Как только начальник сыскной узнал от приказчика Петра, что конфеты «Детские шалости» покупал в магазине-кондитерской с тем же названием театральный билетный кассир Марченко Иван Григорьевич, за последним тут же было установлено негласное наблюдение. Помня о том, что произошло в деле об убийстве купца Пядникова, Фома Фомич сам отбирал агентов для слежки. Выбрал таких, которые никоим образом не могли быть связаны друг с другом, а значит, и не могли вступить между собой в сговор. На этот раз начальник сыскной решил отказаться от парной слежки, агенты следили за кассиром по одному. Их графики были составлены так, чтобы они не встречались даже в караульном помещении сыскной полиции. К тому же каждому в отдельности было строго-настрого наказано никому не сообщать, за кем они следят. Ни родственникам, ни тем более сослуживцам, а если кто-то из агентов будет интересоваться, то немедля сообщать об этом начальнику.

Конечно, фон Шпинне после «Восковых фигур» провел в сыскной полиции значительную реорганизацию. Перво-наперво Фома Фомич провел беседы с каждым агентом. Продолжительные, по часу, а то, может быть, и больше. Рядом с ним сидел Кочкин и все сказанное опрашиваемым вносил в специально заведенную для этого книгу. После бесед части сотрудникам было отказано в месте. Затем был объявлен набор новых агентов. Чтобы не отдавать это в чужие руки, начальник сыскной лично беседовал с каждым соискателем. Чиновник особых поручений, разумеется, присутствовал при всех таких встречах. Был введен новый порядок приема на службу: никаких родственников, никаких знакомых, даже шапочных. Все вновь принятые агенты должны быть незнакомы друг с другом и, желательно, проживать в разных частях города. Преимуществом обладали приехавшие из уездных городов и деревень.

Следили за кассиром и днем и ночью. Кочкин, в свою очередь, пристально наблюдал за агентами. Ну и правильно, обожжешься на молоке, будешь дуть на воду.

Первый же день слежки принес ошеломляющие результаты. Правда, об этом знал только началь– ник сыскной. Когда вечером фон Шпинне, сидя в своем кабинете, слушал доклад, то после нескольких слов агента не смог сдержать восклицание. Это заметили и сам агент, и сидящий на ситцевом диване Кочкин.

– Что? – довольно громко и несколько возбужденно проговорил начальник сыскной.

– Что – что? – не понял агент.

– Повтори свои последние слова! – потребовал начальник сыскной.

– Заметил, что у кассира на левой руке не разгибается мизинец… – повторил последние слова агент.

– Так-так-так, – сказал, откинувшись на спинку стула, Фома Фомич, он посмотрел на своего чиновника особых поручений, но тот только пожал плечами, не понимая, что так смогло заинтересовать начальника сыскной. – А скажи мне, как тебя зовут, напомни?

– Тихон!

– А скажи мне, Тихон, как ты смог рассмотреть этот неразгибающийся палец? Ты что, такой глазастый?

– Хвалиться, конечно, не буду, но глазастый, однако тут дело в другом, я одну хитрость применил…

– Какую? – и начальник сыскной и Кочкин спросили почти одновременно.

– Чтобы за кем-то следить, нужно его рассмотреть, чтобы в дальнейшем не обознаться…

– Толково! – бросил Фома Фомич. – И как ты его рассмотрел?

– Пошел в билетную кассу театра, сделал вид, что хочу купить билет, но не просто билет, а билет на представление Алессандро Топазо…

– Так! Дальше. – Начальник сыскной, а вместе с ним и его чиновник особых поручений смотрели на агента со все возрастающим интересом.

– Он мне говорит, что таких билетов нету, что представлений Алессандро Топазо у них в театре больше не будет. И вежливый такой… А я сразу же в скандал, как так не будет, как так не будет, а я хочу поглядеть, приехал, мол, издалека. Мне на эту поездку вся деревня деньги собирала по полушке да по копейке. Многое наслышан об этом самом Топазо, а тут такая удача, сам видел афишу на заборе. А он мне: нет никаких афиш, все убрали. А я говорю: видел, давай билет, а сам деньги в окошко сую. Он же продолжает мне объяснять да успокаивать, а я ни в какую. Кричу, слюной брызгаю, по прилавку, там возле окошка маленький такой, кулаком стучу. А потом давай дверь в кассу ломать. Ну, тут он уже вышел, мы с ним и сцепились, за грудки друг друга ухватили. Он, конечно, немолодой, но крепкий… Я даже удивился.

– А для чего тебе понадобилось все это проделывать? – спросил Кочкин. – Неужели чтобы только рассмотреть его?

– Нет, не только для этого, – стал объяснять агент. – Еще чтобы обнюхать его, почувствовать, какой от него запах исходит…

– Запах? – тут уже не удержался Фома Фомич.

– Да! – мотнул головой агент. – Когда за кем-нибудь следишь, приходится очень часто делать это в темноте. Прятаться, от глаз скрываться. И не всегда понимаешь, кто мимо тебя прошел. А запах выдает, запах – это очень важно, особливо в моем прежнем деле…

– А какое у тебя прежнее дело было? – спросил начальник сыскной, его по-настоящему заинтересовал их новый агент.

– Ну, мы с отцом тоже вот розыском занимались…

– Ты же говорил, что деревенский! – воскликнул Кочкин. – Какой в деревне розыск?

– Мы с батей на конокрадов охотились, искали их и ловили… Нас, почитай, все округа знала. Как только у кого-то лошадь со двора сведут, тут же к нам, с поклоном да с просьбой, ну и с подношением, конечно же, мол, найдите люди добрые, погибаю без коня. С голоду помрем, если не отыщется, как пахать, как сеять? Все в лошадке!

– А как же полиция?

– Да рази она сможет конокрада выследить, а потом и поймать? – Агент еле сдержал смех, глядя на чиновника особых поручений, и сам же ответил на свой вопрос: – Не сможет, потому как для этого дела особые способности нужны. А у нас это потомственно! Еще прадед мой конокрадов выслеживал, потом дед, потом отец, а потом уж и я к этому делу прислонился…

– А бросил почему? – на этот раз спросил начальник сыскной.

– Ну, тут все просто, отец помер, мать у меня еще давно померла, мы с ним одни жили – ни братьев, ни сестер. Да и беда случилась в наших краях…

– Какая беда? – не мог не спросить Кочкин. Ему все больше и больше нравился новый агент. Да, судя по глазам Фомы Фомича, тот тоже был впечатлен.

– А такая беда, – с печалью в голосе начал Тихон, – что перевелись у нас там конокрады, уж не знаю, по какой причине, но не стало их…

– Ну это же хорошо, что конокрадов не стало, стало быть, крестьяне зажили спокойно, никто их от работы не отвлекал…

– Да так-то оно так, – скривил рот агент, – это хорошо, что лошадей уводить перестали, но мы-то, я вот, к примеру, без куска хлеба остался… Как жить, где пропитание искать?

– Ну занялся бы чем-нибудь другим… – заметил Меркурий.

– Чем? Я ничего другого делать не умею, меня к этому делу, можно сказать, с малолетства приставили, я не пахарь, не кузнец или, скажем, колёсник, я охотник на людей, у меня и навыки развились нужные: и нюх, и слух, и глаз, все как у зверя. Я ведь когда с этим вашим Марченко сцепился, то сразу же уловил, что от него конфетами пахнет шоколадными, как от бабы какой…

– А вот про палец ты сказал… – возвращая Тихона к сути разговора, напомнил фон Шпинне.

– Ну а палец, что палец? Я заметил, когда он меня за грудки схватил, что мизинец у него на левой… – агент на секунду задумался, – да, на левой руке не разгибается. Я поначалу-то и не понял, а у него этот палец, вот у меня на воротнике петля, чтобы застегиваться, когда холодно, – агент показал на петлю, – так этот его палец в нее и угодил, а вытащить он его не может, зацепился, как крюком. Я еще подумал, что неудобно ведь так, с такой рукой, хоть и левая. Потом думаю, а что неудобно, ведь он кассир, зачем ему мизинец?

Начальник сыскной слушал агента, а сам не мог поверить в удачу, ну такого просто не может быть, чтобы вот так, без усилий и долгих поисков… Нет-нет, пока только мизинец доказывает, что театральный кассир Марченко – это Набобов. Это может быть простым совпадением. Может, однако на этом ведь совпадения не заканчиваются. А конфеты, которые он покупал в «Детских шалостях»? Обертки от них на месте трех убийств. А способ убийства – удушение скрипичной струной, где такую струну легче всего раздобыть? В театре!

«И все же, – думал начальник сыскной, – этого недостаточно, чтобы утверждать, что Марченко – это Набобов, недостаточно!»

И получалось, чтобы это установить точно, нужно было еще раз побеспокоить матушку Ирину. Она, конечно же, видела его давно, однако попробовать нужно. Если настоятельница опознает в кассире Набобова, то это будет значительный прорыв в этом сложном и запутанном деле. Сейчас главное выяснить, не уехала ли матушка Ирина к себе в обитель, а если она здесь, то самым тщательным образом организовать опознание.

Матушка Ирина была еще в Татаяре. На просьбу начальника сыскной откликнулась без раздумий и колебаний.

– А как же! – сказала она просто. – Ведь ты говоришь, что нужно опознать Набобова?

– Да! – подтвердил Фома Фомич, когда сидел, как и в первый свой визит, в комнате настоятельницы за круглым столом.

– Это дело нужное и даже богоугодное, он ведь, этот Набобов, мерзавец, каких еще поискать, ведь это из-за него Варвара ушла из обители… Из-за него, из-за него, тут и говорить не о чем. Так это получается, что он ее… – Матушка Ирина, конечно же, намекала на убийство, но слова этого не сказала, только многозначительно поджала губы.

– Доказательств пока мало, – сказал тихо начальник сыскной. – Но прежде его нужно будет опознать, а то мы тут сидим, планы строим, наказания придумываем, а это, может быть, и не он вовсе!

Опознание решили провести в магазине-кондитерской. Приказчик Петр этому был очень рад, изъявил желание во всем и всегда помогать расследованию. Более того, сказал, что Марченко должен на следующий день прийти за конфетами: он их заказал, и завтра они прибудут из Воронежа. После этих слов что-то внутри царапнуло Фому Фомича: зачем Марченко покупает конфеты, раз горничной уже нет в живых? Да мало ли, может быть, сам пристрастился к ним. Ответ на этот вопрос может оказаться самым неожиданным, но пока его стоит отложить.

Все складывалось как нельзя хорошо. Но начальника сыскной это держало в напряжении, он знал, что «все хорошо» может в считаные секунды превратиться во «все плохо». Когда хорошо, люди расслабляются, становятся менее внимательными, расхолаживаются. Нужно все держать под контролем, за всем следить, все перепроверять. Однако есть и обратная сторона – нельзя с контролем переусердствовать. Ведь Набобов, если это, конечно, он, может что-то почувствовать, что-то увидеть, заподозрить, тут надобно ухо держать востро. Начальника сыскной настораживала некоторая легкомысленность в поведении кассира, ведь на месте всех убийств были обнаружены обертки «Детских шалостей». Конечно, может быть, они туда попали случайно, этого нельзя было исключать, но Фома Фомич все же был склонен считать, что это не случайность.

Полковник опасался всевозможных неурядиц, но они не произошли. Опознание провели в полном соответствии с ранее разработанным планом. Ранним утром, когда еще все спят, в магазин пришла специально подобранная женщина. Приказчик остался в магазине на ночь, лампы, по настоятельным просьбам Фомы Фомича, не зажигал.

– Будет непросто, – объяснял Петру фон Шпинне, – но, если ты хочешь служить в сыскной полиции, нужно готовиться в том числе и к такому. Сидеть в засаде, может быть, день, может, два…

– Да я понимаю, понимаю! – почему-то шепотом убеждал начальника сыскной приказчик. – Сделаю все, что нужно, как вы скажете, так и будет. Лампы не зажигать – не зажгу! Буду сидеть вот здесь в закутке, как мышь, да нет, тише мыши, мышь скребется и шуршит, а я не издам ни звука, ни ползвука.

«Хорошо бы оно так было…» – думал Фома Фомич.

И опознание прошло в высшей степени превосходно, что называется, без сучка без задоринки.

Ранним утром с заднего хода, который не виден был со стороны театра, пришла женщина, ростом и комплекцией походившая на игуменью. Тихо постучала. Приказчик, который все это время не спал, тут же открыл черный ход и впустил эту женщину. Затем все пошло своим ежедневным чередом: в девять часов утра был открыт магазин-кондитерская. В половине одиннадцатого в специально нанятой коляске приехала матушка Ирина, облаченная в серый балахон с капюшоном, надвинутым на самое лицо. Рядом с кучером сидел лакей, он помог матушке выбраться из коляски и проводил ее до дверей магазина. Там женщина, которая пришла рано утром, поменялась местами с матушкой, надела ее балахон и через некоторое время вышла из лавки. В руках она держала сверток. Лакей помог ей забраться в коляску, и они уехали. Матушка же осталась в магазине дожидаться кассира. Это все было довольно сложным действом, но фон Шпинне решил лишний раз не рисковать, чтобы у Марченко не было ни малейшего подозрения, что за ним ведется охота.

Матушка Ирина опознала в кассире Марченко Набобова Демида.

– Это точно? – вопрошал ее начальник сыскной. – Может быть, вы все-таки ошиблись?

– Да и ничего я не ошиблась! – сварливо отвечала она. – Набобов это, вернее, скажу так: это тот самый человек, который приезжал к нам в обитель и который выдавал себя за родственника мальчика Гриши. Он же его и забрал. Фамилия его тогда была Набобов. Он, конечно же, постарел с тех пор, осунулся, но я его запомнила, он это, он! Тут уж можешь не сомневаться. Глаза его и голос его. Ну и потом, мизинец на левой руке ведь не разгибается?

– Не разгибается, – мотнул головой начальник сыскной.

После опознания Марченко-Набобова решили не задерживать. «Пусть пока поживет в неведении, – решил Фома Фомич, – а мы, пока суд да дело, понаблюдаем за ним». Матушке Ирине начальник сыскной настрого наказал про все это молчать.

– Да кому я это рассказывать буду? – ворчливо спрашивала игуменья.

– Да хотя бы Василию, – напомнил полковник о секретаре епископа.

– Ну уж нет, – возражала настоятельница. – С кем с кем, а с этим я уж точно говорить про такое не буду, у него язык как помело. Нет, с Васькой я ни словом, ни полусловом. И ты это, – она строго посмотрела на Фому Фомича, – если это Набобов Варвару жизни лишил, ты его накажи, и так накажи, чтобы навсегда запомнил.

– Если выяснится, что он, то обязательно накажем…