Кочкин и Фома Фомич сидели в кабинете последнего. Начальник сыскной пригласил к себе чиновника особых поручений, чтобы поручить ему новое задание.
Фон Шпинне хотел сразу, как только посетил дом губернатора, поговорил с Натальей Федотовной и допросил ее горничную Марию, отправить Кочкина на улицу Семизарядную. Где, по словам горничной, и жил Серафим Курбатов. Чиновник особых поручений должен был доставить этого человека в сыскную. Но, как мы помним, появились неотложные дела, надо было сделать и то и это: наведаться к разным людям, побеседовать с ними. Были заняты и сам Фома Фомич и его помощник Кочкин. Посылать туда какого-то агента начальник сыскной не хотел, с некоторых пор он опасался поручать такие задания людям, которым не до конца доверял. Сначала, как рассуждал фон Шпинне, нужно послать туда Кочкина, чтобы он все разузнал, выяснил, а действительно ли на улице Семизарядной проживает некто Курбатов, постараться его увидеть, чтобы знать в лицо, а уж затем все остальное…
– Нам нужно найти некоего Серафима Курбатова… – проговорил, играя с серебряным ножом для резки бумаги, Фома Фомич. Надо заметить, никто никогда не видел, чтобы полковник использовал этот нож по назначению. Он только брал нож в руки и, разглядывая, вертел. Может быть, это помогало думать?
– Кто это? – без интереса в голосе спросил Кочкин, но в глазах уже затеплился легавый огонек. И как он ни старался скрыть этот огонек за небрежностью, за нарочитой леностью, ему это не удавалось. Что ни говори, а жило в чиновнике особых поручений стремление, даже жажда идти по следу, кого-то искать, высматривать, где-то что-то вынюхивать… Кто-то рожден поваром, кто-то пахарем, кто-то царем, а Кочкин был рожден ищейкой.
– Это работник при губернаторском доме, что-то вроде чернорабочего, открывал ворота, двор мел, непотребства всякие убирал… Принеси – подай, – не отводя взгляда от серебряного ножа, сказал начальник сыскной.
– Так чего его искать? Он, наверное, там и стоит у ворот?
– Когда я был в доме губернатора, мне сказали, что он в тот день не вышел на службу, будто бы запил…
– Ну сейчас-то, наверное, уже и протрезвел… – Меркурий не выходил из образа мало интересующегося человека.
– Может быть, может быть, – мотнул головой Фома Фомич, – поэтому ты вначале метнись в дом губернатора, и если Курбатка, так его там кличут, на месте, то бери его за шиворот и тащи сюда…
– А если его там нет?
– А если его там нет, что будет очень и очень подозрительным, тогда, – начальник сыскной оставил нож, вынул из кармана сложенную вдвое бумажку, положил на стол и двинул ее в сторону Кочкина, – здесь адрес. Если Курбатка там, действия твои те же: бери его и тащи сюда.
– А если его и там нет?
– А если его и там нет, – начальник сыскной говорил так, будто не верил в такую возможность, – то попытайся узнать, где он, походи, посмотри, с соседями пообщайся, в души к ним позалезай… Ты же это умеешь. Что ты из полиции, сообщать им не торопись, скажи лучше, будто старинный приятель Курбатова, приехал издалека, из той самой недосягаемости, о которой ты любишь иногда говорить, мол, повидаться да поклоны от родственников передать. – Кочкин слушал начальника с таким выражением лица, будто бы все то, что ему сейчас говорит Фома Фомич, он никогда прежде не слышал и очень благодарен за науку.
В доме губернатора Меркурию сказали, что никакого Серафима Курбатова они не знают. Чиновник особых поручений немного поскандалил.
– Как это вы не знаете? – напирал он на одутловатого лакея. – Серафим Курбатов, служит у вас, двор метет, непотребства убирает…
Лакей позвал управляющего, тот худой, постоянно моргающий человек, также заявил, что никакого Курбатова он не знает, да и вообще слышит о нем впервые. Потому как такой человек у них никогда не служил.
Кочкин не стал больше допытываться, нет так нет, значит, нужно отправляться на Семизарядную… Название-то какое, огнестрельное. Сел в пролетку, но кучеру велел ехать в сыскную, чтобы доложиться о том, что Курбатов по месту службы не обнаружен и что Кочкин оправляется по месту жительства Серафима.
– Стоило возвращаться, – несколько ворчливо проговорил Фома Фомич, – ехал бы сразу на Семизарядную, чего пролетку туда-сюда гонять? Раз лошадь казенная, то можно?
– А я и не собираюсь туда на пролетке, я туда пешком…
– Чего так? Как я понял, Семизарядная неблизко, зачем ноги утруждать?
– Да есть у меня тут мысль одна… – начал Меркурий, но начальник сыскной его сразу же и перебил:
– Пешком так пешком, иди! Жду тебя здесь, надеюсь, ты мне этого неуловимого Курбатку доставишь. А то ишь, потерялся он!
На том Кочкин и Фома Фомич расстались.
Чиновник особых поручений спустился на первый этаж сыскной полиции, зашел в караульное помещение и вытащил из кладовой туго набитый сидор[5], отряхнул его от всякого налипшего сора, закинул за плечо и под любопытным взглядом дежурного вышел из особняка. Сидор был необходимым дополнением к образу прибывшего издалека человека.
Оказавшись на пороге сыскной, Меркурий еще раз сверился с бумажкой, которую ему дал Фома Фомич, – улица Семизарядная. Далековато, конечно, но ничего не поделаешь. От такого перехода и усталость будет на лице, и башмаки пылью зарастут – это все и закончит образ приезжего, за которого чиновник особых поручений решил, по совету Фомы Фомича, себя выдать.
Когда Кочкин прибыл на улицу Семизарядную, он уже полностью соответствовал образу ходока из дальних краев – пыльный, раскрасневшийся и потный от быстрой ходьбы. Возле первого же домика, крытого хоть и потемневшим от времени, но еще отливающим серебром осиновым лемехом[6], Кочкин присел на низенькую некрашеную скамейку, чтобы отдышаться. Во дворе загремела цепью, а после залаяла собака. Но не отчаянно, не взахлеб, а чтобы отработать миску жидкой похлебки. Через некоторое время во дворе кто-то сипло, чахоточно закашлял, скрипнула высокая глухая калитка, и на улицу вышел старичок лет семидесяти, босой, в холщовой некрашеной рубахе и таких же портках, простоволосый, со сморщенным безбородым лицом.
– Тебе чего, мил человек? – спросил тихо и снова закашлялся.
– Извиняюсь, что потревожил… – жалостливо проговорил Кочкин, – мне бы передохнуть чуток, и я уйду, лавочка у вас тут удобная…
– Да сколь нужно, столь и сиди! – махнул рукой хозяин дома и, окидывая чужака быстрым взгля– дом водянистых глаз добавил: – Ты, я вижу, издали прибыл?
– Верно, пришел к старому приятелю, погощу дня два, да и дальше пойду, а может, чем черт не шутит, и останусь…
– К старому приятелю? Это к кому же? – спросил без любопытства старик.
– К Курбатову Серафиму. Живет у вас здесь такой…
– А ты, значит, приятель его? – сощурившись, спросил старик и как-то подозрительно глянул на Кочкина.
– Приятель! – кивнул тот. – С деревни, хочу в город перебраться, вот, думаю, поговорю с ним, может, что и присоветует, а может, скажет, где место себе найти… Мы с ним в деревне по соседству жили. На разных улицах, но огороды забор в забор.
Старик хрипло рассмеялся.
– Так, говоришь, соседи, огороды забор в забор?
– Да! Забор в забор… – Кочкин говорил, но чувствовал: не туда свернул, что-то здесь не то.
– Опоздал ты, паря, помер твой приятель…
– Когда? – Меркурий не смог усидеть на лавке, вскочил. Для него это прозвучало неожиданно.
– Да чтобы не соврать тебе, лет как десять назад, а может, и все двенадцать… – Старик смотрел на Кочкина и мелко тряс головой. – Так что опоздал ты, надо думать, далеко твоя деревня, раз ты так долго оттуда шел.
– Ну… – Кочкин сел и виновато развел руками.
– Ты думаешь, ежели мы тут живем на отшибе, так все дураки? Если ты из полиции, то так и говори, что из полиции, а то явился, набуровил тут всякого, наговорил сорок бочек арестантов…
– А как вы поняли, что я из полиции? – Меркурий решил не вилять и сказать правду.
– Да тут все просто, – сказал старик весело и, придерживая рубаху, сел рядом с Кочкиным. – Ты пришел и сел на лавку возле чужого дома, мол, передохнуть. Тут у тебя ошибка вышла, зачем здесь отдыхать, когда к тому месту, куда ты направлялся, осталось не больше ста саженей. Так ведь нет, ты здесь сел! Зачем? А затем, чтобы у кого-то разузнать про этого Курбатку. И, стало быть, никакой он тебе не старый приятель, раз ты про него ничего не знаешь, а если ты про него ничего не знаешь, но хочешь узнать, то получается, кто ты?
Меркурий на этот вопрос ничего не ответил, только с огорченным выражение лица мотнул головой, а старик тем временем продолжал:
– Потом ты сказал, что из деревни…
– Ну, из деревни и что?
– Что ну, ты на руки свои глянь, это рази руки деревенского мужика? Эти руки никогда ни косу, ни лопату, ни другой какой струмент не держали. Согласен, кого-то можно обмануть, но не деревенского, а я-то деревенский, – похлопал себя по груди старик. – Да и одежа у тебя тоже не деревенская. И заместо сидора нужно было брать котомку… Ну вот скажи мне, где это, в каких деревнях мужики с сидорами ходят?
– Да, непростой вы человек, – протянул Кочкин.
– Да я-то простой, это ты, милок, дюже сложный, перемудренный какой-то. Я тебе вот что скажу, врать оно ведь тоже с душой надобно, а не абы как. Да и соответствовать вранью своему. Вот ты, к примеру, котомку-то когда-нибудь видел, в руках держал?
– Не приходилось.
– Вот, а ежели за что берешься, надобно знать.
Кочкин посидел, помолчал, обдумывая слова старика, а потом решил все-таки довести дело до конца и разузнать о Серафиме Курбатове. Хоть и умер тот, со слов деда, давным-давно, однако все равно откуда-то он взялся. Но не успел чиновник особых поручений открыть рот для вопроса, старик сам его спросил:
– А тебе-то кто про этого Курбатова рассказал?
– Губернаторская горничная. Мария, кажется, а вот фамилии не знаю…
– Замерилова ее фамилия, – проговорил старик, – Машка Замерилова.
– А вы что, знаете ее? – удивился Кочкин.
– Знаю! У нее тут, в самом конце улицы, родная тетка живет, Замерилова Прасковья. Да и сама Машка здесь жила, до того как в дом к губернатору служанкой пристроилась.
– Получается, она здесь, на Семизарядной, бывает?
– Бывает, приходит тетку проведать. Одно время так почитай что каждый день тут ходила… Да я ее вот, – он ткнул пальцем перед собой, – когда, кажись позавчера, сидел тут на лавочке, а она мимо несется с узлами какими-то. Я ей: «Доброго здоровьечка!», а она и ухом не повела… Раньше-то всегда отвечала…
– С какими узлами? – спросил, переводя взгляд со старика на свой сидор, Кочкин.
– Да такие большие бельевые, не знаю, как еще сказать…
– А раньше она с такими узлами приходила?
– Раньше нет, не видел, – поводил головой из стороны в сторону старик, – может быть, в другое время.
– Если Курбатов умер, по вашим словам, много лет назад, зачем же она тогда сказала, что он живой?
– Ну это вы у нее спрашивайте… – проворчал старик.
– В доме Курбатова сейчас кто-нибудь живет? Родственники какие-нибудь…
– Нет, – отмахнулся дед, – заброшенный это дом, пустой стоит вот уж сколько лет. А про родственников я ничего не слыхал, врать не стану.
– Понятно, понятно, – поднялся с лавки чиновник особых поручений, за ним встал и старик, – а глянуть-то на этот дом можно?
– А чего же нельзя? Твоя воля, можешь идти и глядеть. Он, ежели отсюда считать, – дед поводил указательным пальцем в воздухе, – кажись, седьмой, может, восьмой, да ты сразу увидишь, мимо не пройдешь.
– А ругаться никто не будет?
– Да там некому ругаться, – взмахнул рукой старик.
– А соседи?
– Да им и дела нету. Там только тот, что живет напротив, может в окно подсматривать, а те, что справа и слева, заборами высокими отгородились, они тебя и не увидят. Иди, не бойся.
Кочкин поблагодарил старика, подхватил сидор, закинул за плечо, но, отойдя несколько шагов, остановился и, развернувшись, спросил:
– Я вот много раз слышал про сорок бочек арестантов, но у кого ни спрошу, что это за арестанты такие и почему они в бочках, никто ответить не может…
– Ты небось думаешь, что это каторжники какие-то по бочкам сидят?
– Да! – кивнул чиновник особых поручений.
– Нет, на Дону арестантами называют мелкую, вот такусенькую, – дед отмерил полпальца, – рыбешку, ее сушат и по бочкам рассыпают.
– Вон оно как! – почесал ухо Кочкин.
– Да! Сейчас молодые ничего не знают. Только бахвалятся.