Кочкин повернулся в сторону Андрона и поманил того рукой. Мужик с готовностью, разбрызгивая грязь лаптями, метнулся к ним и замер, не доходя несколько шагов, точно опасался чего-то. Жизнь выучила не торопиться, держаться подальше, без надобности никуда не соваться; если зовут – подумать и только потом… Всю эту жизненную науку мужик Андрон знал назубок, только вот водка весь этот приобретенный в страданиях опыт перечеркивала.

– Это мой приятель, – указал на полковника Меркурий. – Фома Фомич зовут его, легко запомнить и трудно забыть.

Мужик, не опуская глаз, поклонился, уж больно по-барски выглядел приятель. Он с такими людьми не то что никогда не разговаривал, даже рядом с ними не стоял. Все это было, по мнению Андрона, странным и даже подозрительным, с чего бы этим двум – он не находил внутри себя подходящих слов, как их назвать, – угощать его водкой, в чем для них тут прок? Но, руководствуясь принципом, который уяснил еще в детстве: «Дают – бери, бьют – беги!», мужик решил не мудрствовать, отбросить прежний опыт, не загружать голову тяжелыми мыслями. Да и потом, водка – она и есть водка, выпитую уже назад не воротишь…

Однако, когда направлялись в кабак, когда переступали порог, чувство тревоги Андрона не оставляло, прилипло к груди, точно вар садовый, не отодрать, не отскоблить, даже ноги чуть подрагивали в коленях.

Он, кося глазом, нет-нет да и поглядывал на своих новых знакомцев. Что еще его удивило: они никак не отозвались на внутренний вид кабака, на спертый, вонючий запах, на удушливый, едкий махорочный дым, который сизыми пластами висел над грубо сколоченными столами. А ведь должны были скривиться, зажать нос пальцами, ну, то есть повести себя как люди чистые и к таким местам непривычные. Стало быть, такие кабаки для них не в диковинку. Так кто же они такие? А с другой стороны, нужен ли он ему, ответ этот, может, ну его? Если во всем сомневаться, то ведь и шагу не ступишь.

Мордатый кабатчик в красной скоморошьей косоворотке с желтыми наплечниками, издали смахивающими на эполеты, при виде новых посетителей насторожился. Мужик Андрон был ему хорошо знаком, но его попутчики были чужими. Сидящий за столами кабацкий люд тоже перестал галдеть и повернулся к входу. У всех на пропитых лицах застыл один и тот же вопрос: «А это еще кто такие? Это что еще за гуси лапчатые?» После таких внутренних вопросов нередко начинаются вопросы внешние, которые могут привести к чему угодно, даже к бузе.

– Милости просим! – прогудел из-за прилавка кабатчик, снимая возникшее напряжение. Скандалы ему тут были не нужны, к тому же еще не ясно, что это за птицы такие, каких от них пакостей можно ожидать. – Вы ежели выпить, закусить, то не смущайтесь, проходите, вон у нас там в углу, под образами, стол свободный. Сейчас я человека толкну, он его мигом уберет. Эй, Васька, не будь дураком, не стой столбом…

Со стола сгребли остатки предыдущей попойки, вытерли шершавые доски и даже кинули поверх мятую скатерку, что говорило об особом расположении хозяина к гостям. Все трое расселись. Фон Шпинне и Кочкин с одной стороны, Андрон с другой. Подошел кабатчик, без суеты закинул серое полотенце на согнутую в локте левую руку и, едва заметно поклонившись, спросил:

– Чего изволите? – Лицо у него было широкое, зажиточное, на бритых щеках ямочки, глаза мелкие, волосы пегие, кудрявые, расчесанные по-купечески на прямой пробор.

– Ну, Андрон, – обратил свой взор на мужика Кочкин. – Что ты будешь?

– Ну… как водится… – Мужик снял с головы валёнку, положил рядом с собой на лавке, поскреб ногтями голову сверху. – Как обещались…

– Значит, так, – повернулся Кочкин к кабатчику. – Давай водки штоф, три стакана и закусить, что там у тебя есть? – дернул подбородком.

– Ну, могу предложить селянку сборную, сварена вчера, настоялась, вошла в силу… – Кабатчик, потрясая в воздухе сжатым кулаком, переводил взгляд с одного незнакомца на другого, совершенно не замечая Андрона.

– Селянку будешь? – Меркурий глянул на мужика.

– Буду!

– Что еще у тебя там, в подклети? – Кочкин снова обратился к кабатчику.

– Да, – кабатчик широко улыбнулся, являя миру зубы, похожие даже не на зубы, на старую-престарую изгородь, черную, с торчащими вкривь и вкось жердинами, – всякие послеводочные приятности: огурцы соленые, грибочки уксусные, капуста, квашенная с брусникой, опять же брусника, но уже моченая… после белой самое то… – Кабатчик замолчал, вспоминая, что еще он может предложить. Чиновник особых поручений скосил глаза на сидящего рядом Фому Фомича, как бы испрашивая у него дозволения на послеводочные приятности. Тот кивнул.

– Тащи все!

Через несколько минут стол был сервирован в лучших традициях привокзальных кабаков: квадратная зеленого стекла орленая бутыль с притертой пробкой, водки под горло, перед каждым глубокая глиняная миска с дымящейся селянкой, рядом с мисками – некрашеные деревянные ложки, у Фомы Фомича и Кочкина совершенно новые, а вот у Андрона со следами зубов. Водочную бутыль словно язычники, толпившиеся вокруг истукана, окружали закуски.

Кочкин взял на себя обязанность распорядителя застолья, налил всем по трети стакана. Андрон, не скрывая восторга, смотрел на все эти роскошества и плотоядно улыбался щербатым ртом. Мятая скатерть представлялась ему самобранкой, он словно попал в сказку. Настроение его, еще полчаса назад почти похоронное, поднялось до уровня пасхального.

– Ну, за знакомство! – Кочкин первым взял свой стакан.

Чокнулись. Андрон тут же, не раздумывая, вылил себе в рот третину, крякнул, охнул, фыркнул и отгрыз от огромного соленого огурца чуть ли не половину, зажмурившись, принялся ее жевать. Хвалил водку, брызгая огуречным соком. Фома Фомич только понюхал содержимое стакана и поставил его на стол, даже не притронулся к селянке, которая так призывно дымилась. Меркурий водку пригубил и тотчас вернул стакан на место, ложку в руки взял, помешал ею в миске, поднимая гущу со дна и разглядывая ее, будто исследователь морских глубин.

Кабатчик наблюдал за троицей из-за прилавка и соображал, что, вишь, какие у Андрона знакомцы, кто бы мог подумать… Еще гляди, чего доброго, каким-нибудь начальником сделается, ведь не зря же его господа с собой за стол посадили. Правда, они не пьют, да и не едят, понятное дело – гребуют.

А за столом тем временем шел такой разговор:

– Значит, ты у нас на прииске «Жаворонок» трудился? – спрашивал Кочкин, не выпуская из рук ложку, которую то опускал в тарелочный омут, то вынимал.

– Да! – кивал Андрон, он уже успел вылить в себя еще одну третину и теперь спешно хлебал из миски горячее варево. Ел неопрятно, обжигался, брызгал, поминутно вытирая рукавом жирные губы.

– Да ты не торопись, – придерживал его Кочкин, – успеешь! Мы вот это все, – он обвел пальцем выставленное на столе, – тебе оставим.

– Да-а-а? – спрашивал мужик, а сам не верил, это был какой-то приснившийся перед Рождеством сон, наваждение, дьявольские козни.

– Да-да! – уверял его Фома Фомич. Он решил помочь своему чиновнику особых поручений, по– нимая, что поверить в эту небывальщину крайне сложно. – И еще денег дадим, думаю, что рубля два… Хватит тебе два рубля? – вопрос был неуместным.

У мужика перехватило дыхание, он посинел, по-рыбьи открывал и закрывал рот, бил себя по груди открытой ладонью…

– Он подавился, – сказал, глядя на Кочкина, начальник сыскной. – Как бы не околел, ты прихлопни его по спине!

Меркурий под любопытными взглядами кабацкого люда встал и что было силы врезал по сутулой спине Андрона. У того с чавканьем вывалился из горла и упал на пол кусок соленого огурца. Мужик задышал. Кочкин торопливо сел на свое место и принялся задавать вопросы еще не пришедшему в себя, тяжело дышавшему Андрону.

– А отчего прииск называется «Жаворонок»? – спросил возвращавшегося к жизни мужика.

– Так эта, как его? – захлопал глазами и принялся стучать себя пальцами по лбу. – Как его, гора там, ну какая гора, так, пригорок! Называется Жаворонок! В ней нашли жилку, так и прииск обозвали, а чего выдумывать? – Рука Андрона потянулась к бутылке, но Фома Фомич опередил и отодвинул штоф на конец стола. Мужик удивленно уставился на Кочкина.

– Не переживай, все твое, но вначале мы тебя расспросим кое о чем, а потом пей, ешь сколько влезет, – успокоил его Меркурий.

– Ну спрашивайте тогда, а то я думал, что обманули…

– Нет! – проговорил, держа руку возле водочной бутылки, Фома Фомич. – Мы слово держим. Продолжайте, Меркурий Фролыч.

– И что, много золота было в этой горе?

– Много! – кивнул мужик и через мгновение добавил: – Но ежели говорить по правде, то там не только золото было…

– А что же еще?

– Каменья!

– Какие?

– Ну, известно какие, самоцветные, как на реке Яик. Но наши были лучше…

– Про каменья мы чуть годя поговорим, а сейчас ты нам вот что скажи: тут где-то, по слухам, чучельники работали…

– Отчего же, делали и сейчас делают. Это вы, наверное, про жаворонков интересуетесь?

– Да! – кивнул Кочкин и добавил: – Так говоришь, и сейчас делают?

– Делают-делают! – замотал головой Андрон, а сам не сводил глаз с бутылки. Он в голове прикидывал, сколько там еще осталось, не упускал из виду и стаканы своих новых знакомцев. А что, они ведь пить не будут! Да и селянку, скорее всего, оставят нетронутой. Эти соображения радовали мужика и под руки вводили его в наиприятнейшее расположение духа.

– И что, пользуются спросом? – с сомнением в голосе поинтересовался Фома Фомич. Сомнения он подпустил намеренно, для задора. И это сработало.

– Конечно! У меня, ежели бы оглобли мои, – он поднял над столом руки с растопыренными пальцами, – попрямее были да помастеровитей, я бы сам их делал. Это ремесло вечное!

– Это почему же? – спросил Кочкин.

– Да как почему? – Андрон был удивлен и даже несколько сбит с толку. – Жаворонок – это ведь, как его там, – он вскинул согнутую в локте правую руку, как школьник на уроке, – оберег наш уездный! У нас, ежели знать хотите, жаворонок этот даже на гербе изображен! – расправил плечи мужик и принялся озираться: – Так вон он, на стене висит, возле полки с самоваром.

Кочкину и Фоме Фомичу пришлось обернуться. Действительно, чуть в стороне от прилавка, за которым колдовал трактирщик, находилась полка с томпаковым медальным самоваром и вот рядом с ней висела какая-то картинка. Меркурий встал и направился к картинке.

Она была весьма посредственного качества, по своему исполнению скорее походила на лубок, чем на герб города. На желтом поле, которое, как понял Кочкин, указывало на добываемое в уезде золото, была изображена пораженная в полете стрелой птица. В лапках она держала ярко-красного цвета камень. Внизу было выведено петровским полууставом: «Миронихино».

– А красивый у вас герб! – Кочкин вначале посмотрел на кабатчика, а затем на завсегдатаев, все закивали и одобрительно загалдели, некоторые даже стали улыбаться. Чтобы никого не разочаровывать, Фома Фомич тоже встал из-за стола и пошел смотреть картинку, даже коснулся ее рукой. Повернулся к залу:

– Очень хорошо, даже более того – искусно, настоящий арт-наив.

Последнее слово непонятное и оттого мудреное, особенно понравилось всем, а кабатчик даже записал его на куске оберточной бумаги грифельным пачкающим руки карандашом и наколол бумажку на торчащий из стены маленький гвоздик, чтобы всегда была перед глазами и при случае можно было ввернуть это слово в разговоре.

Фома Фомич и Кочкин снова сели на свои места. Одобрительный шум в кабаке затих, а трактирщик вышел из-за прилавка и тряпкой протер картинку. Цыкнул языком. Затем хлопнула входная дверь, явились новые посетители, веселые и громогласные, стали сыпать на прилавок монеты и требовать водки.

– А что это жаворонок несет в лапках? – садясь, спросил Кочкин у Андрона. Фома Фомич, который уже сидел за столом, поддержал вопрос кивком и осторожно двинул свой стакан в сторону мужика. Тот, не мешкая, – а то, чего доброго, передумают – схватил его и опрокинул в рот. Причмокнул и, закусывая, сунул себе в рот горсть брусники, вытер руку о поддевку.

– Ну, это целая, как ее там… – мужик задумался, вспоминая.

– Легенда! – догадываясь, подсказал ему Кочкин.

– Вот, вот! – закивал тот, глаза его были уже осоловевшими. Он глядел на своих новых знакомых и умилялся: какие все-таки замечательные люди!

– Так расскажи нам ее, – тихо попросил Фома Фомич.

– Это я запросто, это я сейчас… Мне бы вот только… – он поводил ладонью по губам. Глаза его остановились на бутылке.

– Сначала легенда, потом все остальное! – тоном, не терпящим возражений, сказал фон Шпинне.