Последние события все перепутали и смешали, планы пришлось менять на ходу. Поиск Серафима Курбатова откладывался. Нужно было основательно заняться гадалкой, которая оказалась не такой простой женщиной, как это выглядело поначалу. Но Фома Фомич понимал, что и об убийстве лже-Топазо тоже нужно не забывать.

Поэтому начальник сыскной решил поговорить с Крутиковым – директором губернского драматического театра. Чтобы поставить если не точку, то хотя бы запятую в вопросе, как этому проходимцу удалось убедить директора, что он и есть мировая знаменитость.

Для беседы с Крутиковым фон Шпинне взял с собой чиновника особых поручений Кочкина. Нельзя сказать, что Меркурий был нужен начальнику, но присутствие помощника при подобных беседах влияет на последнего в положительном смысле.

В этот раз начальник сыскной велел кучеру не останавливать пролетку поодаль, как обычно практиковалось, а подъехать к самому порогу театра.

Когда они с Кочкиным выбрались из коляски, Фома Фомич глянул на взбегающие вверх гранитные ступени театральной лестницы. Туда, где высились шесть стройных и гладких колонн портика, подпирающих треугольный фронтон. Здание внушало уважение, оно было удачно вписано в ландшафт и выглядело очень даже по-столичному, пусть на Петербург и не похоже, но один в один как в Первопрестольной.

Начальнику сыскной, он кое-что почитал, было известно, что театр выстроен в неоклассическом стиле и воплощает в себе все лучшие достижения архитектуры восемнадцатого века.

Они поднялись по гранитным ступеням к портику. Кочкин, высоко задрав голову, глядел на колонны, которые венчали ионические капители, подойдя, коснулся одной из колонн рукой. Погладил.

– Это же надо было так исхитриться, – проговорил он, не опуская головы, – такое выстроить.

– Ты что же, – остановился начальник сыскной и взглянул на своего помощника, – ни разу здесь не был?

– Нет! – ответил тот.

– Не любишь театр?

На эти слова Фомы Фомича Кочкин только пожал плечами, ему, если честно, вопрос был непонятен. Он считал, что любить можно суточные щи, водку с перцем или запеченного в каменной яме зайца. Ну, может, еще бабенку, какую-нибудь щекастую и грудастую. А любить вот здание, пусть даже с колоннами и всякими всякостями, это вы уж увольте, это не про нас…

Еще Кочкина удивили двери в театр, высокие, как ворота, он еще подумал, зачем такие делать, для великанов, что ли?

Только они вошли в большое фойе с полами под клетчатой плиткой, откуда-то из-за вешалок им наперерез выбежал человек, одетый не то в платье, не то в рясу, но без наперсного креста.

– Господа, – голос неприятный, писклявый, как у евнуха, – а театр нынче закрыт.

– Отчего же вы дверь на засов не заложили? – строго и басовито спросил фон Шпинне, так строго, что человек в рясе предупредительно остановился чуть поодаль, ярь куда-то делась, и он уже с опаской стал разглядывать вошедших. Лицо у человека было одутловатым и тронуто пороком чрезмерности.

– Так, эта, для артистов, у них сегодня прогон, к генеральной готовятся…

Все сказанное человеком было для Кочкина китайской грамотой, и он уже хотел было подступиться к нему, чтобы спросить, но начальник сыскной опередил его:

– А что, любезный, директор ваш у себя?

– У себя! – кивнул работник театра и, проявляя излишнее любопытство, спросил: – А он вам по какой надобности?

– По служебной! – бросил Фома Фомич.

Человек не стал выяснять, в чем она заключается, эта служебная надобность, и скороговоркой объяснил, куда идти. Повернулся и направился в сторону вешалок.

– А зовут его как? – спросил вслед полковник.

– Как Тургенева! – не оборачиваясь пропищал человек.

– Как кого? – переспросил Кочкин.

– Как Тургенева, писатель такой был.

– А-а-а-а-а! – мотнул головой Меркурий. – Так а как его звали-то?

– Иван Сергеевич.

Сыщики поднялись по мраморной лестнице, повернули в левый придел, как сказал им привратник, и вскорости уперлись в высокую лакированную деревянную дверь, из-за которой доносилось негромкое пение. Кочкин приложил к филенке ухо.

– Поет, а что поет, не разобрать!

– Сейчас спросим, – проговорил Фома Фомич и аккуратно постучал.

Стук в дверь, как считал начальник сыскной, это тоже своего рода искусство. Полицейские стучат грубо, властно и не согнутым пальцем, как принято у большинства, а основанием кулака, как кувалдой, требовательно и мощно, так что даже дверь прогибается. Человек робкий стучит тихо, почти неслышно, у него сердце сильнее бьется, и паузы между ударами большие, сомневающиеся: а стоит ли, а может быть, развернуться да уйти. Фома Фомич знал все эти тонкости назубок. Мог ввести в заблуждение кого угодно. Вот и сейчас он стучал негромко, но очень часто, как напуганная гимназистка, вызванная в кабинет попечителя.

– Да-да! Войдите! – послышалось распевное приглашение.

Однако начальник сыскной входить не торопился, он сделал паузу и постучал снова.

– Да входите же, смелее! Экая вы нерешительная… – Крутиков решил, что за дверью стоит женщина, даже не женщина, а девушка. И каково же было его удивление, когда дверь неожиданно широко распахнулась и в дверном проеме возник высокий и весьма энергичный мужчина, а за ним еще один, поменьше, но, судя по роже, наглее и проворнее.

Крутиков быстро поднялся из-за стола и с испуганным удивлением уставился на вошедших. Человеком он был лет пятидесяти, благообразен, бородка клинышком, розовые, почти младенческие щеки, короткие волосы цвета старой соломы с аккуратным пробором на правую сторону. Глаза прятались за стеклами пенсне. На плечах вишневая бархатная блуза, а на шее пышно завязанный бант того же цвета, что и блуза.

– Здравствуйте! – почти прокричал Фома Фомич. – Нам нужен господин Крутиков.

– Крутиков – это я! – ответил директор, пенсне слетело с носа и повисло на шелковом шнурке. – А… а с кем, собственно, имею честь… – вопросительно поднял обе руки, а затем опустил их.

– Я начальник сыскной полиции барон фон Шпинне, а это, – Фома Фомич указал на Меркурия, – мой помощник господин Кочкин. Мы к вам по делу.

– Да, да, – закивал, водружая на нос пенсне, директор театра, – проходите, присаживайтесь, все так неожиданно, я растерялся… Полиция, это, знаете ли… Не каждый день она приходит… Да что я такое говорю, ко мне полиция никогда не приходила!

– Вы уж нас извините, – проговорил Фома Фомич, – не хотели вас напугать. Господин Крутиков, прошу прощения, но как вас величать по имени и отчеству?

– Как Тургенева! – ответил директор, смиренно соединил ладони обеих рук и прижал к груди.

– Стало быть, Иван Сергеевич?

– Да, да!

– Мы к вам, Иван Сергеевич, по делу.

– Я вас слушаю, да вы присаживайтесь.

Следуя приглашению, начальник сыскной и чиновник особых поручений уселись по обе стороны приставного стола.

– Я надеюсь, вы слышали о смерти Алессандро Топазо?

– Конечно-конечно! – кусая нижнюю, розовую губу, сказал Крутиков. – Это все печально, однако… – Он замялся, опустил глаза и провел пальцем по суконной поверхности стола. Было видно, что директор театра в нерешительности. Сыщики не торопили его, ждали, когда он сам, без нажима и дополнительных вопросов, дозреет. И через непродолжительное время он продолжил: – Не знаю, как сказать, но… дело в том, то убитый не Алессандро Топазо!

И Фома Фомич и Кочкин изобразили на своих лицах неподдельное удивление.

– Как не Алессандро Топазо? – воскликнул начальник сыскной и даже слегка приподнялся на стуле, но лишь на мгновение, чтобы показать, как его поразила эта новость. – Мне кажется, вы должны нам все объяснить: что именно случилось и почему вы ввели, можно сказать, весь город и даже его превосходительство губернатора Протопопова в заблуждение?

– Нет-нет! – Иван Сергеевич поднял руки, словно хотел этим жестом отгородиться от незаслуженных обвинений. – Я никого не вводил в заблуждение! Хотя формально это так, но…

Фон Шпинне вопросительно поднял брови и чуть склонил голову набок, а директор театра продолжил:

– Этот, как его там, Григорий Скоморохов явился ко мне, сюда в кабинет, он сидел как раз там, где сейчас сидит ваш помощник, – Крутиков указал рукой на Меркурия, – и предъявил бумагу…

– Какую бумагу? – тихо спросил фон Шпинне.

– Бумагу от дирекции императорских театров, подписанную лично господином Волжским Александром Ивановичем. Мне было дано прямое указание предоставить подателю сего документа сцену, обеспечить афишами…

– Погодите, погодите! – остановил Крутикова Фома Фомич. – Но, насколько мне известно, вы – частный театр, вы не подчиняетесь дирекции императорских театров!

– Ну как же – частный! У вас недостоверные сведения, мы – театр государственный, и платит нам казна. И мы все здесь молим Бога, чтобы так и продолжалось. – Иван Сергеевич после этих слов поднял глаза к потолку.

– А можно как-нибудь взглянуть на эту бумагу? – спросил фон Шпинне.

– На какую бумагу? – Крутиков или действительно не понял, о чем идет речь, или делал вид. Если второе, то не так прост этот директор театра и к нему нужно присмотреться повнимательнее.

– На бумагу от дирекции императорских театров! – пояснил Фома Фомич.

– А, вот вы о какой бумаге! – Директор разыгрывал наивность. – Увы, но ее у меня нет.

– А где же она? – Голос у начальника сыскной был почти ласковый.

– Григорий Скоморохов забрал ее с собой.

– Стало быть, о существовании этой бумаги мы знаем только с ваших слов?

– Вы думаете, что я говорю неправду? – мягко возмутился Крутиков.

– Да дело не в том, что я думаю, а в правде! Как мы сможем доказать суду, например, что такая бумага существовала? Поверить вам на слово мы с Меркурием Фролычем можем, а вот поверят ли там? – Начальник сыскной указал пальцем в потолок.

– Ну… – Иван Сергеевич задумался, – она должна быть у Григория Скоморохова, там все нужно обыскать, и она обязательно найдется.

– А если не найдется? – подал голос Кочкин.

– Как? – вскинул голову Крутиков, похоже, он даже не допускал такой возможности. Либо действительно эта бумага существовала, либо он хорошо играл свою роль. – Должна найтись!

– Пожалуй, я соглашусь со своим помощником, – проговорил фон Шпинне, – если бумага не найдется, ну, предположим, что она пропала, и пропала безвозвратно, то вы должны понимать, что попадаете под подозрение?

– Под какое еще подозрение? – Директор театра вскочил на ноги, стул, издавая противный звук, юзом по паркету сдвинулся назад.

– В убийстве, – буднично проговорил Фома Фомич, словно это были слова о каком-то незначительном проступке.

Крутиков продолжал молча стоять, руки его то сжимались в кулаки, то разжимались.

– Господин директор, да присядьте вы и не волнуйтесь так! Я сейчас просто рассуждаю. Если бумаги нет, то вас будут подозревать в убийстве Алессандро Топазо.

– Он не Алессандро Топазо! – почти выкрикнул Крутиков и звонко ударил при этом тыльной стороной правой руки по открытой ладони левой. – Он не Алессандро Топазо! Поймите это!

– Да сейчас не важно, кто он, Алессандро Топазо или какой-то там Степан Закруткин, важно, что его убили, – тихим, но убедительным голосом говорил начальник сыскной. – И к тому же никто в городе, ну кроме нескольких людей, не знает, что Топазо – это не Топазо.

– Понимаю! – кивнул Иван Сергеевич и устало сел на стул, который не стал придвигать к столу. – Но мне зачем его убивать? Да я… Ну посмотрите на меня, разве я могу убить человека?

– Можете! – кивнул Кочкин. – Убить человека может любой.

– Но это возмутительно, я даже не знаю, что сказать… – проговорил директор театра. Он еще хотел добавить, что будет жаловаться, и тут же сам себя одернул: кому, кому жаловаться?

– Ну, это мой помощник погорячился, – начал успокаивать директора фон Шпинне, – ляпнул не подумав. Не принимайте это на свой счет. Вы мне лучше вот что скажите, зачем вы приходили к… – начальник сыскной запнулся, понял, что сейчас имя Топазо лучше не упоминать, – зачем вы приходили в гостиницу к Скоморохову – так, кажется, фамилия самозванца?