Каждый последний четверг месяца барон фон Шпинне устраивал на заднем дворе особняка сыскной полиции за высоким забором строевой смотр численного состава вверенного ему учреждения. Сам начальник называл этот день «священным днем торжества порядка и дисциплины». По мнению полковника, именно этого как раз и не хватало нашему человеку. Он старался привить агентам эти во всех отношениях полезные качества, как это делал его дед, когда Фома Фомич, будучи еще очень маленьким мальчиком, каждое лето гостил у него в родовом имении под Вологдой. Но там строевые смотры устраивались каждое утро, солнце только-только выглядывало из-за высоких корабельных сосен ближайшего леса, когда добрые люди еще спали, а восьмилетний Фома, одетый, причесанный и умытый ледяной водой, уже стоял навытяжку в центре вытоптанного, как военный плац, двора и с ужасом ждал, какую неисправность отыщет дед в его костюме и обуви на этот раз. Он был до сих пор благодарен деду, ведь именно тогда, в далеком детстве, и началась выковка его стального характера. Смотры в сыскной полиции были щадящими, один раз в месяц, но обязательно. И ничто не могло помешать этому торжеству порядка: ни снег, ни дождь, ни даже лютый мороз. Все агенты выходили во двор и выстраивались шеренгой. Они ждали этого дня с опаской, потому как всякий раз кто-нибудь из них получал от начальника сыскной взбучку или даже взыскания. Все они касались исключительно внешнего вида: то за стоптанные и не отремонтированные башмаки, то за несвежую сорочку, то за небритость, то за оторванные пуговицы, да и за оторванные еще бы ладно, но ведь даже за болтающуюся пуговицу! Она ведь еще не оторвалась, она, может быть, еще зиму прослужит, а может, и все лето, кто же ее поймет, эту пуговицу? Но нет, срезай, перешивай! Это можно назвать только издевательством над простым человеком.

Агенты стояли во дворе не очень ровной шеренгой, хмурые и нахохлившиеся, как вороны под мелким печальным осенним дождем, и ждали появления начальника сыскной. Сейчас он выйдет в расстегнутом пальто, простоволосый, со снежной улыбкой, сначала быстрым, как ветер, шагом пройдет вдоль шеренги, а затем примется останавливаться возле каждого агента и скрипучим, шершавым голосом начнет приговаривать:

– Так, так, так. А это что такое, что это за безобразие? Убрать, устранить, починить! Немедленно!

Однако Фома Фомич почему-то не выходил, раньше с ним такого не случалось, люди, как водится, принялись роптать. Но тут хлопнула дверь, все повернули головы на звук – наконец-то! Но вместо фон Шпинне во двор вышел чиновник особых поручений Кочкин и велел всем расходиться.

– Смотра не будет! – сказал громко и под веселый гул агентов скрылся за дверью.

Это было событие невероятное, но объяснялось оно просто: ранним утром, когда начальник сыскной только вошел в свой служебный кабинет и еще не успел как следует разместиться за столом, в дверь постучали. Явился дежурный и доложил, что к Фоме Фомичу посетитель.

– Кто? – выпрямив спину, удивился фон Шпинне, обернулся и посмотрел в окно, за стеклами которого только начиналось мутное, хмурое и ненастное утро. В такую погоду выгнать человека из дому могла либо служба, либо острая необходимость.

– Ад-во-кат, – по слогам проговорил дежурный, слово для него было новым, раньше адвокатов именовали стряпчими, и, глянув в бумажку, которую держал в руках, прочел: – Воскобойник Иван Кондратьевич.

– И что ему нужно?

– Велели передать, что это касаемо, – дежурный снова заглянул в бумажку, – Скобликовой Варвары Ниловны.

– Вот как! – вскинул брови начальник сыскной. – Ну что же, проси!

Адвокату Воскобойнику было за пятьдесят, он был высокого роста, с утомленной, даже болезненной, худобой. Начальнику сыскной он сразу же напомнил городского казначея Приволова: такой же костлявый и такой же вкрадчивый. Тонкие черты лица, длинный любопытный нос, под которым росли аккуратно подстриженные седые усы. Воскобойник внес в хорошо протопленный кабинет фон Шпинне запахи сырости и мокрой шерсти, которые исходили от его черной шляпы и черного же пальто. Фома Фомич поднялся ему навстречу, но из-за стола выходить не стал – из-за стола он выходил, только когда в сыскную полицию наведывался губернатор. Снимая шляпу, под которой обнаружилась обширная лысина, адвокат представился. У него был голос чтеца с клироса – безэмоциональный и размеренный. Начальник полиции в ответ тоже назвал себя, после чего, указывая на стоящую у двери буковую вешалку с согнутыми в бараний рог деталями, предложил раздеться.

Когда все, что следовало при знакомстве, было сделано и посетитель уселся на стул возле стола, начальник сыскной спросил его:

– Итак, что вас, Иван Кондратьевич, привело ко мне в столько ранний час и в столь, – он махнул рукой на окна позади себя, – неприятную погоду?

– Дела, конечно, дела, – печально проговорил Воскобойник, – в противном случае разве я посмел бы воровать время у столь занятого человека?

При слове «воровать» у Фомы Фомича как-то нехорошо сверкнули глаза, не любил он это слово. Полковник подумал, а почему адвокат не использовал выражение «отрывать от дел» или еще какое-нибудь другое, менее эмоционально окрашенное? Начальник сыскной смотрел в серые, с мутнинкой, глаза стряпчего и не находил там ответа, глаза ничего не выражали.

– Слушаю вас!

– Дело в том, что… – адвокат замолчал, откинулся на спинку стула и, пожевав губами, продолжил: – Я являюсь душеприказчиком Скобликовой Варвары Ниловны. И у меня на руках имеется ее завещание, составленное еще пять лет назад, по всем правилам, разумеется, и нотариально заверенное господином Спицыным.

– Второй экземпляр, как я понимаю, находится у вышеупомянутого вами господина Спицына – нотариуса? – задал уточняющий вопрос начальник сыскной. Он как-то незаметно, даже для себя, перешел на манеру речи гостя.

– Да! – кивнул адвокат. – Вы совершенно правы, но я сделаю, с вашего позволения, небольшую поправку, не «находится», – он поднял указательный палец правой руки, – а «хранится», потому что, согласитесь, нахождение и хранение – это разные вещи…

– Согласен! – кивнул начальник сыскной, улыбаясь. – Нахождение не в философском смысле, а в практическом, – Фома Фомич скривил губы, подыскивая нужные слова, – это лежание где-нибудь на полке, в пыли, без надзора, там, куда есть доступ третьих лиц, которые беспрепятственно могут туда проникнуть и… нанести порчу.

После этих слов начальника сыскной адвокат в первый раз улыбнулся, и широко, такие улыбки еще называют гостеприимными, являя миру хоть и мелкие, но ровные, цвета слоновой кости, зубы.

– Вижу в вашем лице родственную душу, – проговорил он, не переставая улыбаться. – Так вот, второй экземпляр хранится у нотариуса Спицына – коллежского асессора, в несгораемом… – Воскобойник почему-то замолчал, точно забыл, что говорить дальше, поводил глазами из стороны в сторону, улыбка сползла с его лица, но через мгновение он продолжил: – Шкафу. Несгораемый шкаф этот, здесь уместно будет сказать «находится», в запирающейся комнате. Дверь дубовая, двухвершковая, с двумя замками.

– Замечательно! – почти воскликнул Фома Фомич. – Из ваших слов я делаю вывод, что с завещанием не будет никаких неожиданностей?

– Да! – энергично кивнул адвокат.

– Но, как мне известно, – начальник сыскной поправил на своем столе какие-то бумаги, в этом не было никакой необходимости, просто машинальное действие, – у Скобликовой нет никаких родственников, даже дальних…

– Это верно! – поспешил с ответом Воскобойник.

– Кому же она тогда завещала свое имущество? – задал резонный вопрос Фома Фомич.

Адвокат сплел пальцы обеих рук на груди.

– Наследников двое, поэтому наследство будет разделено на две равные половины, так указано в завещании. Так вот, – угадывая нетерпение фон Шпинне, адвокат перешел к сути дела, – первый наследник – это Таробеевский женский монастырь…

Начальник сыскной кивнул, с первым наследником ему было худо-бедно понятно: очень часто люди, которым есть что завещать, оставляли наследство на благотворительные цели, нередко церквям и монастырям.

– И второй наследник – Шивцев Григорий Иванович…

– А кто это? – чуть подался вперед Фома Фомич.

– Наследник… – вскинул плечами Воскобойник.

– Я понимаю, а кем он приходится Скобликовой?

– Не знаю. Я, собственно, потому к вам и пришел, чтобы попросить помощи в его поисках.

– А что, сама Скобликова, когда вы составляли завещание, не сообщила вам его адрес? – начальник сыскной удивленно уставился на Воскобойника.

– Сообщила! – кивнул адвокат. – Но там он не проживает. Квартирная хозяйка заявила, что такой был, снимал у нее комнату, но лет пять назад. Как раз в то время, когда и составлялось это завещание. Потом он съехал, а куда, она не знает.

Выслушав адвоката, Фома Фомич задумался. Воскобойник, сам того не ведая, принес в сыскную полиции много вопросов и много новостей.

– Так, с Шивцевым понятно, его нужно найти, – кивнул Фома Фомич. – А почему Скобликова именно этому монастырю оставила половину своего имущества?

– С ее слов, в молодости она была там послушницей. Постриг не приняла, говорила, что там поняла: монашество – это не для нее, но всегда вспоминала монастырь добрым словом и потому решила помочь сестрам в их нелегком служении.

– Хорошо, – проговорил начальник сыскной. – Наследника поищем. Это все, зачем вы пришли? – как бы подводя итог беседы, спросил полковник и в ожидании ответа адвоката вопросительно уставился на него.

– Нет! Это не все, – несколько смущаясь, Воскобойник опустил голову. – Меня к вам, – он исподлобья глянул на Фому Фомича, – привело еще кое-что. Оказалось, на имущество Скобликовой Варвары Ниловны судебным следователем наложен запрет, все там обсургучено, но то есть – опечатано, и я не могу попасть в дом…

– А зачем вам туда? – даже не дослушав до конца, в недоумении спросил начальник сыскной.

– Осмотреть все, пересчитать, составить опись имущества…

– Иван Кондратьевич, вы же должны знать, что, пока идет следствие, ни о каких осмотрах и пересчетах не может быть и речи…

– Но… – хотел возразить адвокат, однако Фома Фомич не дал ему этой возможности.

– Никаких «но», таков закон! Мы же не будем спорить с законом и тем более его нарушать?

Эти слова были неприятны адвокату, он искривил губы печальной дугой, на щеках выступил едва заметный румянец, какой обычно случается от подавляемого внутри негодования.

– И потом, – продолжил начальник сыскной, – я не совсем понимаю, почему вы по этому поводу обратились ко мне, дело об убийстве мещанки Скобликовой ведет судебный следователь Скворцов, все просьбы, жалобы, вопросы, все к нему…

– Первым делом, – Воскобойник слегка приглушил голос, скрипнул стулом, подался вперед, точно собирался сообщить Фоме Фомичу какой-то секрет, – я обратился именно к Скворцову, мне известна процедура, но он сказал мне, что это вы велели опечатать дом Скобликовой и что говорить нужно именно с вами.

– Что значит велел? – возмущенно воскликнул начальник сыскной. – У меня нет таких полномочий! Я всего лишь попросил господина Скворцова, особо заострю на этом слове внимание – попросил, ну или… – Фома Фомич замолчал, раздумывая. Несмотря на пасмурную погоду, по-весеннему весело блестел изумруд на его левой руке. – Ну или, скажем так, рекомендовал, все там опечатать. И если бы Скворцов этого не сделал, то кто ведает, что бы там вообще сохранилось? Ведь вы же знаете, какие у нас бывают люди, могут довольно далеко зайти в своем желании улучшить жизнь.

Начальник сыскной не стал говорить адвокату, что Скобликову обворовали, что все ценное из ее дома вынесли и что это сделал околоточный надзиратель. Не стал он говорить и о том, что с наследством не все так просто, как может показаться, что среди всего имущества Скобликовой может оказаться очень много вещей с темным прошлым, а проще говоря – ворованных, и может так случиться, что большая часть из них будет изъята в пользу государства.

– Да знаю! – устало проговорил адвокат, провел ладонью по лицу и встал со стула. Воскобойник был недоволен, но недовольство свое тщательно скрывал. Понимал, что как бы там ни было, а с начальником сыскной полиции нужно расстаться если не друзьями, то уж точно не врагами, потому как жизнь – штука коварная, с такими изгибами и перевертышами, что не пройдет и нескольких дней, ему снова придется обращаться к фон Шпинне с какими-нибудь просьбами.

Адвокат уже надел свое черное пальто и приминал верх тульи у шляпы, собираясь водрузить ее на голову, когда начальник сыскной встрепенулся:

– И еще, чуть не забыл, господин Воскобойник, вы говорили в самом начале нашего разговора, что один экземпляр завещания у вас с собой, так?

– Да! – адвокат опустил руку со шляпой.

– А мог бы я взглянуть на него?

– Разумеется…