В компании с околоточным фон Шпинне и Кочкин отправились осматривать дом Скобликовой. Лапушкин шел тяжело, время от времени останавливался для того, чтобы перевести дыхание. Было видно, что пешком он ходит мало, а может быть, и вовсе не ходит, используя для перемещения полицейскую бричку. Он и предлагал поехать на ней, но Фома Фомич отказался, ему было важно во время этой прогулки осмотреть Мирорядье. Вел себя околоточный спокойно, не нервничал.

Первое, что бросилось в глаза сыщикам, – это, конечно же, забор вокруг дома гадалки, забор, о котором уже упоминал околоточный. Он выглядел внушительно, а если говорить правду, то вообще мало походил на забор в общепринятом смысле, это скорее напоминало крепостную стену.

– А вы, уважаемый, – обратился Кочкин к Лапушкину, когда они втроем остановились у высоких зеленых ворот, за которыми и находился дом гадалки, – когда-нибудь интересовались, зачем Скобликовой такая ограда?

– Интересовался, но для Мирорядья подобное не редкость, тут у многих такие заборы, да вы и сами изволите видеть, – тяжело отдуваясь, околоточный обвел улицу руками.

– Это верно! – согласился с ним начальник сыскной. – Однако, как я понимаю, там, где высокие заборы, там хозяева куда как богаче гадалки и там есть что воровать, а вы сами сказали, она кто – мелочная торговка, что у нее брать?

– Вот об этом-то я ее и спрашивал, а она говорила, что женщина одинокая, защитников у нее никаких нету, вот и приходится огораживаться от чужих людей. Мало ли чего кому в голову придет?

Они остановились у калитки дома гадалки. Первое, что бросилось в глаза, это совсем новые, судя по маслянистому блеску, проушины, которые кто-то мастерски прикрутил к калитке и косяку. Но замка в них не было. Околоточный, глядя на них, буквально остолбенел, страх выбелил его щеки до мелового цвета. Фома Фомич и Кочкин сделали вид, что не заметили этого. Меркурий же и вовсе стал задавать отвлекающие вопросы.

– А собака у нее была?

– Собака? – Околоточный, выйдя из оцепенения, перевел ошалевший взгляд с проушин на чиновника особых поручений. – Нет, собаки у нее не было…

– Отчего же так? – удивился Фома Фомич. – Какая-то несуразица получается! С одной стороны, она боится, что ее, одинокую женщину, ограбят, и якобы по этой причине возводит вокруг своего дома высокий забор, а с другой стороны, у нее почему-то нет собаки? – спросил начальник сыскной скорее сам у себя, потому что при этом ни на кого не глядел и спрашивал негромко. Затем повернулся к Кочкину и повторил вопрос: – Ты как думаешь, почему у нее не было собаки?

Меркурий переслал вопрос Лапушкину. Тот стоял и только таращился, откуда он мог знать, почему у Скобликовой не было собаки? Ну не было и не было, у многих нет собаки…

– Ну так почему? – не отвязывался от околоточного Кочкин. Они продолжали стоять у калитки с пустыми проушинами, улица была пустынна, но это вовсе не значило, что за ними никто не наблюдал. Соседи бдели за любыми передвижениями, но поскольку с двумя незнакомцами был сам околоточный, то шума наблюдатели не поднимали. К тому же видели, что чужаки вроде как понукают Лапушкина, что он их слушает, и не просто, а с почтением, а тот, что поменьше ростом, в кепке и клетчатом сюртуке, так и вовсе, похоже, отчитывает околоточного.

– Да не знаю я, отчего у нее собаки не было, – недовольно промычал Лапушкин.

Начальник сыскной потрогал изогнутую кошачьим хвостом ручку на высокой, вровень с воротами, калитке. Ручка не двинулась с места.

– Заперто, – проговорил тихо и, обернувшись, вопросительно посмотрел на околоточного. Тот, видя, что к пустым проушинам у сыщиков нет никакого интереса, что они это пропустили, стал понемногу приходить в себя.

– Ну, а как иначе, запираем, мало ли что, приходится…

– А отпереть-то как? – оборвал его вопросом фон Шпинне.

– Лучше, эта… В другое время прийти…

– В другое время? – Фома Фомич с усилием нажал на ручку, она так же не поддалась. – А что это нам даст? – и, не дожидаясь ответа околоточного, продолжил: – В другое время будет то же, мы придем, калитка заперта. И что тогда ты нам скажешь? – Околоточный ничего не сказал, только пожал затянутыми в шинель плечами. Но спустя мгновение догадка блеснула в его глазах:

– А может, в другое время калитка уже и не будет заперта! – Видел околоточный, что не верят ему, а надежда на хорошее еще теплилась в окаянной душе.

– Это почему же? – Начальник сыскной оставил ручку и повернулся к околоточному, с другой стороны к Лапушкину подступил Кочкин, у обоих на лицах читался нешуточный интерес, приправленный значительной долей злости.

– Ну… Эта, – околоточный взмахнул руками, словно это могло помочь ему ответить на вопрос. – Может, кто-нибудь откроет… – после значительной паузы наконец проговорил он, опустил глаза и даже при этом шаркнул ногой, точно проштрафившийся гимназист.

– Кто? – Голоса начальника сыскной и Кочкина слились в один трубный глас.

– Кто-нибудь… – медленно и не глядя на сыщиков сказал околоточный.

Возле ворот воцарилось тягостное, виноватое молчание. Лапушкин не знал, куда деть руки, да что там руки! Он не знал, куда деться самому, куда исчезнуть, как раствориться сахаром в горячем чае или провалиться сквозь землю. Пусть даже в самую преисподнюю, лишь бы не стоять здесь под испепеляющими взглядами начальника сыскной полиции и его чиновника особых поручений.

– Тут, видишь ли, фокус-то в чем, – наконец тихо проговорил Фома Фомич. – Калитка-то изнутри заперта, понимаешь?

– Понимаю! – с готовностью кивнул Лапушкин.

– А что это значит? – Фома Фомич задал в общем-то несложный вопрос, но околоточный не смог на него ответить, тужился, но не получалось.

– Это значит, что калитка заперта изнутри… – после мучительных раздумий проговорил Лапушкин.

– Нет! – рявкнул Кочкин, околоточный вздрогнул и отступил назад, большой живот под суконной шинелью пришел в движение: сначала подпрыгнул вверх, а затем опустился и остановился. – Это значит, что калитку кто-то запер изнутри! Кто?

– Я не знаю. – Околоточный снова опустил взгляд, да и без этого было понятно, что врет.

– Кто у тебя там? – прошипел фон Шпинне.

– Никого, – продолжал запираться околоточный, он понимал, что рано или поздно придется сознаться, но так не хотелось, так не хотелось. Это ведь получается, что все, все пойдет прахом, а ведь столько было планов на будущее, столько соображений. Горизонт, на котором сверкала, искрилась, его мечта вопреки всем законам физики сама приблизилась к Лапушкину, вот только руку протяни – и ухватишься. А тут тебе по рукам… Какая все-таки несправедливая, тяжелая и гнусная жизнь. И кому, скажите на милость, стало бы хуже от его поступка, кому? Никому!

– Стучи! – приказал начальник сыскной и взглядом указал на калитку.

– Так а кому стучать-то? – вжал голову в плечи околоточный. – Ведь нет же там никого, мещанка Скобликова померла.

– Да, – кивнул фон Шпинне, – и хладный труп ее в данный момент находится в мертвецкой, но тем не менее калитку ведь кто-то запер, сам собой напрашивается вопрос – кто?

– Я не знаю… – пробормотал Лапушкин.

– И мы с Меркурием Фролычем не знаем, а хотим узнать – стучи!

Околоточный не спеша подошел к калитке и уже занес руку для удара, как Кочкин перехватил ее у локтя.

– Чего? – не понял страж порядка.

– Может быть, у вас какой условный стук имеется? – спросил Меркурий.

Лапушкин увел глаза в сторону, лицо его при этом отвердело, в глазах мелькнуло позднее понимание, что отвертеться не получится, что нужно сознаваться прямо сейчас, чтобы не было поздно.

– Нет никакого условного стука, – проговорил тяжело, со вздохом, в котором слышались разочарование и безысходность. Да и как иначе? Все мечты и будущие радости летели в тартарары. Еще вчера твердая каменистая почва под ногами становилась зыбкой и проваливалась под короткими форменными сапогами. Не видать ему счастья.

– Тогда стучи, – кивнул Кочкин, – но если обманул, пеняй на себя, узнаешь у меня, как будет «тетерев» по-немецки!

После этих слов околоточный громко икнул, а начальник сыскной с каким-то ошалевшим удивлением посмотрел на Кочкина, правда, ничего при этом не сказал.

После того как Лапушкин ударил основанием кулака в калитку, сначала ничего не происходило. Затем спустя время послышался скрип открываемой двери, шаркающие уставшие шаги подошли к калитке с той стороны и замерли. Потом раздался приглушенный женский голос:

– Это ты, Ванюшка?

– Я! – глухо ответил Лапушкин. – Открывай!

Звякнула щеколда и еще что-то, напоминающее по звуку накидной крючок. Калитка отворилась. В проеме стояла упитанная, под стать Лапушкину, женщина. Она была в салатной блузе и темной шерстяной юбке, на голове кичкой был повязан ситцевый платок синего цвета, с узором. Лицо у нее было круглое, конопатое, слегка взопревшее, в серых глазах – испуг.

– А ты чего это пришел? – начала шепотом, но потом, когда из-за спины Лапушкина выросла фигура начальника сыскной, от неожиданности вскрикнула и закрыла рот ладонью.

– Это кто такие, Ванюша? – смогла выдавить из себя вопрос женщина. Но Лапушкин угрюмо молчал, только зло раздувал ноздри да таращил глаза. Вместо него ответил Кочкин:

– А мы Ванюшины друзья, тоже из полиции, пришли подсобить… Тебя как зовут?

– Фимка!

– Ефимия значит. Ты, я так понимаю, жена околоточного? Или полюбовница?

– Какая еще полюбовница, жена я, жена! – возмутилась женщина.

– Ну что же, Ефимия, веди, показывай, приказывай, что брать, куда складывать? Мы вмиг все управим.

Жена Лапушкина не двигалась, стояла точно заколдованная и не сводила с мужа затравленного взгляда. Наконец разлепила пухлые губы:

– Это что же?

– Попались мы с тобой, Фима, – проворчал околоточный, глядя себе под ноги. – Говорил я тебе, не надо сюда сегодня ходить, сколь взяли и того хватит, а ты? «Давай все заберем, не пропадать же добру…» И вот влипли, а теперь что – арестантская рота? – Этот вопрос Лапушкин адресовал в пустоту, ни начальник сыскной, ни Кочкин на него не ответили. Жена околоточного запричитала, и причитания ее были обвиняющими:

– Я ведь почему сюда пришла, – она украдкой посматривала то на Меркурия, то на фон Шпинне, в этот момент Лапушкин ее интересовал в последнюю очередь. – Потому что знала, ты ведь сам сюда без меня пойдешь, сам все соберешь и в участок к себе утащишь. Ты ведь меня всегда обманываешь!

– Где я тебя обманул? – возмущенно выпалил околоточный.

– Где? – визгливым шепотом переспросила жена. – А кто из дома Грачевых все повыносил, кто? Скажешь, не ты?

– Не я! – почти кричал Лапушкин.

Кочкину, чтобы не привлекать внимания соседей к этой перебранке, пришлось затолкать околоточного во двор Скобликовой, потом пригласить войти туда же начальника сыскной и только после всего этого войти самому и заложить калитку на засов.

– Я все знаю, – продолжала скандалить Ефимия, – мне все рассказали…

– Да что тебе рассказали? – отмахивался Лапушкин, их ругань с женой перешла уже в ту стадию, когда бранящиеся люди, как токующие глухари, слышат только себя и совсем не замечают, что происходит вокруг.

– А вот все! Все! Как ты у Грачевых из дому все вынес, а где оно, это все? Где? – Жена околоточного спрашивала, раскидывала при этом руками и бегала по двору.

– Ничего я в доме Грачевых не брал, вернее брал, но я выполнял приказ…

– Какой приказ? Какой приказ? – брызгала слюной Фимка.

– Приказ полицмейстера Зотика Ефимовича! Он сказал, я сделал! А у меня какой выбор, а? Сказать ему «нет»? Зотику-то Ефимовичу!

И начальник сыскной и Кочкин с интересом следили за перепалкой, вот, оказывается, как обстоят дела на Мирорядье? Тихая улочка!