Топазо я не имею никакого отношения.
– А я вам верю! – кивнул начальник сыскной и широко улыбнулся. – Вы не могли его убить, потому как Алессандро Топазо умер десять лет назад, умер своей смертью в Швейцарии, от старости, там же, в Швейцарии, и похоронен.
– Как? – вздрогнул и откинулся на спинку стула кассир, в его глазах плескалось непонимание. Но и не только оно. Он словно по-другому взглянул на фон Шпинне, точно в его мозгу в этот момент происходила переоценка.
– Как мы об этом узнали?
– Нет, – взмахнул рукой Набобов. – А кто тогда человек, которого убили и который, получается, выдавал себя за Топазо?
– Я так понимаю, вы слышите об этом впервые? – спросил, не сводя глаз с кассира, начальник сыскной.
– Да! – резко дернул головой вниз Набобов. – Я думал, это и есть Топазо.
– Странно, очень странно, – ни к кому не обращаясь, пробормотал Фома Фомич.
– Что странно?
– Ну, что вы слышите об этом впервые. Разве в театре не ходили такие слухи…
– Что Топазо – это не Топазо?
– Да!
– Нет! – отринул такую возможность кассир и, чуть подумав, тут же поправился: – Я ни о чем таком не слышал. Я ведь в театре человек маленький… Сижу у себя в четырех стенах, и никто меня не видит и не слышит…
– Ну так уж никто? А когда вы продаете билеты?
– Так то зрители, а мы сейчас говорим о труппе, об артистах и прочих театральных рабочих…
Начальник сыскной, внимательно следя за Набобовым, начинал понимать, когда тот врет, а когда говорит правду.
– Значит, Иван Григорьевич, вы допускаете, что в театре об этом могли знать, а до вас по какой-то причине эти слухи не дошли? Ведь лично я узнал об этом от вашего директора Крутикова…
– Что узнали?
– Что Топазо – это не Топазо, а другой человек, выдающий себя за мировую знаменитость.
– И вам об этом рассказал Крутиков? – Кассир был по-настоящему удивлен.
– Да, именно он! – кивнул полковник. – Поэтому-то я и удивился, когда вы мне сказали, что не знали о подмене. И поначалу даже не поверил вам… – Начальник сыскной замолчал и в следующий момент поменял тему разговора: – А вы зачем приходили к Топазо, по какой такой надобности? К тому же поздно вечером, неужели это нельзя было отложить на следующее утро?
– Нет, на следующее утро это нельзя было отложить, ведь Топазо, – Набобов запнулся, – ну вы понимаете, о ком я говорю, так вот он собирался рано утром уезжать, а мне нужно было передать ему деньги за представление…
– И много там было денег?
– Да без малого четыреста рублей…
– Ого! – воскликнул начальник сыскной. – За одно представление это более чем достойно, более чем… Ну так вы передали ему эти деньги?
– Передал! – кивнул кассир. – Я, собственно, за этим туда и пошел. Не люблю, когда на мне что-то висит, а чужие деньги – это такая тяжесть… – он приложил руку к груди. – У нас был случай, пропала большая сумма… дело давнее, но я после того неприятного происшествия, стараюсь, если на меня возлагается такая обязанность, сделать все как можно быстрее…
– А о том, что Топазо… – начальник сыскной бросил быстрый взгляд на кассира, – будем пока так его называть, о том, что Топазо получил эти четыреста рублей, есть какая-то запись, он где-то расписался? А то получается, вы передали ему четыреста рублей…
– Если быть точным, то триста девяносто семь, – уточнил кассир.
– Вы передали ему эту сумму, но нет никакого подтверждения, я, конечно, вам верю, как иначе, но… сами понимаете…
– Да, понимаю! Топазо расписался в специальной книге, которую я приносил с собой и которая сейчас хранится в театре. И там, напротив его имени, стоит соответствующая запись: указана сумма, дата и его подпись. Я, знаете ли, в этих делах человек очень скрупулезный. Деньги – это такое дело… – Кассир растянул плотно сжатые губы, но глаза его при этом не смеялись, оставались холодными и серьезными. Он смотрел на фон Шпинне, не отводя взгляда, и, словно игрок в шахматы, ждал от начальника сыскной ответного хода. И ход последовал.
– Вы имеете в виду вот эту книгу? – Начальник сыскной нагнулся, с шумом выдвинул самый нижний ящик правой тумбы и выложил на стол гроссбух зеленого цвета. Мало сказать, что кассир был удивлен, он был ошеломлен, тут же понял – неприятные сюрпризы только начинаются, и не ошибся. Эта книга, которую он видел, может быть, тысячи раз и никогда не испытывал никаких чувств, вдруг показалась ему страшной. Она не просто лежала на столе начальника сыскной, она всем своим видом угрожала кассиру.
– Да! Это та самая книга, – проговорил Марченко, подавляя дрожь в голосе. – Там, – он ткнул пальцем впереди себя, – там на последней странице есть запись о сумме, которую я передал Топазо…
– Я уже видел эту запись, – проговорил Фома Фомич и открыл книгу на том месте, где была закладка, поводил пальцем по строчкам на разграфленных светло-коричневых страницах: – Вот, здесь у нас дата, имя получателя, сумма, триста девяносто семь рублей прописью и подпись получателя. Все так, как вы мне и рассказали, – фон Шпинне поднял глаза от книги. – Только вот какая незадача, – он пожевал губами, улыбнулся, кассиру показалось, что виновато. – Вот эта сумма, – начальник сыскной постучал пальцем по строчке в книге, – она не была найдена. К слову сказать, в карманах и прочих вещах Топазо не было найдено никаких денег… – Фома Фомич замолчал, и Марченко показалось, что у него появилось место для маневра.
– Но, – начал он неспешно, – деньги могли быть похищены…
– Кем? – тут же спросил начальник сыскной.
– Тем, кто нашел тело, гостиничной прислугой, например, коридорным. Зашел он утром в номер, обнаружил Топазо мертвым и, прежде чем вызвать полицию, обследовал его карманы… А может быть, – кассир замолчал, как бы в раздумье аккуратно потрогал нос, так аккуратно, словно касался не своего, а чужого носа. – А может быть, кто-то из прислуги и убил? – сказал он, несколько смущаясь и опуская глаза.
– Может быть, – даже как-то слишком охотно согласился с Марченко начальник сыскной. – Да, скорее всего, так и произошло. Кто-то из прислуги, конечно, как же мы сами-то не догадались! Спасибо вам за подсказку, Иван Григорьевич, если бы не вы, кто знает, куда бы свернуло следствие, на какое бездорожье и беспутицу… Где бы мы сейчас рыскали и искали ветра в поле? – по-настоящему радовался фон Шпинне и казался таким искренним, что ввел этим кассира Марченко в некоторое замешательство. Начальник же сыскной продолжил удивлять, он встал в полный рост, через стол протянул руку кассиру и пожал вялые, почти безжизненные пальцы приподнявшегося со стула Марченко. – Еще раз большое вам спасибо, очень сожалею о том, что пришлось вас оторвать от дел, извините нас за те неудобства, которые вам причинила сыскная полиция! И чтобы как-то загладить нашу вину, я сейчас распоряжусь отвезти вас домой… Или в театр?
– В театр, – промямлил Марченко.
– В театр, на нашей полицейской пролетке. С ветерком! Наш кучер знает, как без помех и без препятствий.
– Так я могу идти? – нерешительно спросил кассир.
– Да! – кивнул начальник сыскной.
Марченко встал, с некоторым трудом переставляя ноги, подошел к вешалке, снял пальто, продел руки в рукава, затем надел картуз и был уже у самой двери, как фон Шпинне, наблюдая за всем этим, остановил его:
– Совсем забыл, Иван Григорьевич, пока вы не ушли, чтобы в дальнейшем не отрывать вас и не мешать работать, поясните мне вот это…