Чиновник особых поручений Меркурий Фролыч Кочкин после беседы с матерью и дочкой Сапуновыми вернулся в сыскную полицию. Переступив порог, глянул на дежурного, чуть поддернул подбородком и вскинул брови, дежурный кивнул. Этот язык жестов, для стороннего человека совсем непонятный, означал вопрос, на месте ли начальник сыскной, и ответ – да, на месте. И поскольку на лице дежурного не отобразилась никакая гримаса, то можно было сделать вывод, что полковник фон Шпинне находится в добром расположении духа. Не мешкая и перепрыгивая через две ступеньки, Меркурий на ходу расстегивал пальто, вбежал по дубовой лестнице с вычурными балясинами во второй этаж. Надо заметить, особняк купца Захарьина, в котором ныне размещалась сыскная, был выстроен в неоготическом стиле – все было стрельчатое, дубовое и резное. Здесь даже запах был особый, который, собственно, и исходил от дубовых панелей да интерьерных деталей. Некоторые считали этот запах уксусным, а другие, в том числе и губернатор Протопопов, полагали, что в сыскной полиции пахнет хорошо выдержанным коньяком. Кочкин, подходя к кабинету начальника, старался не греметь каблуками. Перед тем как постучать в дверь, снял с головы кепку. Ударил согнутым пальцем несколько раз в верхнюю филенку, три раза с интервалом в несколько секунд. Прислушался.

– Да! – донеслось из кабинета. Дверь отворилась без шума, мягко, начальник сыскной терпеть не мог скрипящие двери. Когда только въезжали в особняк, он лично обошел все комнаты и собственноручно проверил петли на предмет скрипа. Велел смазать все, даже те, что не издавали звуков.

Начальник сидел за столом, который остался от прежнего хозяина – большим, как и все в доме, дубовым, с хорошей полировкой. Кое-кто советовал от этого стола избавиться, дескать, мало ли чем тут занимался Захарьин, может быть, и стол проклят, как его хозяин. Однако Фома Фомич отказался выбрасывать такую, на его взгляд замечательную, мебель. Уверяя советчиков, что он не суеверен, да и уже по роду своей службы с чертями встречается чуть ли не каждый день. И если до сих пор еще жив, значит, и в будущем ничего не случится.

Фон Шпинне улыбнулся чиновнику особых поручений и указал на ситцевый диванчик.

– Ну? – двинул бровями начальник сыскной, после того как Кочкин уселся. – Что нам поведала мещанка… – он сверился с лежащей перед ним бумагой, – мещанка Сапунова?

– Сама она, – Меркурий положил кепку, которую держал у себя на коленях, рядом на диван, – не поведала ничего интересного, а вот ее дочка Екатерина…

– Та, которая ждет жениха и пытается заглянуть в будущее? – Начальник сыскной показывал, что держит все нити этого дела в своих руках.

– Именно, – кивнул чиновник особых поручений и пересел ближе к левому подлокотнику диванчика. – Так вот Екатерина рассказала, что ее знакомая Кочемасова Мария, дочь купца Кочемасова, мучная торговля у него, будучи с отцом на Мирорядье, там у них лабаз…

И Кочкин пересказал начальнику сыскной слово в слово все, что поведала ему Катька Сапунова.

Фома Фомич слушал внимательно, кивал, уточняющих вопросов не задавал, только недовольно кривил губы. После того как Меркурий замолчал, проговорил:

– Да, нам нужно пока отложить знакомство с Серафимом Курбатовым и разговор с директором театра. – Замолчал и с сожалением добавил: – Надо было провести обыск в доме гадалки сразу же, как только обнаружили ее труп…

– Но это сделать еще не поздно, – пробормотал Кочкин.

– Верно, – согласился начальник, полез в жилетный карман и вынул часы, щелкнул их крышкой, – поэтому не будем откладывать это в долгий ящик, поедем сейчас и все там осмотрим.

– Будем брать с собой кого-нибудь из агентов?

– Нет! Обойдемся своими силами, только привлечем тамошнего околоточного. Но его мы захватим по дороге. Ну что же, вели подавать коляску…

До Мирорядья добрались за четверть часа. Околоточный надзиратель с неполицейской фамилией Лапушкин, мужчина среднего роста, упитанный до необходимости вшивать в мундир дополнительные клинья, был обнаружен у себя в участке, как раз в тот момент, когда собирался приступить к действу, которое понятно, любимо и почитаемо каждым русским человеком и которое совершенно не хотят понимать иностранцы, – он собирался перекусить. Перед ним на столе стояла большая майоликовая миска с горой румяных, щекастых пирожков. Самый верхний пирожок был надломан, и из него торчали нашинкованные и хорошо прожаренные капустные листья. Все это сдобное богатство еще дымилось и источало умопомрачительный запах. Околоточный делил людей на две неравные половины: люди со стуком и люди без стука. Первых было больше, всякие жалобщики, просители и прочая черная косточка. А люди со стуком – это начальство. К первым он относился с пренебрежением, важничал, говорил нелицеприятные слова, иногда очень нелицеприятные. Пугал, стращал. А вот людей без стука он сам боялся до дрожи, до волнообразных судорог в ногах. Вот такие к нему сейчас и пришли. Лапушкин вскочил и принялся лихорадочно пытаться застегнуть верхний крючок на кителе. Но у него это не получалось, то ли шея была широкой, то ли ворот мундира узковат. Видя, как налилось синевой лицо околоточного, начальник сыскной успокаивающе махнул рукой:

– Не надо! А то еще, чего доброго, удавишься тут у нас на глазах, возись потом с тобой. Что это у тебя? – указывая на пирожки, спросил начальник сыскной. – Взятка?

– Никак нет! – опуская руки, ответил околоточный. – Я взяток не беру!

– Меркурий Фролыч, ты слышал, – Фома Фомич повернулся к Кочкину. – Запиши: околоточный Лапушкин взяток не берет. Мы так и сообщим его императорскому величеству или вот ему, – фон Шпинне указал на висящий за спиной околоточного поясной портрет министра внутренних дел, нарисованный плохо, но ярко.

Лапушкин стоял и не знал, что на это сказать, только хлопал глазами да пытался втянуть выпирающий живот. Однако живот не втягивался, не было для него внутри места.

– Да, я… Эта, ну… – пытался что-то объяснить околоточный, но слова не шли у него из горла, он был напуган. Начальник сыскной понимал это и не спешил успокаивать Лапушкина, пусть поволнуется, попереживает, ему будет полезно, может быть, схуднет немного. Когда Фома Фомич понял, что достаточно с околоточного волнений, сказал примирительно:

– Мы к тебе, братец, по делу. – Начальник сыскной, прежде чем продолжать, огляделся. – Что-то у тебя с мебелью как-то скудновато, и присесть негде, ты как с людьми, которые к тебе приходят, разговариваешь?

Околоточный хотел сказать, что просителям сидеть не положено, просители и постоять могут, но вовремя передумал. Лапушкин в своей жизни вообще придерживался принципа: «Меньше слов – целее буду! А то еще брякну что-нибудь, да не то…» Вместо этого он метнулся в соседнюю комнату и вынес оттуда два добротных венских стула, цепляя ножки и спинки о дверной косяк. Поставил перед незваными гостями.

– Ну, это другое дело, – кивнул начальник сыскной, взял один из стульев, перенес его к столу околоточного и уселся. Кочкин также сел, но чуть поодаль. – Да ты тоже не стой, присаживайся.

Лапушкин сначала накрыл миску с пирожками холщовым полотенцем и унес в другую комнату. Вернулся и осторожно, точно в любой момент ему это могут запретить, опустился на свой стул. На сиденье которого, как успели заметить сыщики, лежала небольшая подушка – для приятности.

– Ну, к делу! – начал фон Шпинне. – Мы знаем, что у тебя на участке проживает, вернее проживала, некая Скобликова Варвара Ниловна, так?

– Так! – кивнул околоточный и даже заметно повеселел, понял, что пришли не за ним.

– Ну раз так, то и расскажи нам, братец, будь любезен, об этой Скобликовой, если, конечно, тебя это не затруднит… – Начальник сыскной при этих словах даже подался вперед.

– А что рассказывать-то? – подобострастно спросил околоточный.

– Либо рассказывать нечего, либо рассказывать так много, что ты не знаешь, с чего начать. И потому дам тебе подсказку, рассказывай все, что ты о ней знаешь. Ты ведь что-то о ней знаешь?

– Ну, – околоточный потер некрупный нос запястьем правой руки, – да рассказывать особо нечего… жила тут у нас на Мирорядье… Ну вот и все… – Сказал и опустил глаза, точно засовестился.

– Э-э-э, не-е-ет! – протянул Фома Фомич и даже откинулся при этом назад, отчего шляпа чуть было не свалилась на пол, он быстрым движением поправил ее. – Что значит – жила, вот и все? Это у тебя собака в конуре живет, и все, и даже там есть какая-то история: кого-то облаяла, кого-то покусала, кто-то ее покусал, а тут – человек! Ты слышишь, Меркурий Фролыч, жила, и все…

– Может быть, господин околоточный не понимает, чего от него хотят? – проговорил Кочкин, с деланым сочувствием глядя на Лапушкина. – Может быть, ему пояснить, что вы имеете в виду?

– Ну вот ты и поясни! – с раздражением кивнул фон Шпинне. – А то советы давать все горазды!

– Его высокоблагородие желает знать, где жила Скобликова, чем занималась, какими доходами кормилась, были у нее родственники, знакомые, друзья, может быть, она с кем-то жила… я имею в виду, – Кочкин вскинул руками, – с мужчиной каким-нибудь. Известно ли вам, господин околоточный, может быть, у Скобликовой имелись враги, недоброжелатели, а может, и вовсе ей кто-то угрожал физической расправой?

– Ну… – околоточный вытянул безусые губы трубочкой, – об угрозах мне ничего не известно и про врагов ничего не знаю…

– Хорошо! – мотнул головой Кочкин. – А про другое, чем Скобликова занималась? Подати с какого дохода платила?

– Так мелочная лавка у нее, там в городе, почти в самом центре, возле Кутумовской… Еще она гадала, но мне про это мало что известно. Да и если говорить начистоту, то я туда и не лез, мало ли что?

– Что – мало ли что? – Начальник сыскной, до того молча рассматривавший комнату околоточного, резко повернулся к Лапушкину. Тот от неожиданности даже слегка подпрыгнул на стуле.

– Так ведь эта… Она, поговаривали, какая-то в тех кругах известная, так вот, мало ли кому она там гадает, может быть, среди ее клиентов люди влиятельные какие, она пожалуется, а мне потом… – околоточный осторожно потер себе затылок, – так что я и держался от нее подальше. А может, она и вовсе ведьмой была, ведь не может же обычная баба будущее видеть… Это только пророки могли, так они уже все померли!

– А были у нее родственники? – продолжил расспрашивать околоточного Кочкин, не обращая внимания на его последние слова.

– Нет! – решительно заявил Лапушкин. – Никаких родственников. Может быть, где-то есть, но я ничего про них не знаю.

– А знакомые, подруги какие-нибудь?

– Бобылихой она жила, обособленно, никто к ней не приходил, по крайней мере, мне ничего про это не известно. Жила тихо, соседи на нее никогда не жаловались. Да у нее, если правду сказать, и соседей-то не было…

– Как не было? – удивился Меркурий Фролыч, да и начальник сыскной тоже вскинул брови.

– Так ведь и справа и слева от ее домика там места нежилые! С одной стороны – лабазы купца Кочемасова, муку он там хранит, а с другой стороны – горшечный двор, склад гончарный.

В кабинете околоточного наступила тишина, Лапушкин уже полностью отошел от страха перед начальством, давно понял, что незваных гостей интересует Скобликова, а его скромная персона им за ненадобностью.

Дав околоточному передышку, Кочкин снова стал задавать вопросы:

– Ну а мужик-то у нее был какой-нибудь?

– Нет, не было!

– А вот нам стало известно, свидетель появился, что видели у нее во дворе какого-то человека, мужчину…

– Да не может такого быть! – отказался верить словам Кочкина околоточный.

– Почему? – на этот раз поинтересовался начальник сыскной.

– Да вокруг дома Скобликовой ограда саженная, да еще доски прибиты внахлест, даже малой щелочки там нету! Врет ваш свидетель, никого он не видел. Сам как-то пытался заглянуть, да куда там, комар носу не подточит, не то что свидетель!

Слово «свидетель» околоточный произнес с какой-то брезгливостью, так о них обычно говорят уголовники, это сыщикам показалось настораживающе странным.

– А вы осматривали дом Скобликовой после того, как вам сообщили о ее смерти? – спросил Меркурий.

– Зачем? – искренне не понял Лапушкин.

– Как зачем? – в свою очередь удивился Кочкин. – На предмет сохранности имущества, ведь с ваших слов мы поняли, что родственников у нее не было, знакомых тоже. Кто-то прознает о том, что она умерла, вынесут все из дому…

– Да нет, такого у нас быть не может! – твердо заявил околоточный.

– Отчего же? У вас другие какие люди живут, не склонные к стяжательству? А от стяжательства к преступлению один шаг, если не сказать полшажка…

– Нет, – энергично мотнул головой Лапушкин. – Да вы сами, ежели желаете, можете взглянуть. Все там на месте, если бы кто-то что-то, я бы давно уже знал об этом, поверьте! Да и потом, что у нее брать там? Тоже мне богачка!

– Ну что ж, – кивнул начальник сыскной, – не будем воду толочь, пойдем и взглянем, что у нее там можно брать и на месте ли это?