Ближе к обеду, когда на печи в большой медной кастрюле уже булькала пузырями мясная похлебка и по всему дому разносился ее чесночный аромат, в ворота к Сапуновым громко постучали. Залаял Дружок звонко и необычно, с повизгиванием охотничьей собаки, загнавшей белку, он так никогда не лаял, значит, визитеры принесли с собой необычные, чужие запахи, которых дворовый пес еще никогда не слышал.

– Сваты! – сказала мать дочке и, накинув на плечи висевший в сенях старый с прорехами зипун, в котором обычно бегали до ветру, выскочила во двор. Вначале загнала собаку в конуру, подперла колодой дверцу и только потом пошла отворять по шаткой, брошенной через грязное место тесине. На душе было волнительно и даже страшновато, сердце озорно стучало в грудь, первый раз к ним сватаются. Сапунова загремела тяжелой чугунной клямкой и со скрипом приоткрыла дверь. Но, к ее неудовольствию, там стояли не сваты, которых она ждала, а незнакомый человек в сером пальто, кепке, клетчатых штанах и ботинках с тупыми носами. Лицом непримечательный, только глаза-булавочки зыркали из-под низко надвинутого козырька.

– А вы к кому? – спросила хозяйка и, сделав шаг, выглянула на улицу. Там было пусто, только невдалеке стояла пролетка, но кто в ней сидел, было не видно, потому как коляска стояла задом.

– Мне нужна Сапунова Мария… – незнакомец запнулся.

– Ивановна, – подсказала хозяйка.

– Да, Сапунова Мария Ивановна.

– Ну, я это. Вы по какому делу, а то мы гостей ждем… – Замолчала и, подумав, добавила, сама даже не зная зачем, может быть, для хвастовства: – Сваты должны быть, с минуты на минуту… Вот проворонить боимся! А то ткнутся, а у нас заперто, к другому дому поедут…

Понимая, что врет, и коря себя за это, Мария Сапунова даже покраснела, что случалось с ней, правду скажем, не часто.

– Я вас не задержу! – успокоил ее гость. – Мне просто нужно у вас узнать кое-что…

– Узнать? А вы кто?

– А я… Вот… – незнакомец проворно сунул руку в карман шерстяного пальто и достал бляху, медную, блестящую, да еще с какими-то словами, не разобрать.

– А это что? – не поняла Сапунова. Может быть, на самом деле не поняла, а может, только вид делала.

– Это полиция! – со вздохом пояснил гость и виновато глянул на Марию Ивановну.

– А что… – Хозяйка запнулась, стала глазами вертеть, вспоминать, что могло такое случиться, зачем полиция? – А, вы это… Точно к нам? Может быть, спутали чего?

– Да, может, и спутал, – кивнул полицейский, хотя, по мнению Сапуновой, жидковат он был как-то для полицейского. Где усы, где шашка, где пузо, наконец? – Но, – продолжил страж закона, – вы ведь Сапунова Марья Ивановна, так?

– Так! – кивнула хозяйка.

– И дочка у вас есть на выданье, так?

– Так… – проговорила Сапунова, но уже не бодро и с вызовом, а тихо и медленно.

– И к вам третьего дня приходила гадалка? Так? – Голос у полицейского окреп, и уже не слышались в нем виноватые нотки.

– Так, – совсем уж тихо сказала Марья Ивановна. А самой даже страшно стало: и откуда они это все знают?

– А раз все так, значит, ошибки никакой нету, к вам я, уважаемая, пришел… к вам!

– А зачем?

– Расспросить кое о чем…

– О чем?

Полицейский улыбнулся, потом огляделся, в одном из окон дома напротив дрогнула белая, с кружевной вышивкой, занавеска.

– Ну, не будем же мы у ворот беседовать? – проговорил незваный гость. – Зачем нам чужие глаза да уши, может быть, вы меня в дом пригласите?

«Еще полицейских в доме не хватало!» – раздраженно подумала Марья Ивановна, но деваться некуда, надо пускать, с этими ребятами лучше не шутить. Сапунова пошла вперед, делая время от времени приглашающие движения обеими руками. Полицейский за ней. Поднялись по крытой лестнице на высокое крыльцо, потом в темные сени, а уже после оказались в горнице, чистой, теплой, пахнущей чесноком да еще какими-то кореньями и сухими травами, которые пучками висели в углах. В центре комнаты на толстых ногах стоял квадратный стол под узорчатой скатертью. Комната большая, окна на четыре шибки давали много света. Полицейский окинул все быстрым взглядом и вопросительно уставился на хозяйку – куда присесть? Она поняла и, выдвинув стул, указала:

– Милости просим! А вас как звать-величать? – спросила Сапунова после того, как гость, расстегнув пальто, уселся.

– Зовут меня Меркурий Фролыч Кочкин, – проговорил полицейский, – я чиновник особых поручений при начальнике сыскной полиции.

– Сыскная полиция? – удивилась хозяйка. – И что же это мы такое набедокурили?

– Ничего! – начал чиновник особых поручений и тут же запнулся, поглядел на Марию Ивановну, пожевал губами и продолжил: – Да вы же, наверное, не знаете… Скобликову Варвару Ниловну убили…

– Как? – Сапунова медленно подняла руки и прижала их к груди. – Насмерть?

– Насмерть! – кивнул полицейский.

– Горе-то какое, а за что ее? – Мария Ивановна осторожно потрогала нос, точно хотела убедиться, на месте ли.

– Неизвестно. Я потому к вам и пришел, может быть, вы знаете, за что? – Полицейский смотрел на хозяйку уже без робости, даже с какой-то наглостью.

– А мне… мне-то откуда это знать?

– Да мало ли, – пожал плечами Кочкин. – По нашим сведениям получается, что вы, Мария Ивановна Сапунова, последняя, кто разговаривал с гадалкой.

– Отчего же это я последняя? А вот дочь моя тоже здесь была, и она тоже разговаривала… – Сапунова не договорила, потому что откуда-то из-за цветастой занавеси, отделявшей горницу от женской половины, раздался девичий голос:

– Нет, мамаша, вы последняя были!

И хозяйка и Кочкин повернули головы в сторону, с которой доносился голос.

– Это кто еще? – спросил Меркурий Фролыч.

– Да дочка моя, Катька, вот окаянная, подслушивает! – Сапунова резво вскочила со стула и ринулась за домотканую штору, вытащила оттуда за руку упирающуюся девицу. Растрепанную, от смущения краснощекую, в синем простом сарафане. – Я сейчас возьму в сенях батоги, которые отец для попрошаек приготовил, да как всыплю тебе по мягкому месту, чтобы знала… – хозяйка не договорила, Кочкин перебил ее вопросом:

– Так это и есть та самая дочка, что на выданье?

– Она! – кивнула Сапунова. – Катька.

– Ну что же, пусть тогда присядет, у меня к ней тоже вопросы будут…

– Да она дура, что ее спрашивать, наплетет всякого, ума нету! – отмахнулась хозяйка, а дочке показала кулак и попыталась затолкать ее обратно за штору.

– Нет, нет, – остановил их Меркурий. – Пусть останется, – и указал на пустой стул.

– Ну пусть, – мотнула головой Сапунова.

– Подходи ближе, – поманил ее полицейский пальцем. – Садись, я тебя не обижу.

Катька, шлепая босыми ногами по полу, подошла и села. На мать не смотрела, даже лицо воротила.

– Вы тоже присаживайтесь! – глянул на хозяйку Кочкин. Когда мать с дочкой уселись, он глянул вначале на одну, потом на другую, хмыкнул. Что это могло означать – неизвестно. – Ну что же, начнем, чтобы время зря не терять. Сейчас решим, кого из вас в холодную вести…

– А это почему в холодную? – разом воскликнули мать с дочерью.

– Это я пошутил, грубо, но вы уж простите меня, – покаянно склонил голову Кочкин. – Но вернемся к нашему разговору. Вы вдвоем видели гадалку последними, так?

– Так! – соглашаясь, кивнула Сапунова-старшая.

– Мамаша, – резко выкрикнула дочь, точно только что вспомнила, а затем повернулась к матери: – Вы ведь после всего… – она сделала круговое движение пальцем над столом, намекая на гадание, – провожали Скобликову и выходили вместе с ней в сени и там, я слыхала, о чем-то говорили…

– О чем говорили? – тут же спросил Кочкин, заинтересованно глядя на Катьку.

– Да я не расслышала, тут у нас, сами взглянуть извольте, двери-то какие толстенные, да еще войлоком обитые! Но они точно разговаривали, точно!

– Так о чем вы разговаривали с гадалкой в сенях? – Теперь полицейский смотрел на мать.

– Да ни о чем я с ней не разговаривала! – отмахнулась Сапунова. – Катька языком треплет почем зря…

– И все-таки, – настаивал Кочкин.

– Ну, так, между прочим, здравствуйте – до свидания, как принято между людями. Я же не могла, в самом деле, молча ее…

– Так все-таки? – перебил хозяйку Кочкин.

– Да… – Сапунова взглянула на дочку, – про жениха я ее спрашивала…

– Про какого жениха? – На лице Меркурия не читалось особого интереса, а вот дочка Катька прямо зажглась бенгальской свечой.

– Ну, Скобликова на жениха нам гадала, все расписывала его и так и эдак, и я стала догадываться, кто это, но спрашивать за столом не стала, вот из-за нее, из-за Катьки…

– А чего это из-за меня? – выкрикнула дочка.

– Чтобы раньше времени не радовалась или, наоборот, не печалилась… – Сапунова не договорила, дочка прямо вцепилась в нее вопросами.

– Кто он? Кто? Вы уж, мамаша, если догадались, то и говорите, а то я потом и спать не буду, и есть не буду! Беда случится!

– Да уж, беда. – Хозяйка опустила взгляд, смахнула со скатерти какую-то соринку и тихо проговорила: – Воликов это, Митька!

– Воликов? – вскочила со стула Катька. – Еще чего, не пойду я за него, я другого хочу!

– Какого еще другого? – Мать глянула на дочь одновременно и с удивлением и с опаской. Но быстро что-то сообразила и, переведя взгляд на Кочкина, проговорила: – Мы тут с тобой, Катерина, затеялись о своем болтать, а господину полицейскому это и неинтересно вовсе…

– Интересно-интересно! Говорите! – мотнул головой Меркурий.

– Ой, да что рассказывать, что рассказывать… Да и совестно как-то…

– Да нет, маменька, вы уж говорите, а то – совестно! Говорить совестно, а делать было не совестно.

– Говорите-говорите! – поддержал Катерину Кочкин.

– Да все об этом знают, – отмахнулась хозяйка. – Договоренность у нас с гадалкой была, да и не только у нас, а у всех, кто дочь на выданье имеет.

– И что за договоренность такая? – спросил Кочкин.

– Да все просто, – проговорила Сапунова. – Девки-то сейчас какие пошли? Норовистые, родителей не слушают, все свое гнут, до чего дошло, женихов себе сами хотят выбирать! Виданное ли дело? Так ежели и дальше пойдет, то чем это все закончиться может? Все устои лягут. Вот мы, родители дочек, и сговорились с гадалкой, чтобы она приходила, разбрасывала свои «волшебные» семечки и рассказывала, какой из себя жених будет. А это, как ни крути, знак свыше, тут противься не противься, а надо замуж выходить за кого гадалка укажет… Вот как! Мы с одними сговаривались, а она нам Воликова подсовывает, вот я и сделала ей замечание: негоже, мол, деньги взяли, а дело не сделали. А она мне: не надо в женихах копаться, кого дают, того и берите! Видать, Воликова перекупили, нашего-то жениха.

– И вы, значит, из-за этого с ней поругались? – спросил тихо Кочкин, склоняя голову набок.

– Да нет, не ругались мы с ней, так, огрызнулись, вот и вся ругань. После этого она ушла и я ее больше не видела. А тут вы приходите и говорите, что все – нет больше гадалки нашей.

– И вы, значит, до этого ничего не слышали?

– О чем?

– О том, что ее убили.

– Нет, не слыхала, да вот и Катька может подтвердить. Если бы мы слыхали, то у нас бы здесь такой переполох был, что не приведи господи…

– А отчего переполох? – спросил, сделав недоуменную гримасу, Кочкин.

– Ну как отчего? – Сапунова удивленно посмотрела на полицейского. – Тут все яснее ясного! Если гадалку убили – а она у нас и гадалка и сваха в одном лице, – то как с женихом быть? Ведь у нее все концы в руках…

– Ну вы же сейчас мне сказали, что догадались, кто это! – возразил Меркурий.

– Та! Догадалась-то догадалась, а вдруг я ошиблась, а вдруг это не он, а кто-то другой? А может быть, они там передумали, время идет, а сватов нету! Скобликова, царствие ей небесное… – Хозяйка быстро, даже не приподнимаясь со стула, перекрестилась. Дочка Катька, вслед за матерью, тоже осенила себя крестным знамением. – Скобликова обещалась, что скоро будут, так и сказала: «Со дня на день!» Вот почему переполох бы был. А мы, поглядите сами, сидим, в ус не дуем, лапшу строгаем да сватов выглядываем…

– А что вы можете сказать об этой Скобликовой? – спросил полицейский, блуждая взглядом по горнице, точно мысли Сапуновой о гадалке меньше всего сейчас его занимали. Мол, спрашиваю так, чтобы разговор поддержать или по обязанности. В таких беседах для сыщика важно в том, что его мало интересует, делать вид заинтересованный и этой заинтересованностью сбивать собеседника с толку. А там, где действительно важно, напротив, выказывать безразличие, скуку и даже злиться чуток: «что вы мне про это говорите, слушать ничего не хочу».

– Да что могу сказать? – Сапунова задумалась, уставившись перед собой и потирая открытой ладонью лоб. – Она женщина пришлая, откуда прибыла, не знаю, но живет в Татаяре давно. Не мужняя, может, вдовая. Мужиков, я слыхала, к себе не подпускает, сторонится их. Но это, как говорится, ее дело. Торговля у нее, ну да вы уж, поди, знаете, и вот еще гадает…

– А может быть, был у нее какой-нибудь кавалер? – спросил Кочкин.

– Да нет, нет… – не допуская подобной мысли, Сапунова даже зажмурилась, – говорю же вам, нет у нее никого, одна она жила, на Мирорядье, там у нее домик.

– Ну как же не было! – неожиданно подала голос дочка. – Люди поговаривали, видели у нее во дворе какого-то человека.

– Да слушай ты больше людей! – огрызнулась на дочку Сапунова. – Бобылихой гадалка жила, бобылихой!

Кочкин, однако, даже бровью не повел на слова Сапуновой, он пристально смотрел на Катьку, потом спросил:

– А кто, ты говоришь, про человека во дворе гадалки сказывал?

Катька почесала веснушчатый нос.

– Дочка Качмазовых, Манька…

– А ей-то откуда знать? – прошипела мать.

– Да откуда, у них там на Мирорядье лабаз[4] мучной охраняемый, вот она туда с отцом-то и ездила, он ее к делу приучает, сыновей-то нету! А Манька смышленая, вот он ее и способит. И этот самый лабаз, он как раз у домика гадалки, высоко стоит, на столбах, от земли подальше, от сырости, мука ведь! Вот Манька туда вскарабкалась, и оттуда видно, что у Скобликовой во дворе. Забор у нее высокий, но лабаз еще выше… – Катька все это выпалила скороговоркой, даже запыхалась, слова из нее выходили тесно, давились, словно люди на ярмарке…

– Ну, – подбодрил ее Меркурий. – Что же она там видела? Или, может быть, ты придумываешь все?

– Да больно надо придумывать! – оскорбилась Катька. – Видела она там человека, он, только Манька появилась, сразу юркнул куда-то.

В руках полицейского появились маленькая книжица в черном коленкоровом переплете и огрызок карандаша. Он раскрыл книжицу где-то на середине, провел ребром ладони по желто-серым страницам и перевел взгляд на дочку Сапуновых:

– Как зовут Маньку?

– Кочемасова Марья, а вот как по батюшке, я не знаю… – ответила Катька.

– Отца ее как зовут? – Кочкин не сводил с девицы пристального взгляда.

– Савелием…

– Значит, Марья Савельевна Кочемасова, – проговорил полицейский и аккуратным почерком записал это в свою книжицу. – А где Кочемасовы живут?

– Да тут у нас, через проулок, когда идти в сторону водонапорной башни, там у них ворота такие с навесом и деревянными голубями, – решила принять участие в разговоре Сапунова. И уже повернувшись к дочке, с укором добавила: – А ты мне почему ничего про это не говорила?

– Про что? – сделала вид, что не понимает, Катька.

– Про человека во дворе гадалки…

– Я тебе много чего не говорю, да и потом эта Манька она ведь и соврать может, а если так, то зачем понапрасну болтать?

– …с деревянными голубями, – тем временем вслух проговаривая слова, записывал их в книжицу Кочкин. – Голуби крашеные? – поднял глаза на хозяйку.

– Крашеные, – мотнула она головой. – Белые, они их известкой покрывают…