После ареста околоточного Лапушкина больше всех негодовал и неистовствовал татаярский полицмейстер Зотик Ефимович Свищ. Мужчина исполинского росту, с круглой обритой наголо головой, мясистым носом и огромными горизонтальными усами. Как ему удавалось сохранять эту горизонтальность, было неизвестно. Лапушкин мало того что являлся подчиненным полицмейстера, так еще в некотором роде был его протеже. Именно Свищ назначил Лапушкина на место околоточного надзирателя в хорошее, зажиточное и спокойное место, где только и оставалось, что служить да радоваться. При случае покрывал его перед начальством и вообще относился к околоточному снисходительно: многое прощал, на многое закрывал глаза, ведь полицмейстеру с женой его, Марфой Ивановной, бог детей не дал, уж и просили, и молили, и на церковь жертвовали, и в богоугодные заведения калачи возили, нищим у храма копеечки раздавали, сотворяли добро, что называется, и направо и налево, но все тщетно. Не замечали на небесах этого старания. Пустой была Марфа Ивановна. А он очень хотел сына. Лапушкин же чем-то напоминал Зотику Ефимовичу себя в молодости. Вот он и взял над ним шефство. Сыном называл, по голове гладил, иногда даже сдержанно обнимал. И все складывалось как нельзя лучше, шло своим чередом, и Свищ уже представлял себе, что когда-нибудь, в будущем, Лапушкин заменит его на должности полицмейстера. Но случился вот этот казус, который пошатнул уверенность Зотика Ефимовича в будущем, а еще, он сам признавался жене, поколебал веру в человека.

– Ну вот как, как, Марфа Ивановна, горлица ты наша, – обращался он к жене, сидя за столом в расстегнутой батистовой рубахе, – как после всего этого можно верить людям, как? Ну вот как?

Горлица Марфа Ивановна сидела напротив – круглолицая, чернобровая, простоволосая, подпирала белую щеку кулаком и тоже пребывала в глубоком душевном смятении. Она не могла ответить на мужний незамысловатый вопрос. А полицмейстер продолжал:

– Вот как можно было обобрать умершую женщину, ночью вынести все из ее дома, зарыть в подполе… А там только золотого приискового песка на несколько десятков тысяч, не считая всего остального, ассигнаций там, червонцев, ну и прочего… Это каким человеком надо быть, каким подлецом, чтобы все это совершить и мне, – Зотик Ефимович ткнул пальцем себе в грудь, – можно сказать, отцу родному ничего не доложить? А я бы смог все это богатство, – он замолчал, глубоко и шумно, как перед нырянием в пучину, вдохнул, выдохнул и сказал: – Так спрятать, что ни одна живая душа бы не узнала, никакой фон Шпинне. А потом тихонько, – перешел на шепот, – все бы поделили по справедливости, одну треть ему, Лапушкину, а две трети нам…

– А нам почему две трети? – блестя черными цыганскими глазами, тихо спросила Марфа Ивановна.

– Ну как, нас же двое! – проговорил полицмейстер и, глядя на жену, прищурился: – Или ты… – Он взмахнул рукой, в догадке дернул подбородком и, переведя дыхание, спросил: – А как же Лапушкин?

– А что Лапушкин, он человек замечательный… – Марфа Ивановна, не договорив, замолчала, но в глазах ее читалось продолжение: «Человек замечательный, но недостаточно замечательный, чтобы отдавать ему целую треть».

* * *

Пока супруги Свищ делили шкуру убитого не ими медведя, в бывшем особняке сатаниста Захарьина, где сейчас располагалась сыскная, шла сложная полицейская работа. Полковник фон Шпинне и его чиновник особых поручений Кочкин, отложив прочие дела, без устали допрашивали околоточного надзирателя Лапушкина.

Околоточный был ошеломлен и напуган до крайности. Ему почему-то именно в этот момент припомнилось, как в детстве мать раскладывала на полу помидоры, чтобы дозревали, а он, когда никто не видел, подходил, выбирал самый большой и самый спелый, наступал на него ногой, помидор влажно, как свинья в стайке, чавкал, сплющивался и брызгал в разные стороны красным соком и желтыми семечками. Маленький Лапушкин был в восторге и чувствовал себя победителем. А вот теперь он сам стал чавкающим раздавленным помидором. Однако, посидев несколько часов в темном подвале сыскной полиции, успокоился и, поразмыслив, понял, что все, может быть, не так страшно и безнадежно, как ему представляется. Может быть, не время еще петь заупокойную? Может быть, его и не накажут, а может быть, и вовсе оставят в полиции? А что, по сути, он такого сделал? Что? Кого-нибудь убил? Нет! Покалечил? Тоже нет! Может быть, говорил крамольные слова и призывал к свержению власти? Опять нет! Хотя кто-то невидимый, сидящий справа, спрашивал: «А как быть со всем, что он под покровом ночи по-воровски вынес из дома гадалки и спрятал у себя в подполе?» И Лапушкин не знал, что ответить, ну вот не знал и все! Молчал, злился от бессилия, но недолго. Второй голос был хоть и затхлый, но ласковый. «Ты все это взял для сохранности…» Ну конечно же, как же он раньше-то не догадался, конечно же, для сохранности! Он все вынес из дома гадалки и спрятал у себя в подполе, чтобы сохранить, чтобы не потерялось, чтобы лихие, злые люди не утащили. И если придерживаться этого объяснения, думал Лапушкин, то у него есть шанс выпутаться из липкой паутины. Более того, его еще должны похвалить, а то и наградить…

Когда один из агентов сыскной полиции пришел за ним, чтобы отвести на допрос, Лапушкин уже проделал мысленный путь от страшной казни до награды.

В кабинете начальника сыскной было светло, хорошо натоплено и как-то по-домашнему пахло антоновскими яблоками. Лапушкин какое-то время стоял у двери, пока глаза привыкали к свету, заслонялся рукой. Потом проморгался, опустил руки и огляделся, в кабинете фон Шпинне он был впервые, поэтому осматривал все с интересом. Первым делом искал взглядом яблоки, но их нигде не было, наверное, съели. Он бы сейчас тоже антоновкой полакомился… И сам же себя от таких мыслей одергивал: дело-то серьезное, а он и тут про поесть думает. Вот чрево-то ненасытное, разбаловал брюхо свое, ох разбаловал!

Кабинет ему понравился, в особенности большие стоячие часы в деревянном лакированном футляре, которые, как бык хвостом, мотали из стороны в сторону большим блестящим маятником и тикали. Сам начальник сидел за большим двухтумбовым столом и благодушно улыбался. Эта улыбка давала Лапушкину надежду, что не все так плохо, может быть, после беседы с полковником его отпустят, пожмут руку. На ситцевом диване, который стоял у ближней стены, сидел чиновник особых поручений и тоже улыбался. Лапушкина усадили на стул, при этом Кочкин сказал:

– У нас не как у прочих, мы к людям относимся с почтением, у нас они сидят… – Прозвучали эти слова как-то уж двусмысленно…

Лапушкин уважительно закивал, улыбнулся и ждал вопроса, того самого, к которому он готовился и даже нашел все нужные слова.

И тут случился первый казус и, заметим, не последний. Ожидаемого вопроса не последовало, начальник сыскной, откинувшись на спинку стула, спросил:

– Господин Лапушкин, вы знали, что проживающая на подведомственной вам территории мещанка Скобликова Варвара Ниловна занималась скупкой ворованного приискового золота?

Околоточный едва не подавился столпившимися на его языке словами. Закашлялся. Кочкину пришлось налить в стакан воды из стоящего на приставном столике графина и сунуть стакан в руку Лапушкина. Тот выпил жадно, громко, руки дрожали, и он выронил стакан. Он упал на пол, но не разбился, закатился под одну из тумб стола. На это никто не обратил внимания. И начальник сыскной, и чиновник особых поручений не сводили глаз с околоточного. Лапушкин, конечно же, узнал про тайную деятельность гадалки от полицмейстера Зотика Ефимовича Свища. Где-то спустя, может быть, две недели, как он заступил на должность, полицмейстер вызвал его к себе, усадил на мягкий стул и рассказал, как они теперь будут служить. Поведал также о Скобликовой и еще кое о ком, сказал, что это все люди добрые, щедрые, понимающие и что они будут счастливы раз в месяц приходить к нему в околоток и приносить дары. Упомянул о волхвах, о младенце, о яслях, и даже при этом смеялся, ведь тогда никому даже в голову прийти не могло, что это взятка. Ведь так? Новоиспеченный околоточный соглашался, хотя до конца не понимал, при чем тут волхвы.

– Нет, я не знал об этом! – в отрицании замотал головой, точно отгонял полуденных слепней, Лапушкин.

– Понятно, понятно, – сказал фон Шпинне и развел руками. – Ну что же, нам остается только попросить у вас прощения за это недоразумение и пожелать вам благополучно добраться до дома.

– Вы меня отпускаете? – заерзал на стуле околоточный, зашаркал сапогами, в блестящих глазах радость смешивалась с недоверием.

– Конечно! – энергичный кивок. – У нас нет никаких оснований вас здесь держать! Вы должны вернуться на свое законное место и продолжать с усердием следить за порядком на вверенной вам территории.

– Так я могу идти?

– Можете!

Околоточный уже взялся за дверную ручку, как начальник сыскной остановил его:

– И еще, чтобы повторно вас не вызывать, один вопрос…

– Да, да, – Лапушкин вернулся к столу, но садиться не стал, зачем, все одно скоро вставать. – Слушаю вас.

– Вы купили свой дом, вот я смотрю в бумаги, – начальник сыскной переложил лежащие перед ним пожелтевшие листки, – четыре года назад, у мещанина Коробова Ивана Юрьевича, так ведь?

– Так! – растерянно ответил околоточный. – А что?

– Вам дом очень понравился, и вы хотели расплатиться сразу же, но у вас не хватило две тысячи рублей, так?

– Так! – подтвердил Лапушкин, удивляясь, откуда начальник сыскной все это знает.

– Я вот читаю показания мещанина Коробова, который продал вам дом, и здесь сказано, что вместо недостающих двух тысяч рублей вы предложили ему золотой песок на ту же сумму. Так?

– Так!

– И вот, собственно, вопрос: откуда у вас, господин Лапушкин, этот золотой песок? – Начальник сыскной смотрел на околоточного почти ласковым взглядом, сидящий на диване чиновник особых поручений тоже вытянул шею. Сыщики ждали ответа.

– Ну так это… – бодро начал Лапушкин и даже с облегчением выдохнул, но вдруг осекся, забегал глазами из стороны в сторону, снова закашлялся, но на этот раз воды ему никто не предложил.

– Так откуда? – повторил свой вопрос Фома Фомич. – Просто интересно! Я часто слышал, что люди порой вместо денег расплачиваются золотом, и всегда задавался вопросом, а откуда они его берут? И не знал, у кого спросить, а тут вот такой счастливый случай… И хочу особо отметить, что как только вы ответите на этот, думаю, несложный, вопрос, сразу же вернетесь к своим служебным обязанностям.

Хоть Лапушкин был и не большого ума, но того, что у него имелось, хватило понять – попал он в силки. Что отвечать, не знал, вернее знал, но не мог. Как, в самом деле, он мог рассказать, что золотой песок ему приносила Скобликова, что это не хабар, а всего лишь дары, что часть этих даров, и часть бо́льшую, он отдавал полицмейстеру Зотику Ефимовичу Свищу. Этого он сказать не мог, а что же тогда говорить? Говорить что-то нужно, вон как они смотрят, как волки на баранину. Заметались, зароились в голове околоточного мысли, чугунным ядром бился в стенки черепа один и тот же вопрос. И соображать нужно было быстро. Соображать быстро и околоточный Лапушкин – эти две величины, они даже рядом не находились. И тогда околоточный решил пойти самым простым, можно даже сказать, хрестоматийным путем, не мудрствуя лукаво, ответил:

– Я этот золотой песок нашел!

Лапушкин ждал бурную реакцию, ждал, что на него начнут кричать, над ним начнут смеяться, будут говорить, что не верят, что это все неправда. Однако ничего этого не последовало, и начальник сыскной и Кочкин приняли его ответ спокойно, даже понимающе покивали. Неужто поверили?

– А вот, вы когда нашли этот золотой песок, – тихо проговорил фон Шпинне, – он просто горкой лежал на дороге или как?

В глазах начальника сыскной околоточный не видел ничего, кроме любопытства, – ни недоверия, ни злости. И казалось, что полковник ждет простого утвердительного ответа, но Лапушкин решил не идти у него на поводу и, чуть подумав, точно вспоминал, ответил:

– Нет, не горкой, он был в кожаном мешочке, в калите…

– В калите, – обрадованно кивнул начальник сыскной, – а где именно вы нашли эту калиту?

– Возле дома гадалки Скобликовой, – тут же, даже не задумываясь, ответил околоточный и даже сам себе удивился: «А ловко он это вставил, очень ловко!» Нет, не такой уж он и дурак!

– Вы когда обнаружили, что в мешочке находится золотой песок, то связали эту находку с гадалкой? Ну, дескать, это она обронила? – Начальник сыскной задавал такие легкие и понятные вопросы, которые, по мнению околоточного, сразу были и ответами. Не надо было что-то придумывать, нужно только соглашаться.

Однако Лапушкин задумался для порядка, но ненадолго, после чего коротко и ясно ответил:

– Да!

– Почему? – Начальник сыскной бросил быстрый взгляд на своего чиновника особых поручений и едва заметно подмигнул ему.

– Так ведь, – Лапушкин осторожно сел на стул, – слухи ходили…

– Какие слухи?

– Ну, что Скобликова… – он замялся.

– Так? – Начальник сыскной не сводил пристального взгляда с околоточного, Кочкин с дивана тоже царапал глазами упитанное лицо Лапушкина.

– Ну, что она, Скобликова, золото приисковое скупает…

– Ага, значит, все-таки до вас доходили такие разговоры?

– Доходили! – кивнул Лапушкин.

– А почему же в таком случае вы ничего нам не сказали, более того, заявили, что ничего об этом не знаете? – Начальник сыскной спрашивал мягко, с легким недоумением, словно журил нашкодившего ребенка.

– Каюсь, – проговорил, опуская глаза околоточный, – боялся сказать…

– Почему? – В голосе Фомы Фомича звучало еще большее недоумение.

– Боялся, что вы меня можете в чем-нибудь заподозрить…

– В чем? – Глаза начальника сыскной округлились.

– Ну… я не знаю, как сказать…

– Да говорите как есть!

– В том, что это я ее убил, – с трудом, будто бы слова были для него новыми, выговорил фразу околоточный.

– А разве это не так? – как гром среди ясного неба в кабинете начальника сыскной раздался голос четвертого человека, и исходил он из-за стоящей в углу ширмы. Околоточный даже не успел испугаться, а перед ним возник судебный следователь Скворцов. В гражданском платье, с непокрытой головой, шляпу он держал в руках.

Тут нужно небольшое пояснение. Как только начальник сыскной понял, что обыскивать дом гадалки пока не имеет смысла, потому как все ценное, что там находилось, уже вынесено околоточным Лапушкиным, поменял планы. На Мирорядье был вызван следователь Скворцов с помощником, несколько агентов сыскной полиции. Следователь, очевидно для солидности, взял с собой двух огромных жандармов. По правилам нужно было еще оповестить полицмейстера, но Фома Фомич решил этого не делать, следователь возражал, однако начальник сыскной смог его убедить тем, что взял всю ответственность на себя. Обыск был проведен в доме Лапушкина. Из подпола было изъято большое количество ценностей, в том числе и приисковый золотой песок. Происхождение всего этого богатства ни околоточный, ни его жена объяснить не могли. Жена, правда, скандально заявляла, что видит это все в первый раз и что может быть, это осталось от прежнего хозяина. Чем очень рассмешила следователя. Теперь же вернемся в кабинет начальника сыскной.

– Нет! – резко мотнул головой Лапушкин, так резко, что щеки колыхнулись и задрожали, как свиной студень.

– А вот мне кажется, что да! – с нажимом на последнем слове проговорил следователь и плотоядно, с предвкушением улыбнулся.

После того как ликующий и не скрывающий этого следователь Скворцов, а вместе с ним околоточный Лапушкин в сопровождении двух стражников покинули кабинет начальника сыскной, Фома Фомич встал из-за стола и перебрался на ситцевый диван поближе к чиновнику особых поручений.

– Ну что, следователя мы с тобой работой на ближайшее время обеспечили, пусть старается, доказывает, роет землю. Нам мешать не будет. А мы с тобой займемся настоящим убийцей.

– А может быть, это все-таки околоточный? – с сомнением в голосе проговорил Кочкин. – И получается, что мы сами отдали в руки следователя преступника.

– Да нет! – отмахнулся начальник сыскной. – Какой из Лапушкина убийца, я скорее поверю в то, что убила Скобликову его жена Фима. А что? Жадная, глупая… Но нет, нам еще придется повозиться.

– А что теперь будет с ней?

– Ничего, привлекать ее не за что, все будет на мужа валить, мол, он заставил, она не могла ослушаться, ведь по большому счету-то так и есть…

– А полицмейстер? – спросил, чуть понизив голос, Кочкин, ему было интересно, что на это скажет начальник сыскной.

– Полицмейстер, как бы ни было неприятно тебе это слышать, останется полицмейстером. Доказательств его преступной деятельности нет. За время, проведенное на этой должности, он так наловчился заметать следы, не хуже сказочной лисички. Все делал чужими руками. Что ты ему сможешь предъявить? Ничего!