После визита адвоката с завещанием Скобликовой полковнику буквально пришлось ехать в Таробеевский женский монастырь. Прежде, конечно, нужно было узнать у людей сведущих, где это «сказочное» место и как туда добраться. Фома Фомич уже представлял себе долгую и утомительную поездку по раскисшей дороге с унылыми видами: черными полями, с оставленными под пар[11] и ощетиненными стерней десятинами, с перелесками и прячущимися в балках рощицами. И эти мысли, надо сказать, не добавляли радости. И еще необходимо было испросить дозволения о посещении женской обители у предстоятеля татаярской епархии владыки Никодима. Если говорить начистоту, фон Шпинне мог этого и не делать, но начальник сыскной полиции в вопросе общения с высшими архиереями церкви проявлял крайнюю щепетильность. Старался соблюсти все правила: и писаные, и неписаные. Однако не только предусмотрительность двигала Фомой Фомичом. Испрашивая разрешения, он рассчитывал поговорить с владыкой и вскользь расспросить того о монастыре и о его настоятельнице.

Начальник сыскной, не откладывая все в долгий ящик, тем же пасмурным днем отправился в епархиальную канцелярию. Там, в позолоченной присутственной комнате, пропахшей ладаном, его встретил секретарь епископа Никодима, инок Василий – так он представился певучим голосом. Это был совсем молодой мужчина, с жидкой русой бородой, сквозь которую просвечивала розовая кожа щек, с глазами, какие трудно было назвать голубыми, они были скорее сапфировыми. По правде сказать, фон Шпинне никогда раньше не встречал такого цвета глаз, они казались нарисованными. Это даже его, человека, как мы помним, бывалого, ввело в некоторую оторопелость, которая уже спустя мгновение отпустила полковника.

Василий с излишней подобострастностью выслушал начальника сыскной и тут же принялся причитать и сокрушаться:

– Не сможет владыка принять вас, занемог батюшка наш. Годы свое берут, туда-сюда и восьмым десятком отмерится, а это, как ни крути, по нашим-то временам, как мафусаилов век[12]… И рад бы доложить, что к нему такой человек пожаловали, а не могу, – по-бабьи всплеснул руками, – доктор запретил, никаких волнений, никаких общений, только и дозволил мне, грешному, один раз в день доклады батюшке нашему делать…

– И как же мне быть? – спросил фон Шпинне, глядя, как Василий тонкими белыми пальцами нервно перебирает рясу у себя на груди.

– Ох и не знаю, ох и не знаю, – причитал инок, запрокидывал голову, закатывал глаза. Всем своим видом показывал, как ему жаль. Потом взгляд его приобрел деловитость, он вначале глянул вниз, затем на фон Шпинне:

– А вам к владыке по какой надобности, может быть, кто-то иной сможет вам помочь?

– Да мне нужно дозволение на посещение Таробеевского женского монастыря, – ответил Фома Фомич.

– А зачем, премного извиняюсь, вам туда? – В сапфировых глазах Василия мелькнуло нечто смутно походящее на насмешку. Но лишь на мгновение, может быть, начальнику сыскной только показалось.

– Мне нужно поговорить с настоятельницей по одному очень безотлагательному делу. – Полковник хотел еще добавить что-нибудь про государственную важность, но передумал.

– С матушкой Ириной? – Инок широко улыбнулся, не обнажая зубов. Показывать зубы в иноческой среде считалось делом недопустимым, даже греховным. Пускай дурачки на ярмарках скалятся!

– Я не знаю! – пожал плечами фон Шпинне, он действительно не знал, как зовут игуменью.

– Вам, господин полковник, ох как повезло, ох как повезло… – Инок сложил руки в замок и прижал к животу. Начальник сыскной не стал интересоваться, в чем его везение, ждал, пока Василий сам расскажет, и дело за этим не стало: – Не нужно вам никуда ехать!

– Почему?

– Потому что она здесь, в епархии, прибыла за благословением преподобного, но поскольку он занемог, остановилась у нас в паломническом доме. Ждет, когда хворь оставит владыку и он сможет принять матушку. У нее ведь тоже возраст, еще поболее чем у предстоятеля. Да и хворая…

– И когда я ее смогу увидеть? – Начальник сыскной задавал вопрос и уже внутренне готовился, что дело это затянется, начнутся какие-то согласования, уточнения, просьбы обождать… Но, к его счастью, ничего этого не случилось. Инок Василий только повел плечами и услужливо спросил:

– А когда вам будет угодно?

– Сейчас, – тихо, как на тетеревиной охоте, проговорил Фома Фомич, чтобы не спугнуть удачу.

– Ну что ж, сейчас так сейчас, я вас, если позволите, провожу. А то у нас тут закоулков, как в лабиринте Минотавра, если человек чужой – заблудится.

– Заблудиться не беда, – проговорил начальник сыскной, – главное, не попасть в логово Минотавра!

– Да что вы, что вы! – замотал руками в широких рукавах Василий, отчего стал похож на огромную черную птицу, которая пытается взлететь, но не может. – Это же святое место, тут про такое даже говорить возбраняется…

– Но вы же сами упомянули Минотавра… – Фома Фомич не договорил, Василий жарко перебил его:

– Это я всего лишь в фигуральном смысле, речь шла о лабиринте, а этого, – Василий сделал ударение на последнем слове, – я упомянул не как личность, а как ориентир, и упомянул я его с маленькой буквы!

Начальник сыскной не стал спорить и что-то добавлять, только едва заметно улыбнулся, про себя давая высокую оценку иноку за умение выкручиваться из трудных положений. Изловчился же: имя с маленькой буквы!

– Ну что же, ведите, – сказал Фома Фомич и пропустил епархиального секретаря вперед.

Они прошли широким светлым коридором почти в самый конец, свернули на лестницу, спустились на несколько маршей, оказались в другом коридоре, не таком богатом и светлом, как верхний. Несколько раз сворачивали, то направо, то налево. Поднимались, опускались. Здесь краска на стенах тускнела, местами ее не было вовсе, только не покрытая ничем, шершавая на вид штукатурка. По всему было видно, что они оставили парадную часть и перешли в часть здания, что в просторечии называется задворками. Они вышли на веранду, длинную, многооконную, которая связывала одно здание епархиального комплекса с другим. С обеих сторон веранды росли кусты сирени, сейчас голые и мокрые. Ветер налетал порывами, гнул ветки, они жалостливо и просительно стучали в оконные шибки.

Все время, пока они шли, Василий не умолкал, кто-то назвал бы его назойливо словоохотливым, но только не начальник сыскной. Ему нравились такие люди – с не закрытым до конца краником. Какие-то слова инока он пропускал мимо ушей, а к каким-то прислушивался. От секретаря Фома Фомич узнал, что матушка Ирина, дай ей бог здоровья, не просто так приехала к владыке, а испросить благословения на оставление служения в Таробеевском монастыре и на уход в дальние скиты, где она будет усердно, насколько ей позволит здоровье, молиться, поститься и вдали от людей доживать свой век.

После веранды они прошли несколько клетушек-комнатушек и оказались в еще одном коридоре, темном, длинном с множеством дверей по обе стороны.

– Это кельи, – указывая на двери, тихо проговорил Василий. – Тут у нас останавливаются паломники, ходоки, просители, жалобщики всякие, ну и виноватые, конечно…

– Какие еще виноватые? – не понял начальник сыскной, вернее, он хотел спросить, в чем виноватые, но поправляться не стал.

– Где-то согрешили, оступились, устав нарушили. Есть такие люди, кто совершит проступок и помнит его, помнит с надрывом, мучительно, точно живет кто-то внутри, неспокойный и шершавый. Вот и идут к владыке, чтобы простил, он ведь у нас благостный, хвори может изгонять наложением дланей, внутренний пожар погасить, от сомнений избавить…

– Чудотворец? – спросил Фома Фомич.

– Нет! – отмахнулся Василий и тихо, даже как-то сокровенно, почти шепотом, промолвил: – Про это не время еще говорить. Но, может быть, после того как владыка преставится… А я надеюсь, что это будет еще не скоро! Вот если после его успения пройдет много лет и будут чудеса, и эти чудеса освидетельствует синодальная комиссия, тогда, может быть, его и назовут чудотворцем. А пока он смиренно помогает страждущим. Много у него сочувствия, вот он его и раздаривает другим. – Инок остановился возле одной из дверей, приложил к ней руку и сказал: – Ну вот мы и пришли! Вы, ваше высокоблагородие, постойте здесь, я войду, а то без спросу неловко.

– Хорошо-хорошо! – закивал начальник сыскной и поднял руки, показывая тем самым свое полное согласие и в некоторой степени безвыходность. – Поступайте как должно.

Василий легонько постучал, из-за двери послышалось на удивление бодрое «войдите». Инок быстро открыл дверь, шагнул в комнату и сразу же затворил за собой. Начальник сыскной даже не успел ничего рассмотреть. Он повернулся левым ухом к двери. Из комнаты доносились приглушенные голоса, что говорилось, было не разобрать. Прошло некоторое время, голоса замолчали, Фома Фомич, понимая, что дверь сейчас отворится, сделал шаг назад.

– Проходите, – Василий выглянул в приоткрытую щель, – матушка любезно согласилась вас принять! – и только после этого, широко распахивая дверь, выскользнул в коридор.

– «Матушка согласилась любезно вас принять!» – послышалось из комнаты ворчание и передразнивание. – Ох, отец Василий, больно ты рьяный в услужливости своей, а это, помни, – грех. Так говоришь, точно я владычица какая! А я, может быть, на этом свете самая последняя, самая грешная душа, может быть, у меня внутри такие потемки, что глаза вытекут, пока что-то доброе во мне рассмотришь…

– Ну уж скажете! – возразил, почесывая у себя за ухом, инок. – Я ведь от чистого сердца говорю, и не услужливость это никакая, а почтительность! А почтительность – это не грех, а добродетель…

– Ладно-ладно! Тебя, знаю, не переговоришь, кто там пришел, отсюда не вижу, пусть входит!