– Может быть, чуть-чуть? – не отводил глаз от бутылки Андрон. Лицо его было умоляюще-жалостливым и даже утомленным, как у человека, плутавшего в пустыне без воды и еды несколько дней.

– Нет! – рявкнул Кочкин. В общем гаме и шуме на этот рык никто не обратил внимания, а мужику стало ясно: ничего он не получит, пока на расскажет легенду.

– А закусить-то можно?

– Закусить можно! – разрешил Меркурий.

Мужик медленно дохлебал уже остывшую селянку и облизал ложку. Фома Фомич сдвинул в его сторону свою миску.

– Можно? – Мужик, конечно же, ждал этого, но до конца не верил.

И фон Шпинне и Кочкин одновременно кивнули. Мужик отставил в сторону пустую миску и пододвинул полную, но есть не стал, только держал ее грубыми ладонями за высокие борта, чтобы не забрали назад.

– Ну! – почти одновременно проговорили новые знакомые, давая тем самым понять, что пора, пора рассказывать легенду. Не зря же они его тут поят и кормят!

– Давно это было, – начал неспешно Андрон, – точно никто и не скажет когда. Пошел один мужик на охоту, звали того мужика Терентий. Ну, так говорят. Взял он лук, стрелы, корчагу с водой и пошел. Но места у нас тут – вы, может, не знаете, потому как приезжие – на дичь скудные, сколько себя помню, всегда так было. Вот и пришлось Терентию всю округу обойти… Так ничего и не подстрелил. Солнце на закат повернуло, пора уж и домой возвертаться, чтобы темень в дороге не застала. Идет он, значит, обратно, о неудачной охоте сокрушается, бранится про себя, а надежды все же не теряет, шарит глазами по сторонам: в кусты вглядывается – вдруг заяц где под ветками притаился, на небо посматривает – не летит ли птица какая, кулик там или еще что… съедобное. Тут из зарослей что-то выпорхнуло, прямо ему навстречу летит и, самое дивное, блестит в лучах садящегося солнца. Он на руку был скорый, да и глаз меткий, тут же натянул тетиву и стрельнул. Попал. Под ноги что-то упало. Он глядит, а это жаворонок, а в нем его стрела торчит…

– А блестело-то что? – подал голос Кочкин. – Золото?

– Э-э, не-ет, не золото! – отрицательно мотнул головой Андрон.

– А что же тогда? – на этот раз спросил Фома Фомич, и по глазам было видно, что он начинает догадываться, просто ему нужно подтверждение со стороны мужика.

– Камень! – выдохнул Андрон. – И камень не простой, а драгоценный – адамант!

– Да откуда здесь алмазы? – не поверил фон Шпинне, но это были всего лишь слова, чтобы, так сказать, раззадорить мужика.

– Все так же говорят, что нет тут алмазов, а они есть! Есть и всегда были! Местные, пермяки, их находили еще сто лет назад, а может быть, и все двести. А в лапках жаворонка не простой прозрачный камень был, а красный. – На слове «красный» Андрон сделал особое ударение, точно молотком по нему саданул.

– Красный алмаз… – проговорил вполголоса Фома Фомич и многозначительно посмотрел на Кочкина: «А ведь не зря мы сюда приехали, ох не зря!» – говорили его глаза. – Ну, и что было дальше?

– А Терентий смекнул – камень не простой. Может быть, он и не понял, что это алмаз, но то, что самоцвет стоит больших денег, это ему сразу стало ясно. Вот он и спрятал его, как ему думалось, лучшим способом, стрелу из жаворонка вынул и туда, в рану, затолкал камень…

– Да, история занятная, – проговорил Кочкин, бросая косые взгляды на Фому Фомича, но по лицу последнего трудно было понять, что он думает на самом деле.

– Так это еще не конец, – продолжил свой рассказ Андрон. – Пришел Терентий домой, ну, жаворонка принес, конечно. Жена на него накинулась, мол, почему ничего не добыл, воробья – это она про жаворонка – и здесь застрелить можно было. А охотник только отмахивается, а сам ухмыляется в усы. Радость – это ведь как шило в мешке: не утаишь, она так и просится наружу, так и норовит выскочить да по избе в пляс пуститься, в топотушку да вприсядку! Жена заподозрила: не так что-то здесь! Муж лучится, как червонец! Охотник молчит, ничего не говорит, разве только плечами пожимает, мол, а что могло случиться? А сам жаворонка припрятал в подполе, на леднике, а потом из него чучело сделал и алмаз туда зашил. Кто догадается, если сам не расскажешь? Но жена про это не забыла, все допытывалась, как лягут спать, так давай она из него душу вопросами вынимать, что да как да почему. Чувствует сердце: не говорит муж всей правды. Ну, много ли времени прошло, мало ли, не смог Терентий удержаться, прохудилась его стойкость, проболтался жене – то ли похвастаться решил, то ли успокоить ее хотел, она-то причитала: как дальше жить, совсем они обнищали, в доме ни полушки, ни гроша… Вот и рассказал Терентий, что есть у него камень самоцветный, невиданной красы и несметной цены, спрятанный в чучеле жаворонка. А у жены той полюбовник был…

После этих слов и Фома Фомич и Кочкин рассмеялись, а фон Шпинне про себя даже подумал: «Ну просто какая-то древнегреческая трагедия…»

– Да, – продолжал свой рассказ Андрон, – и полюбовник этот был чучельником. Набивал как раз жаворонков. А жена Терентия… – Мужик замолчал и отхлебнул из миски несколько ложек селянки, утерся рукавом. – Вот сколько раз говорю про это и всегда сокрушаюсь, вот прямо горит все здесь, – ударил внутренней стороной кулака по груди, – это какой же надо было быть змеей, чтобы так поступить…

– А как она поступила? – спросил Кочкин и тоже двинул свою миску в сторону Андрона.

– Украла чучело и снесла своему полюбовнику, имени не знаю, но про то, что там внутри камень, не сказала, тоже была себе на уме, – постучал согнутым пальцем по лбу, – никому не верила. Пусть, говорит, у тебя побудет, а я потом заберу. Полюбовник согласился – пусть побудет! Одним жаворонком меньше, одним больше… А когда домой вернулась, Терентий ее уже поджидал, да тут же где жаворонок спросил. Он про полюбовника не знал, думал, дурачина, что жена ему верная. Та туда-сюда, сразу заюлила: «Ничего не знаю, ничего не ведаю». Ну, как в таких случаях водится у людей, склонных к лукавству, а она была такая. Терентий не совсем дурак, понял, что, кроме жены, чучело жаворонка украсть некому. Он к ней с пристрастием, мол, «говори, и лучше правду, а то я тебя сейчас всю в кудель растормошу!». Она ни в какую: «ничего не знаю», и все. Уперлась. Он давай к ней прикладываться, раз, другой, та молчит и только сопит. Тот уж в третий раз, ужно один глаз заплыл, сопли красные потекли – молчит. Тут Терентий разошелся, как пермяцкий шаман на камлании, только тогда успокоился, когда жена упала, затихла, бульбы у ней кровавые на губах начали схватываться… Тут она ему и сказала, что снесла жаворонка чучельнику. Померла она. Хотел было Терентий бежать к полюбовнику, да не успел, кто-то стражников позвал, шум-то страшный стоял, вот они его и скрутили да в узилище. Осудили Терентия за убийство жены, на каторгу отправили. Говорят, что там он и сгинул. А чучельник, ну, полюбовник, он ведь ничего не знал про адамант в жаворонке, вот и продал его вместе с остальными чучелами. Он, может быть, и забыл к тому времени, откуда у него этот жаворонок.

– Стало быть, пропал камень? – спросил в задумчивости Кочкин.

– Да отчего же пропал, – возразил на эти слова Андрон, – стоит где-нибудь чучело у кого-нибудь на полке, а хозяин-то, может, бедствует сейчас и ни слухом ни духом не ведает, какое богатство у него под самым носом находится, что он, может быть, миллионщик… Да, это большое горе, быть богачом и не знать про это… – Мужик договорил, махнул рукой и принялся доедать селянку из миски, которую ему уступил Фома Фомич.

Кочкин не сводил пристального взгляда с Андрона, вертел головой, разглядывал и вдруг спросил:

– А у тебя самого есть чучело жаворонка?

– Есть! – кивнул мужик – У нас тут почитай что в каждой избе есть, в некоторых и по два. Талисман! Это чучело мне еще от отца досталось, он шибко верил, что оно приносит счастье. А вы почему интересуетесь? – поглядел вначале на Меркурия, затем на Фому Фомича, глупо и пьяно улыбнулся. А потом улыбка сползла с его лица, глаза беспокойно забегали, даже заметались, стали округляться, потом превратились в щелки. Кочкин же, глянув на фон Шпинне и как бы получив молчаливое согласие, подлил масла в огонь:

– А вдруг стоит чучело с камнем несметной цены у кого-то на полке, а хозяин и ведать не ведает, что он миллионщик! Может быть, в это время бедствует, сидит где-нибудь в кабаке, водку жрет… – Только он это сказал, вскочил Андрон на ноги, схватил с лавки валенку, напялил на голову и, не застегиваясь и не прощаясь, метнулся к двери. Остановился, вернулся, подхватил с пола котомку, потом, чуть подумав, поклонился своим новым знакомым в пояс и умчался, только кабацкая дверь хлопнула.

– Куда это он? – спросил озадаченный целовальник.

– За счастьем побежал! – ответил ему Кочкин.

– И даже водку не допил? – подходя к столу, удивился кабатчик. – И как быть? – он раскинул руки над столом.

– Забирай все, нам не за надобностью! – сказал Меркурий и протянул хозяину пятирублевую ассигнацию. – Хватит?

– Хватит! – кивнул тот, и ассигнация по какому-то волшебству исчезла.

Чистые господа поднялись, простились и тоже ушли.

Кабак тем временем жил своей обычной жизнью, хлопала дверь, то впуская, то выпуская посетителей, пьяный люд галдел, шумел, вел хмельные разговоры, о чем, не разобрать даже самим говорившим. Кабатчик, облокотившись о только что протертый, еще влажный и пахнувший сивухой прилавок, следил акульими глазками за происходящим, едва заметно улыбался толстыми колбасными губами и размышлял. Одна мысль часто его измучивала, мысль ужасная, как вход в преисподнюю, страшная и беспросветная. «Вот как бы все было, если бы на свете не было водки? Чем бы занимались, что бы делали вот все эти галдящие и скандалящие люди? Куда бы они шли, где бы искали отдохновения? Да плевать на этих людей, что бы делал он – кабатчик?» Это был самый, пожалуй, страшный и безысходный вопрос. Кабатчик знал на него ответ, но он ему не нравился, целовальник гнал его от себя, душил, выходя на задний двор, сплевывал в серую тягучую грязь. «Нет! Такого никогда не случится, никогда! Водка – это сила, это основа государства, она заставляет весь этот люд вставать поутру и ворочать горы… а если она и исчезнет, то еще не скоро…»

Кабатчик иногда почитывал Священное Писание, особенно то место, где говорилось о последних временах, о всадниках Апокалипсиса, о падающей звезде, о горькой воде, о море крови. И он во все это верил. Верил, что именно так и будет, но только если запретят водку. А если не запретят, то и не будет! И по его размышлениям выходило, что всех от Страшного суда спасает не какой-нибудь коньяк или, не к ночи будет упомянуто, кальвадос, а она – водка. Вот, оказывается, какой это полезный и душеспасительный напиток. Пока она есть, будем жить, а без нее – мрак, брат на брата, реки крови, запустение… Не-не, не запретят!