Когда начальник сыскной с Кочкиным и агентами прибыли на Семизарядную к дому Серафима Курбатова, то, к их счастью, там еще никого не было. Но, судя по тому, как то там, то сям из окон и из-за заборов выглядывали головы соседей, было понятно, что в участок они уже сообщили и с минуты на минуту можно было ожидать околоточного со стражниками.
Начальник сыскной выбрался из пролетки и двинулся к дому за своим чиновником особых поручений. Пока шел – осматривался. Кочкин перед Фомой Фомичом распахнул дверь настежь. Фон Шпинне, кивком поблагодарил его и вошел, ноздри его носа едва заметно дрогнули, это была единственная реакция на неприятный запах. Полковник быстрым шагом прошел сени, затем кухоньку, вошел в большую комнату и сразу же шагнул к лежащему на лавке телу. Ему не нужно было смотреть на лицо, он уже понял – это горничная, полковник опознал ее по платью и по башмакам. Но на лицо он все же взглянул, таков был порядок. А то как бывает, поспешишь с выводами и людей насмешишь.
Как стали все выяснять, то начались, как говорят французы, всякие сюрпризы, а порой и неприятные неожиданности. Местный околоточный Шорохов, который появился буквально через несколько минут после приезда сыскной, когда у него спросили про Курбатова, только таращил глаза, разводил руками и, судя по всему, совсем не понимал, чего от него хотят. Говорил, что человек он новый, что знает пока мало, а про этот дом так и вовсе ему ничего не известно. Опросили соседей, тех, кто постарше, их показания подтвердили слова старика, с которым Кочкин беседовал утром. Дом этот был заброшенным.
Из записей в участке стало известно, что да, давно-давно в этом доме проживал некто Курбатов Серафим, занимался тем, что ходил по домам и стеклил окна, был, как сообщается, в почете, потому как слыл мастером. Жил один, без жены, но находился при нем мальчик, кем приходился Курбатову – неизвестно. Кочкин, слушая это, припомнил, что ходила как-то байка, будто бы среди стекольщиков или, как их еще называли, бемщиков было довольно распространенным явлением держать при себе грошовых мальчиков, сирот. Которых стекольщики подкармливали, платили небольшую, копеечную мзду, за что те ходили по улицам и, улучив момент, били стекла. Возможно, упомянутый мальчик жил у Курбатова именно для этой цели.
Потом Курбатов помер, в полицейских записях значилось, что наложил на себя руки – удавился. По какой причине – неизвестно. В тогдашние времена к самоубийству относились своеобразно. Официально, на уровне церкви, это осуждалось, считалось грехом, и не просто грехом, а грехом смертным[8]. Среди простого люда этих горемык жалели, считали, что, если человек наложил на себя руки, значит, была у него какая-то нужда в этом. Ну в самом деле, не будет же кто-то брать и просто так самоубиваться. И в то же самое время те же самые люди были убеждены в том, что место, где произошло самоубийство, нехорошее, можно даже сказать, дурное. И что держаться от него нужно подальше. Еще считалось, что тот человек, который вселится в дом самоубийцы, примет на себя его страшный грех. По этой причине дом Курбатова, родственников у которого не нашлось, не был продан. Покупатели находились, но только узнавали про то, что случилось, тут же отказывались его покупать. Соседи – что слева, что справа – поначалу думали темной ночью взять да дом сжечь, но, поразмыслив, решили, что делать этого не стоит, слишком плотная застройка, и случись ветер, выгорит половина улицы. Ограничились тем, что выстроили себе заборы больше сажени[9] высотой – отгородились от нехорошего места. Поначалу, как рассказывал один из соседей, было как-то не по себе, а потом обвыклись, батюшку из соседней Софрониевской церкви пригласили, приходил, нужные требы провел, пообещал, мол, если что – придет и снова отслужит, но врагу в этом месте праздновать не позволит. С тех пор, надо сказать, ничего не происходило, точно дошла молитва куда надо, время прошло, все позабылось.
«Место это нас не пугает, но чтобы ходить туда, не ходим, сторонимся…» Про убитую горничную, которою Кочкин нашел в доме Курбатова, рассказывали разное, но об этом чуть позже. Тому, что в заброшенном доме нашли ее тело, все только удивлялись, крестились и еще больше утверждались, что место нехорошее и что не худо бы было снова батюшку позвать. «У нас ведь здесь как, – говорили местные жители, – чужой, чтобы его никто не заметил, не пройдет…»
– Но ведь прошел, – с нажимом говорил, обращаясь к собравшимся, начальник сыскной.
– Где прошел, где? – вопрошал кто-то из задних.
– Там в доме, – Фома Фомич указывал пальцем назад, – лежит тело убитой женщины, кто-то же ее убил, кто? Получается, кто-то тайно проник в дом, и вы его не заметили, да и горничную не заметили…
– А Машку-то чего замечать, она хотя и живет сейчас где-то, тутошняя, к тетке ходит…
– А убийца? – допытывался начальник сыскной.
– Не мог он пройти мимо нас, не мог! – настаивала на своем нестройная многоголосица стихийного схода. – Мимо нас тут муха не пролетит!
И это было совсем не бахвальством местных жителей, все так и обстояло. Кочкина они вспомнили и даже более того, назвали первым: мол, приходил тут такой с сидором, на сидоре заплатки, красные и синие, выдавал себя за странника из далеких краев, но на самом деле никакой он не странник, а только рядился под ходока. Запутать хотел, но нас-то не запутаешь. А сам глазами по сторонам так и стрелял, что-то высматривал тут. И еще Табельников, живущий напротив дома Курбатова, вспомнил и сказал, что видел, как заходила во двор Курбатова Замерилова Мария – убиенная. Как заходила, видел, а вот как выходила – нет.
– И когда это было? – спросил его начальник сыскной.
– Да уже и не припомню, – чесал голову Табельников. – Несколько дней назад.
– А зачем она туда заходила, кто-то знает? – поинтересовался Фома Фомич. – Ведь она, как я понимаю, шла к тетке…
– Ну как зачем? – начал все тот же Табельников. – Известное дело зачем…
– Вам, может быть, и известно, а вот мне нет, поэтому будьте так добры, разъясните…
– Да по нужде она туда забежала, – крикнул кто-то из собравшихся.
И вот тут возникла несуразица, по крайней мере, так это расценил начальник сыскной. Он подступил к Табельникову, который энергичными кивками поддерживал эти слова.
– Как так, уважаемый, получается, что во двор дома Курбатова вы заходить сторонитесь, а вот если приспичит, то нет никаких препятствий? Вижу я здесь какое-то противоречие.
– Так ведь нет никаких противоречий, это же по нужде! – ответил удивленный непониманием Фомы Фомича Табельников. – По нужде можно…
– Но она ведь шла к тетке, могла и потерпеть, – заметил начальник сыскной.
– Да это как сказать, – возразил все тот же Табельников, – порой так прижмет, что прямо невтерпеж, а до дома тетки где-то с полверсты будет, улица-то у нас длинная…
Как только Табельников проговорил это, в разговор вмешалась какая-то баба, прикрывающая рот концом темно-синего платка:
– Так, может, на нашей улице и не было убивца?
– А как он попал в дом Курбатова? – Начальник сыскной перевел тяжелый взгляд на бабу.
– Задами пришел, вот оттудова, с соседней улицы. – Баба отпустила конец платка и указала пальцем вглубь курбатовского двора.
– А что у вас там за улица? – развернулся, следуя указке бабы, Фома Фомич.
– Мирорядье там, – раздалось сразу несколько голосов.
– Мирорядье… – Начальник сыскной жестом подозвал к себе Кочкина, который все это время стоял в сторонке и внимательнейшим образом разглядывал собравшихся. Велел чиновнику особых поручений сходить в зады и поглядеть, что там. Меркурий ушел, а фон Шпинне, окинув взглядом собравшихся, сказал:
– Вот так бы слушал вас и слушал, но дела, знаете ли, спасибо вам…
– За что? – не понял Табельников, а вслед за ним и прочие.
– Помогли вы нам, про дом вот поведали… А теперь не смею вас больше задерживать, у вас-то, наверное, дела, хозяйство. Да и улицу лучше не загораживать, сейчас подвода из мертвецкой приедет, тело забирать…
После этих слов люди начали не спеша, озираясь, расходиться. Табельников кивнул и нехотя побрел к себе во двор, шел не торопясь, а вдруг его снова позовут, вдруг еще что-то от него понадобится. Он, что греха таить, любил поговорить. Ведь он был торговцем, а торговля – это большую часть времени разговор. Но начальник сыскной даже не думал его возвращать, он ждал Кочкина. Чиновник особых поручений вскоре вернулся и доложил, что там высокий забор и что никаких проходов он не обнаружил. Фома Фомич понимал, что это был поверхностный осмотр, что проход может быть, только его тщательно замаскировали, и для того, чтобы ход обнаружить, вначале нужно установить, а кто там живет на Мирорядье за высоким забором. Однако сейчас он собирался дать Кочкину другое задание:
– Слушай, Меркуша, пока тут суд да дело, ты вот что сделай: сходи в конец улицы, отыщи там дом тетки, к которой горничная приходила. Поговори с ней, может, что сможешь узнать. Но про убийство племянницы пока не заикайся. Понял?
– Так точно, ваше высокоблагородие! – шуточно отрапортовал чиновник особых поручений.
Начальник сыскной, проводив Кочкина взглядом, вернулся в дом, где еще занимался своими делами доктор Викентьев. Фома Фомич, глядя, как сосредоточенно и напряженно лицо доктора, решил пока не мешать, а постоять в сторонке, понаблюдать. Викентьев, закончив осмотр, еще долго стоял и молчал в раздумьях, никого не замечая, что-то прикидывая про себя и так и эдак. То закусывал губу, то опускал взгляд, то поднимал его. Начальник сыскной терпеливо ждал заключения, но уже понимал: что-то с трупом не так, что-то поставило Викентьева в тупик.
– Ну что, Николай Петрович, что скажете? – Осторожно ступая по замусоренному полу, начальник сыскной приблизился к доктору.
– Да что скажу… – Викентьев подхватил с пола саквояж, который даже не открывал. – Давайте выйдем во двор, там я видел какую-то бадью с дождевой водой, руки помыть…
– Да-да, конечно! – мотнул головой Фома Фомич и, уступая дорогу доктору, шагнул в сторону.
Во дворе Викентьев тщательно вымыл руки в старой дубовой кадке. Вода, правда, была не первой свежести, но лучше уж так, чем запах разложения. Доктор вытер ладони платком и снова впал в задумчивость. Начальник сыскной был терпелив и не выказывал никакой суеты и недовольства, только глаза его лихорадочно поблескивали. Доктор тяжело вздохнул, точно не хотел говорить то, что от него ждал Фома Фомич.
– На первый взгляд это убийство очень похоже на те два…
– Топазо и Скобликовой? – Нетерпение все же начинало понемногу одолевать начальника сыскной.
– Да! – кивнул доктор и снова сделал паузу. – Будь я человеком менее щепетильным, то не стал бы даже сомневаться, заявил бы, что все эти убийства совершил один и тот же человек. Все вроде бы похоже – и странгуляционная полоса, и наличие следов канифоли, но… – Викентьев поднял указательный палец, – меня кое-что смущает…
– Что? – Начальник сыскной подался вперед и вытянулся, как легавая на утиной охоте.
– Во-первых, канифоль…
– Да-да! – Фон Шпинне уже буквально съедал доктора взглядом.
– В тех двух случаях канифоль была светлая, янтарная, а здесь она темная, неочищенная… Конечно, это ни о чем не говорит, может, у убийцы под рукой не было другой и он взял эту…
– Нет-нет, доктор, вы правы, – перебил Викентьева начальник сыскной, – это очень и очень важно, вы делаете успехи в нашем сыскном деле! Но это, как вы заметили, первое, а что второе?
– А второе… Ну, по крайней мере, оно мне так показалось, хотя, может быть, я и фантазирую… В двух первых случаях убийца с большей силой затягивал петли. На это указывает сила прореза – и на шее Топазо, и на шее Скобликовой он глубже, чем здесь. Там злодей действовал решительно и без сожаления… – Викентьев поставил на землю саквояж и показал это наглядно, сжал кулаки, поднял их на уровень груди и, напрягая лицо, как при значительном усилии, резко развел руки в стороны. – Вот так! А в данном случае, – доктор сжал губы, – убийца действовал как-то не очень смело, с сомнением, что ли…
– Я вас понял, – кивнул фон Шпинне. – Значит, вы предполагаете, что убийство, это убийство, совершил другой человек?
– Да! – подхватывая саквояж, сказал доктор. – Думаю, что… – Викентьев замялся, но потом решил продолжить: – Думаю, что кто-то пытался сымитировать первые два убийства. Но это всего лишь мое дилетантское мнение…
– Ну нет, доктор, вы не дилетант, вы столько раз выезжали на убийства, что по праву можете считать себя докой в этом деле. И должен сказать, что высоко ценю ваши наблюдения, чего только стоит убийство купца Пядникова. Ведь если бы не вы, то вся эта преступная шайка-лейка ушла бы от правосудия. И в данном случае, я чувствую, вы правы: скорее всего у нас два убийцы. И они как-то связаны между собой, возможно, даже знакомы…
– Вот как? – Доктор потер указательным пальцем под носом, сморщился от запаха и быстро опустил руку.
– Да, именно так, но это уже, как говорится, наши заботы и наши печали… Ну что же, не буду вас больше задерживать, весьма благодарен вам за вашу непростую работу и в особенности за наблюдения и важные для нас мысли!
Начальник сыскной хвалил доктора искренне, без какой-то задней мысли. Он действительно считал, что Николай Петрович проявляет дюжую наблюдательность и способности к логическому мышлению. И еще полковнику в Викентьеве нравилось, что доктор хоть и обладал, как и прочие врачи, определенной долей цинизма, старался его не выпячивать и уж тем более не бравировать им.
– Да уж! – смутился Викентьев. – Ну, не буду мешать, руки вам не подаю, запах, знаете ли… Пойду, еще дела, если у вас вдруг возникнут какие-то вопросы, то милости просим! Как меня найти, вы знаете. – Сказав это, доктор улыбнулся, но улыбка у него получилась какая-то невеселая. Пожалуй, это был первый раз, когда Фома Фомич видел доктора растерянным. Да, такие случаи могут сделать черного пессимиста из кого угодно. Однако фон Шпинне верил, что буквально на следующий день он увидит доктора снова веселым, довольным и пахнущим кельнской водой.
Надо еще отметить, что Фома Фомич хоть и соглашался с доктором и хвалил его, но мнение свое имел. Он не торопился утверждать, что убийц было двое, злодей мог быть и один. А если он достаточно опытен в своих преступных делах, то знает, как работает полиция, как ищет улики и как сопоставляет их. Значит, не исключена возможность, что убийца специально использовал другую канифоль, это могла быть и другая струна, и усилия при удушении он мог изменить… Начальнику сыскной уже приходилось в своей практике сталкиваться с подобным: несколько убийств, и все были не похожи друг на друга. Следствие тогда пошло неверным путем, решив, что все убийства совершили разные люди. А в дальнейшем оказалось, что нет. Злодей еще после того, как был пойман, бахвалился, вот как, дескать, смог всех запутать…
После ухода Викентьева начальник сыскной снова вернулся в дом. Отправил на улицу стражника, который стоял у трупа. Еще раз все осмотрел. Глянул в мертвое лицо убитой, в ее остекленевшие мутные глаза, распахнутый рот с ровными серыми зубами. «Кому же ты помешала, Замерилова Мария? Зачем ты сюда пришла, что ты здесь искала?» Фома Фомич понимал, что у горничной здесь была встреча с убийцей. Он не понимал другого: почему именно здесь, в заброшенном доме. Как так получилось, что убийцу никто не видел? На Семизарядной, где все просматривалось и проглядывалось! О том, что в дом Курбатова заходила горничная, Фоме Фомичу сообщил сосед Табельников. То есть Замерилову он видел, а убийцу – нет. Почему? А что, если… а что, если убийца – это Табельников? Увидел в окно, как в заброшенный дом Курбатова вошла горничная, может быть, она ему нравилась, может быть, он от нее что-то хотел… Пошел вслед, ну и… Нет-нет, это все фантазии! Хотя предположение, конечно, рабочее. Ну и потом не надо забывать, что убийца мог прийти и задами. Кто же там живет, за высоким забором?
Вдруг фон Шпинне позвал один из осматривающих ветхие хозяйственные постройки стражников.