Кочкин, еще раз поблагодарив старика, пошел туда, куда тот ему указал. Семизарядная была улицей опрятной, хорошо, до звонкой твердости, укатанной. И по левую руку, и по правую размещались ладно сработанные дощатые тротуары – лежневки. Это указывало на то, что люди тут живут основательные и дружные, потому как лежневки это дело не одного человека, а всей общины. И для того чтобы их проложить, нужно было прежде всего договориться между собой, что, как мы все знаем, непросто. Да и сами дома говорили о том же, крепкие пятистенки за исправными заборами, с наличниками на окнах, под крытыми железом крышами, у кого-то синими, у кого-то зелеными. Кое-где, как смог заметить чиновник особых поручений, колыхались занавески. Следят. Ну а как иначе, по улице идет незнакомый человек. Такое всегда вызывает и любопытство и понятные опасения. Это было хорошим знаком, потому что в дальнейшем эти глаза помогут установить, кто здесь и когда проходил, что за люди, как выглядели.

Меркурий знал, что в доме Курбатова он, скорее всего, никого не найдет. Зачем губернаторская горничная направила сыскную полицию по ложному пути, пока неизвестно. И знала ведь, что рано или поздно ее ложь всплывет на поверхность. Значит, на то у нее были какие-то веские причины. Какие? На этот вопрос еще предстоит ответить, но это, скорее всего, возьмет на себя начальник сыскной, по крайней мере Кочкин на это надеялся.

Так размышляя, Меркурий чуть было не прошел мимо дома Курбатова. Хотя, если говорить честно, это с трудом можно было назвать домом: какая-то лачуга, крытая почерневшей сосновой щепой и на малороссийский манер обмазанная глиной, которая во многих местах обвалилась, обнажая прибитую наискосок узкую дранку. В двух выходящих на улицу оконцах мутно поблескивало всего лишь одно стекло, да и то грязное, из остальных переплетов торчали пучки соломы.

Кочкин остановился, в раздумьях еще раз окинул все взглядом. Двора, в привычном понимании, не было, изгороди тоже, вернее, она когда-то была, но очень и очень давно, осталось всего лишь несколько орясин – обломанных жердин да вкопанные в землю, покосившиеся, серые от времени столбики. Все уныло и тоскливо. Можно поворачиваться и уходить. То, что надо, он узнал, однако для отчета Фоме Фомичу, да и для самоуспокоения, осмотреть и двор и дом нужно. Меркурий, поправляя на плече сидор, шагнул в предполагаемую калитку. Пробежал быстрым, цепким взглядом по запущенному, заросшему высокой щирицей двору, покосившемуся черно-серому строению неизвестно какого назначения. Целью Меркурия был сам дом. Дверь в лачугу оказалась плотно закрытой, что удивило Кочкина, а что его еще больше удивило, так это смазанные дегтярным маслом дверные петли. И судя по блеску и тонкому слою пыли, смазаны они были не так давно. Кочкин в нерешительности перекинул сидор с плеча на плечо и, как бы раздумывая, потер подбородок открытой ладонью. Что-то, какое-то внутренне чутье подсказывало – впереди, за этой дверью, его ждут неприятности. А вот большие или маленькие – это можно узнать, только войдя в дверь. Он, разобравшись, что дверь открывается наружу, потянул за выстроганную из корня ручку. Дверь, как того и следовало ожидать, отворилась легко и без скрипа. За ней взгляду Кочкина открылись небольшие полутемные сени и еще одна дверь, в отличие от первой эта была распахнута настежь. Меркурий только собирался переступить порог, а его чуткий нос уже уловил еще не явный, но уже набирающий силу сладковатый запах разложения.

Чиновник особых поручений был в этих делах опытным, он знал наверняка: в доме лежит труп. Только мертвая человечина может так клейко, с такой сластинкой пахнуть.

Идти дальше в эту лачугу Кочкину не хотелось, но долг полицейского требовал: нужно было войти и воочию убедиться, что в доме лежит мертвое тело.

Чиновник особых поручений, осторожно ступая, в два шага преодолел сени, попал вначале в небольшую переднюю комнату, она же, по всей видимости, служила кухонькой. Здесь была мазаная печка, на плите стояла чугунная посуда. Все – и плита и кухонная утварь – было полностью покрыто коростой ржавчины. Давно, видать, здесь ничего не готовили. Кочкин шагнул во вторую комнату, «главную залу», запах хоть и усилился, но был терпим. Меркурий, наступая на что-то хрупкое и ломкое, быстрым шагом прошел к окну и выдавил наружу пучки соломы. В комнате добавилось света, и с улицы пошел свежий воздух. Теперь можно было и осмотреться. На лавке у стены лежал мертвец, судя по одежде, женщина. Труп лежал на боку и был повернут лицом к стене, рук Кочкин тоже не видел, их закрывало тело. На женщине было надето темно-коричневое, из толстой ткани платье, вязаная кофта, а из-под подола виднелись обутые ноги в черных кожаных башмаках. Обычно дотошный в осмотре места происшествия чиновник особых поручений на этот раз решил долго в доме не находиться, а тотчас же выйти во двор. Все, что нужно, он сделал, вошел и увидел труп, пока этого было достаточно. Теперь надо сходить в ближайший полицейский участок и сообщить о находке. «Хотя, – Меркурий задумался, – а не лучше ли будет вначале доложить Фоме Фомичу? Тело здесь уже давно лежит, может еще полежать несколько часов, ничего страшного не произойдет. А то натолкается полная комната стражников, понатопчут тут, разломают еще пока нетронутую картину преступления, и если на данный час есть какие-то следы, то после них ничего не останется». Стало быть, вначале нужно вернуться в сыскную.

Кочкин не мешкая отправился в обратный путь. Семизарядная на удивление была пустынна, но это была лишь видимость, за чужаком следили, и следили пристально. Проходя мимо крайнего дома, у которого он сидел на лавочке и беседовал со стариком, Кочкин даже не замедлил шаг, нужно было спешить. Обратная дорога у чиновника особых поручений заняла намного меньше времени. Вместо того чтобы идти пешком, он взял пролетку. Велел извозчику править к сыскной. Возница проворчал что-то неразборчивое, но хлестанул коня. Тронулись. Пока ехали, Меркурий все думал, а кому может принадлежать тело? Кто эта женщина, за что ее убили? Он не мог ответить на эти вопросы, единственное, что он мог, – так это выдвинуть предположение. А что, если это губернаторская горничная, с которой Фома Фомич разговаривал не так давно и которая, собственно, и сообщила, где искать Серафима Курбатова? Что, если это она? Звучало это предположение, конечно, неправдоподобно, но так ведь могло быть? Конечно, Меркурий не собирался высказывать его начальнику сыскной. Если там действительно лежит горничная, пусть это выяснится в процессе осмотра тела. Он не хотел приносить дурные вести. Нет, конечно, любое сообщение о найденном трупе – это достаточно дурная новость, но не такая, как убийство горничной, которая, как понял Кочкин, была пока что основным свидетелем. Потеря свидетеля – это всегда болезненно для расследования.

Придя в сыскную, Кочкин обошелся без обстоятельного рассказа. Не поведал начальнику о том, как добирался до Семизарядной, но упомянул беседу со стариком, ведь это от него он узнал, что Серафим Курбатов давно умер.

– Вот как? – удивился фон Шпинне. – Неожиданный поворот сюжета. Значит, горничная меня обманула… и там, значит, у нее живет тетка и старик видел горничную с какими-то уклунками[7]. – Он задумался, вышел из-за стола, принялся, не обращая никакого внимания на Кочкина, ходить взад-вперед. Резко остановился. – Что дальше? В дом ты заходил?

– Ну а как же! – воскликнул Кочкин.

– И? – Фома Фомич, не отводя взгляда, смотрел на своего чиновника особых поручений. – Я так понимаю, ты там что-то нашел, или я ошибаюсь?

– Нет! – цыкнул зубом Кочкин, он всегда так делал, когда подтверждал слова начальника сыскной. – Вы не ошиблись. И моя находка вам не понравится, очень не понравится…

– Ну не тяни кота за хвост, что ты там нашел? – Фома Фомич вернулся на свое место.

– Труп!

– Я так понимаю, труп женский? – Начальник сыскной скорее не спрашивал, а утверждал. Он будто бы уже знал о том, что произошло.

– Да, но откуда вы узнали?

– Предположил. Более того, я, кажется, знаю, чей это труп…

Кочкин не стал спрашивать, а высказал догадку, он в какой-то мере иногда пытался соперничать с фон Шпинне.

– Вы думаете, что этот труп принадлежит губернаторской горничной?

Фома Фомич с прищуром глянул на своего чиновника особых поручений. Голова у Меркурия работала как надо. Начальник сыскной отметил это про себя. И ведь у него не было с Кочкиным никакого детального разговора о губернаторской горничной. Полковник не высказывал подозрений в отношении Марии, даже не предполагал, что она, может быть, в чем-то замешана. А он вишь как, сопоставил все и сделал вывод. Молодец.

– Браво, браво! – похвалил полковник Кочкина и даже демонстративно ударил в ладоши. – Ты, я вижу, не зря ешь свой полицейский хлеб. Но почему ты думаешь, что это может быть горничная? Что тебя толкает к такому заключению?

– Да что толкает? – Меркурий задумался, ему было что сказать, но молчал он, потому что хотел своим словам придать как можно более складную форму, чтобы они лились, точно из крана, одно слово цеплялось за другое. Он всегда завидовал тем, кто мог вот так, без какой-либо задержки, выговорить несколько больших и умных предложений. И всегда считал, что это не просто такие способности, а настоящий талант. Правда, что он завидует болтунам, никогда и никому не говорил.

– Горничная, она ведь… Ну а как без горничной, тут как ни крути, а она в этом деле главная. Ведь она первая под подозрением. Если кому-то вздумается заполучить это чучело, то к кому он обратится? К горничной. А когда вы пришли в дом губернатора, да и давай там расспрашивать о жаворонке, то она и смекнула, что все свалят на нее. А может быть так, что она в этом деле много виноватей, чем нам кажется. Вот она и приплела этого Курбатова.

– Зачем? – несколько удивленно спросил начальник сыскной. – Ведь она не совсем дура, понимала, что это в скором времени вскроется. И тогда ей не поздоровится.

– Значит, рассчитывала она как-то улизнуть, – сказал в раздумьях Кочкин.

Начальник сыскной не стал ничего по этому поводу отвечать, потому как разговаривать времени больше не было. Нужно было поспешить на место преступления в дом Курбатова на Семизарядную. Пока там не объявился кто-нибудь другой, например соседи, они ведь наверняка видели, что туда заходил незнакомец.

На Семизарядную поехали на двух пролетках, в первой начальник сыскной с чиновником особых поручений, а во второй несколько агентов.