– Да, и еще… – остановил фон Шпинне директора театра, который уже собирался ответить на заданный вопрос. – Кто-нибудь из труппы или из театральных рабочих знал о том, что Топазо – это не Топазо?

– Нет! – отрицательно замотал головой Крутиков, поджимая губы.

– А почему вы никому ничего не сообщили?

– Почему? – удивленно глянул на Фому Фомича директор. – А как бы я все это объяснил? Да и потом, все это нужно было сохранить в тайне, таково требование начальства, мне оно непонятно, но я привык слушаться, я, может быть, по этой причине и усидел на месте директора… К тому же, – продолжал объяснять Иван Сергеевич, – я понимал, стоит рассказать хотя бы одному человеку, знать будут все. Поэтому и промолчал, у меня просто не было другого выхода. Согласен, я попал в очень крутой переплет, просто даже не знаю, как из него выбраться… – Крутиков развел руками, а взглядом призывал сыщиков ему посочувствовать, но через мгновение понял, что это не те люди, к которым стоит обращаться с подобным.

– Да! – согласился с ним начальник сыскной. – Это переплет, и скажу вам больше, скорее всего, письмо, которое Скоморохов принес вам и которое якобы было написано вашим столичным начальником, фальшивое. И было бы еще полбеды, если бы вы настояли на том, чтобы Скоморохов вам это письмо оставил… было бы доказательством для суда, что вы не вступили в сговор с мошенником, а действовали согласно приказу из столицы. Да и по этому письму мы смогли бы установить, кто его писал, сам Скоморохов или кто-то другой. А если кто другой, то это значит что? – Начальник сыскной повернулся к своему чиновнику особых поручений.

– Это значит, что у Скоморохова был сообщник, – проговорил, присоединяясь к разговору, Кочкин. – Вернее, не так, есть сообщник… Потому как обойтись в таком деле без сообщника крайне сложно.

– Вы полагаете, этот сообщник что-то задумал? – нервно почесывая шею в области адамова яблока, выдавил из себя вопрос директор театра.

– Конечно, как же иначе! Ведь не просто же они все это затеяли и осуществили. Но о причине мы поговорим позже, сейчас вернемся к моему вопросу… – сказал фон Шпинне.

– У меня все перепуталось в голове, – с виноватой улыбкой взглянул на полковника Крутиков, – напомните, что за вопрос вы задавали?

– Охотно повторю его, – кивнул Фома Фомич, он понимал, что, возможно, директор все помнит, но тянет время. – Что заставило вас прийти к Скоморохову в гостиницу? И, как нам известно, – начальник сыскной глянул на своего помощника, как бы беря его в соучастники, – нам известно, что вы первым пришли туда, ведь так?

Директор театра какое-то, совсем непродолжительное, время молчал, затем кивнул:

– Да, я пришел туда первым, отрицать не стану, – он задумался. Размышления его несколько затянулись, и начальнику сыскной пришлось поторопить Ивана Сергеевича:

– Так зачем вы пришли к Скоморохову? Может быть, хотели с ним что-то обсудить? Договориться о еще одном и двух представлениях…

– Нет, нет! – запротестовал Крутиков. – Какие еще представления! Я был рад на этом закончить и забыть обо всем…

– Зачем же вы приходили?

У директора театра был такой вид, будто бы он хотел что-то вспомнить, но не мог. Старался, но оно ускользало от него, он не мог понять что… Будто провал в памяти. Наконец после нескольких умственных усилий его лицо осветила улыбка:

– Ну конечно же, как я мог забыть? Ведь он сам пригласил меня к себе в номер вечером после званого ужина в доме губернатора…

– А как он вас пригласил? – спросил молчавший до того Кочкин.

– Что значит «как»? – не понял вопрос директор театра.

– Устно, письменно? – разъяснил фон Шпинне.

– Он написал мне записку…

– Я надеюсь, вы ее не потеряли? – осторожно, точно боялся спугнуть удачу, спросил начальник сыскной.

– Да, у меня! – кивнул Крутиков. – Вы знаете, я, когда мне ее передали, почему-то подумал, что она мне еще пригодится…

– Вы правильно подумали, Иван Сергеевич, – проговорил Фома Фомич и добавил: – А я могу взглянуть на эту записку?

– Конечно-конечно, – стал заверять директор театра и принялся рыться в карманах. Вывернул один, затем другой – пусто. – Да где же она? – Похлопал все возможные места, покомкал – пусто.

– Потеряли? – спросил, подавляя злые интонации в голосе, начальник сыскной.

– Да нет, не мог я ее потерять, не мог! – в свою очередь злился Крутиков – и на себя, и на то, что должен оправдываться, да и вообще на жизнь свою, как ему в этот момент казалось, несчастную. Но тут он ударил рукой по заднице: – Вот же она, я ее сунул в задний карман! Я вообще-то ношу штаны без задних карманов, а тут так получилось, мой портной, можно сказать, навязал…

– Давайте записку! – Слова начальника сыскной прозвучали как приказ. Холодно и жестко.

В записке, которая уже поистерлась на сгибах, было написано следующее:

«Иван Сергеевич, будьте так любезны не отказать в моей просьбе и посетить меня в гостинице „Хомяк Иванович“ сегодня вечером.

– А кто вам передал эту записку? – перевел взгляд на директора театра Фома Фомич.

– Ну так, это… Принес какой-то мальчонка и отдал швейцару, а тот оставил ее в билетной кассе.

– А вы, Иван Сергеевич, уверены в том, что эту записку написал Скоморохов?

– Ну, а кто же еще? Больше ведь некому… – проговорил Крутиков, но оборвал себя на полуфразе и задумался. – А вы ведь правы…

– В чем? – Начальник сыскной слегка сдвинул стул в сторону директора.

– Эту записку мог ведь написать и не Скоморохов!

– А кто? – вырвался вопрос у чиновника особых поручений.

– Я не знаю! – пожал плечами Крутиков. – Вот вы посеяли во мне зерно сомнения, и я вспомнил…

– Что вспомнили? – Фома Фомич был резок и настойчив.

– Когда я пришел в гостиницу и коридорный проводил меня в номер Скоморохова…

– Он был на месте?

– Да! Так вот, когда я попал к нему в номер, то Скоморохов повел себя так, будто бы это не он меня пригласил, а я сам пришел, по собственному побуждению, так сказать. Но тогда я не придал этому значения, потому что мы с ним, стоило только мне переступить порог, заспорили…

– О чем был спор? – Начальник сыскной не сводил с директора театра пристального взгляда.

– Он сказал, что не согласится на второе представление, что у него просто для этого не будет времени… – Крутиков сидел выпучив глаза и всем своим видом показывал сыщикам, как он был удивлен. – Я, конечно же, возмутился, получается, он вызвал меня в гостиницу только для того, чтобы сообщить такое! Ну, я ему и сказал, что даже не думал его об этом просить. И надо заметить, это правда! Мне хотелось, чтобы он поскорее покинул Татаяр и вся эта история как можно быстрее забылась.

– Получается, ну, по крайней мере мне так кажется, что записку, которую вы получили, писал вовсе не Скоморохов? – спросил начальник сыскной.

– Мне тоже так кажется, – кивнул директор театра.

– И еще вот о чем я хочу вас, уважаемый Иван Сергеевич, спросить…

– Да-да, конечно, – скороговоркой выпалил Крутиков, было видно, как он желает, чтобы этот неприятный для него разговор закончился.

– Ваши актеры ходили в номер, как им казалось, Топазо. Вас не напугало, что вы можете остаться без труппы?

Директор театра неожиданно и для начальника сыскной и для Кочкина рассмеялся, заливисто и, по всей видимости, совершенно искренне. Отсмеявшись, достал платок и вытер глаза.

– Вы, – он глянул вначале на фон Шпинне, затем на Кочкина, – по всей видимости, не знаете артистов, а я с ними бок о бок уже много-много лет. Какие, прошу прощения, к черту, гастроли по Европе? Кому они там нужны? Языков не знают, талантом не блещут… – директор запнулся, – ну, нет, среди них есть люди с талантом, а есть такие, у которых полталанта, четверть, есть и вовсе бесталанные. И таких большинство. – Он снова рассмеялся, но коротко. – Меня это мало заботило. Пусть, думаю, помечтают. И хочу вам сказать, что на следующий день они все были у меня вот здесь, – он поводил указательным пальцем перед собой, – в этом кабинете и просили прощения. И я их всех простил.

– Великодушно! – заметил начальник сыскной.

– Да какое там великодушие? – отмахнулся, прикрывая глаза, Крутиков. – Холодный расчет и более ничего.

Вопросов у сыщиков к директору театра больше не было, по крайней мере пока. Но начальник сыскной перед уходом предупредил его, что если таковые появятся, то им придется снова побеспокоить Ивана Сергеевича.

– Уж не обессудьте… – И фон Шпинне и Кочкин поднялись со своих стульев. Меркурий двинулся к двери.

– Да, я понимаю… – радуясь, что сыщики наконец покидают его кабинет, широко улыбнулся директор театра.

– Но и вы тоже… – Фома Фомич улыбнулся в свою очередь.

– Что? – вытянул шею Крутиков.

– Если вдруг что-то вспомните, мало ли, всякое бывает, то дайте нам знать.

– Конечно-конечно…

– И еще, – Фома Фомич сделал шаг вперед, – у меня к вам будет большая, переходящая в настоятельное требование, просьба… – Директор вытянулся солдатом, показывая тем самым, что готов решительно на все, а полковник продолжил: – Никто, кроме вас, и дальше не должен знать, что Топазо – это не Топазо. Потому что обнародование этой информации может повредить расследованию, понимаете меня?

– Да! Я могила! Ну, то есть от меня никто ничего не узнает, будьте уверены!

Когда начальник сыскной и Кочкин вышли из высоких дверей театра, чиновник особых поручений еще раз, с гримасой непонимания, осмотрел их. Погода прояснилась. Солнце выглянуло из-за туч. Пролетка стояла внизу, полицейский кучер беспокойно ерзал на козлах. Фон Шпинне остановился на пороге, остановился и Кочкин, только спустившись на несколько ступенек ниже. Замер, в ожидании глядя на полковника снизу вверх.

– Ну что мы имеем, – негромко проговорил, осматриваясь, начальник сыскной. – Записку, – он сунул руку в карман пальто и вынул оттуда клочок бумаги, показал ее Меркурию, снова спрятал, – писал не Топазо!

– Убийца?

– Да, похоже на то, – кивнул полковник.

– И что мы еще узнали от директора театра? – Начальник сыскной перевел взгляд на своего чиновника особых поручений. – Оказывается, он с самого начала знал, что Топазо – это не Топазо. С его слов, проходимец, который выдавал себя за мировую знаменитость, пришел к нему с письмом от театрального начальства. Оно-де требовало организовать в губернском театре представление с участием так называемого Топазо. Письма нет, оно не было обнаружено в номере, оно не было обнаружено в личных вещах лже-Топазо. Какой в связи с этим возникает вопрос?

– А было ли письмо?

– Да, а было ли письмо? – кивнул начальник сыскной и принялся медленно спускаться по ступенькам театральной лестницы, поравнялся с Меркурием и пошел дальше. Чиновник особых поручений проследовал за ним. Фон Шпинне, держась к помощнику вполоборота головы, продолжил: – Я думаю, что письмо все-таки было, иначе директор театра едва ли согласился бы на аферу, которую ему предложил Скоморохов.

– Куда же оно, в таком случае, делось? – Переступая через две ступеньки, Кочкин догнал полковника.

– Ну а ты как думаешь?

– Письмо мог забрать убийца!

– Вот!