– Что ты тут делаешь, Майта? – воскликнула Аделаида. – Зачем явился?

Замок Роспильози стоит между кварталами Линсе и Санта-Беатрис, ныне неразличимыми. Однако в ту пору, когда Майта женился на Аделаиде, между ними еще шла классовая борьба. Линсе всегда был скромным районом среднего класса, тяготеющим к пролетарскому, – узкие, бесцветные домики, небольшие монастыри, узкие улочки, выщербленные тротуары и гористые садики. Тогда как квартал Санта-Беатрис был претенциозен, и обитатели его строили особняки в колониальном, севильском или неоготическом стилях – вот как этот памятник экстравагантности под названием «замок Роспильози» с зубчатыми стенами и стрельчатыми арками из армированного цемента. Жители Линсе с завистью и досадой смотрели на жителей Санта-Беатрис, которые взирали на них, в свою очередь, с высокомерным пренебрежением.

– Поговорить с тобой хотел пять минут, – сказал Майта. – И, если можно, на сына посмотреть.

Сейчас кварталы Санта-Беатрис и Линсе сделались одинаковыми: один приходил в упадок, другой хорошел, и так продолжалось до тех пор, пока оба не сошлись в некоей точке посередине и стали бесформенным обиталищем служащих, коммерсантов, специалистов разного рода – не богатых и не бедных, но озабоченных, как дотянуть до конца месяца. Типичным представителем этого сословия был муж Аделаиды, дон Хуан Сарате, уже много лет служащий в почтовом ведомстве. Его фотография висит недалеко от окна без занавесок, через которое мне виден замок Роспильози: поскольку там помещается какое-то подразделение Министерства авиации, он окружен мешками с песком и проволочными заграждениями, за которыми мелькают каски и винтовки часовых. Один из них остановил меня по пути сюда и обшарил с ног до головы, прежде чем пропустить. Солдаты явно встревожены: палец – на спусковом крючке. С учетом происходящего, как же иначе? На фотографии дон Хуан – серьезный, в костюме-тройке, при галстуке, Аделаида же с суровым видом держит его под руку.

– Это когда мы поженились, в Каньете. Мы тогда провели три дня в доме у его брата. Я была уже на седьмом месяце. А не заметно, да?

В самом деле, никто бы не сказал, что она дохаживает последние месяцы. Фотография сделана лет тридцать назад. Удивительно, как хорошо сохранилась женщина, которая недолгое время была замужем за моим одноклассником.

– Я ждала ребенка от Майты, – добавляет Аделаида.

Слушаю внимательно и рассматриваю ее. И не перестаю удивляться с той минуты, как переступил порог ее мрачного жилища. Я говорил с ней только по телефону и представить себе не мог, что этот резкий голос принадлежит женщине, не утратившей привлекательности, несмотря на годы. Завитые седые волосы до плеч, мягкие черты лица с пухлыми губами и глубокими глазами. Она кладет ногу на ногу – ноги длинные, стройные, гладкие, твердые на вид. В пору своего замужества была, должно быть, настоящей красоткой.

– Вовремя же ты вспомнил о сыне, – воскликнула Аделаида.

– Я о нем и не забывал, – ответил Майта. – Одно дело – не видеть его, другое – не думать о нем. Мы же договорились с тобой, и я выполняю все условия.

Однако чувствуется в ней какая-то опустошенность, душевный упадок, горечь неудачи. И всеобъемлющее безразличие – ей вроде бы не важно ни то, что восставшие заняли Куско и установили там власть своего правительства, ни ночная стрельба на улицах Лимы, когда неизвестно, кто и в кого стреляет, ни то, подтвердились ли слухи, что морская пехота высадилась недавно на базе Ла-Лойя в Арекипе, идя на выручку армии, которая, кажется, разбита по всему южному фронту. Она ни разу не упомянула даже о тех событиях, которые заставляют замирать сердца жителей всей Лимы и, омрачая мою радость от возможности наконец-то поговорить с ней, отвлекают меня мельтешением красных флагов, трескотней выстрелов и победными кликами на улицах Куско.

– Ты их нарушаешь, осмеливаясь явиться в мой дом, – сказала Аделаида, отводя со лба прядь волос. – Не знаешь, что ли, в какую беду ты нас с мужем втягиваешь своим приходом?

Слушая ее рассказ о том, как она ускорила брак с Хуаном Сарате, чтобы сын Майты родился в своем законном доме, носил другую фамилию и отцом его был записан другой человек, я говорю себе, что отвлекаться в моем положении глупо: времени мне отпущено мало. То, что я наконец здесь, – моя награда за упорство. Аделаида упорно отказывалась принимать меня, а на третий или четвертый раз даже бросила трубку. Надо было настаивать, умолять, клясться, что в моих писаниях никогда не будет упомянуто ее имя, как и имена ее мужа и сына, и наконец – поскольку рассказ о ее жизни с Майтой и об их последней встрече перед его отъездом в Хауху можно расценить как своего рода работу, – предложить ей компенсацию за время, потраченное на меня. За двести тысяч солей она согласилась уделить мне час. При условии, что не будет упомянуто, как она выразилась, «чересчур личное».

– Особые обстоятельства, – настаивал Майта. – Клянусь, я сейчас же уйду.

– Я подумала – ему надо где-то спрятаться, а идти некуда, – говорит Аделаида. – Так было всегда. Со дня нашего знакомства и до нашего развода он чувствовал, что его преследуют. То ли были для этого основания, то ли нет. И вечно темнил, таил, скрывал – даже от меня.

Успела ли она полюбить его? Других причин быть с ним у нее не было. Как они познакомились? На площади Сукре, когда играли в томболу[29]. Она поставила на 17, а оказавшийся рядом Майта – на 15. Колесо остановилось на этой цифре. «Вот повезло! Медвежонка выиграл!» – воскликнула Аделаида. «Хочешь, подарю тебе? – ответил сосед. – Можно? Давай познакомимся – меня зовут Майта».

– Ладно, заходи, не хочу, чтобы эти сплетницы видели нас вместе у дверей. – Аделаида отворила. – Только, прошу тебя, пять минут, не больше. Хуан, если застанет тебя, страшно разозлится. Ты мне и так уже доставил столько головной боли…

И неужели по его нервозности и взвинченности она не заподозрила, что на этот нежданный визит к ней он решился потому, что собирается предпринять какие-то чрезвычайные шаги? Нет, ей даже в голову это не пришло. Тем более что не был он ни нервозен, ни взвинчен. Был таким как всегда – спокойным, скверно одетым, разве что похудел еще больше. В ту пору, когда между ними возникла близость, Майта признался ей, что встреча у барабана томболы вышла не случайно: он давно заметил Аделаиду, ходил за ней следом, кружил поблизости, ища возможности заговорить.

– Уверял, что влюбился с первого взгляда, – со злой насмешкой добавляет Аделаида. При каждом упоминании его в ней все сильней чувствуется горечь. Несмотря на то что прошло столько лет, какая-то рана так и не затянулась. – И все это было брехней. Вовсе он не влюблялся в меня. А из-за своего невероятного эгоизма даже не смог понять, сколько вреда он мне причинил.

Майта обвел глазами море красных флагов, море воздетых кулаков, лес ружейных стволов, и все это – под рев десяти тысяч уже охрипших глоток. И в голове не укладывалось непостижимое: он – здесь, в доме Аделаиды, где среди этих кресел с пластиковой обивкой и этих стен с облупившейся краской живет ребенок, его сын, пусть даже у него другое имя. И почувствовал дурноту. Правильно ли он сделал, что пришел? Может быть, это просто сентиментальный жест, лишенный смысла и цели? Не приписывает ли он Аделаиде изощренный злой замысел? Это звучит Интернационал на языке кечуа?

– Я уезжаю и не знаю, когда вернусь в Перу, – объяснил ей Майта, присаживаясь на поручень ближайшего кресла. – Не хотел бы уезжать, не познакомившись с ним. Ничего, если повидаемся накоротке?

– Очень даже «чего», – отрезала Аделаида. – Он носит другую фамилию, Хуана считает отцом и другого не знает. Ты не представляешь, чего мне стоило создать для него нормальный дом и найти настоящего отца. И я не дам тебе все это порушить.

– Я не собираюсь все это рушить, – сказал Майта. – Я всегда соблюдал наш договор. Я всего лишь хочу познакомиться с сыном. Я не скажу ему, кто я, а если хочешь, вообще не стану с ним говорить.

И в первые дни после знакомства он ни слова не сказал ей, чем на самом деле занимается: упомянул лишь, что зарабатывает журналистикой. Его никак нельзя было назвать красавчиком, глядя, как он загребает ногами, и на его редкие зубы, а при виде его обтерханной одежды – счесть человеком обеспеченным. И все же чем-то он Аделаиде понравился. Чем, чем мог понравиться революционер хорошенькой служащей «Банко де кредито»? Часовые, охраняющие замок Роспильози, очень нервничают, что есть, то есть: останавливают каждого прохожего, требуют документы и с маниакальной дотошностью записывают данные. Стряслось еще что-нибудь? Солдаты знают такое, о чем еще не сообщали по радио? Одну девушку с корзинами, которая решила было поскандалить при этой процедуре, огрели прикладом.

– Рядом с ним я чувствовала, что мне начинает открываться нечто неведомое, – говорит Аделаида. – Не потому, что он был такой уж мудрец. Но того, о чем он говорил со мной, я никогда не слышала от других моих воздыхателей. И я ни словечка из его речей не понимала, но замирала, все равно как птичка перед змеей.

На нее произвело отрадное впечатление, что он вел себя корректно, непринужденно, владел собой. Умел сказать приятное. Почему он не пытался поцеловать ее? Однажды повел ее в Суркильо, в гости к своей тетушке, единственной родственнице Майты, которую она знала. Сеньора Хосефа приготовила им легкий завтрак, была с Аделаидой ласкова и радушна. Сидели беседовали, и тут вдруг донье Хосефе зачем-то понадобилось выйти из дому. А они остались, слушали радио, и Аделаида подумала: «Вот сейчас». Майта сидел в кресле, рядом с ней, и она ждала. А он не попытался даже за руку ее взять, и тогда она подумала: «Наверное, уж очень влюблен». Девушке с корзинами пришлось подчиниться. Ее регистрируют и пропускают. Когда она проходит мимо окна, вижу, как двигаются ее губы – беззвучно ругает солдат.

– Прошу тебя, не настаивай, – сказала Аделаида. – Тем более что он в школе. И зачем тебе это, зачем? Цель какая? Если он что-нибудь заподозрит, это будет просто ужасно.

– Взглянет мне в лицо и как по волшебству узнает во мне своего отца? – пошутил Майта.

– Мне страшно, мне кажется, ты накликаешь беду, – пробормотала Аделаида.

И в самом деле, страх исказил ее лицо, страх подрагивал в ее голосе. Бесполезно было настаивать. Неужто и впрямь порыв чувств, желание увидеть сына, которого он редко вспоминал, – это дурной знак? Он терял драгоценные минуты, и неосторожно было с его стороны являться сюда. Если его застанет здесь Хуан Сарате, выйдет стычка, а любой, даже самый незначительный скандал негативно скажется на плане. «Остановись, уходи отсюда». Но продолжал сидеть как пришитый на ручке кресла.

– Хуан был управляющим почтовой конторой у нас в Линсе, – говорит Аделаида. – Являлся утром удостовериться, что я пришла на службу, а вечером – что ушла со службы. Следовал за мной неотступно, приглашал меня в рестораны, каждую неделю делал предложение. Терпел мое пренебрежение и не сдавался.

– И предложил усыновить ребенка?

– Я согласилась выйти за него лишь с этим условием. – Я окидываю взглядом фотографию, сделанную в Каньете, и теперь понимаю, что прекрасная операционистка сочеталась браком с немолодым и некрасивым почтовым чиновником. Сыну Майты сейчас около тридцати. Стала ли его жизнь такой, как мечтала мать, называвшая ее «нормальной»? Что думает он о случившемся? Держал ли он сторону мятежников и интернационалистов или армии и морской пехоты? Или, как и мать, считает, что те и другие одним миром мазаны? – А Майта, так ни разу и не поцеловав меня, на пятом или шестом свидании приготовил мне большой сюрприз.

– Что бы ты ответила мне, если бы в один прекрасный день я предложил тебе руку и сердце?

– Ну, вот как настанет этот прекрасный день – и узнаешь, – кокетливо ответила она.

– Считай, что пришел, – сказал Майта. – Хочешь выйти за меня замуж?

– И он ведь ни разу меня не поцеловал, – повторяет она, покачивая головой. – И вдруг взял – и сделал предложение. А я – взяла да и согласилась. И валить мне не на кого, я одна во всем виновата.

– Это доказывает, что вы были влюблены.

– Не могу сказать, что прямо уж нестерпимо хотела за него замуж. – Уже знакомым мне движением она отбрасывает волосы со лба. – Я была молода, очень недурна собой, мне было из кого выбирать. Хуан Сарате ведь был не единственный. Но выбрала того, кому в буквальном смысле негде было голову приклонить, да в довершение ко всему – революционера. Ну, не глупо ли?

– Ладно, будь по-твоему, – пробормотал Майта. Но с кресла не приподнялся. – Но, по крайней мере, расскажи мне о нем. И о себе. Ты счастлива в браке?

– Мне лучше, чем было с тобой, – ответила Аделаида так, словно смиренно принимала свой удел. – Живу спокойно, не опасаюсь, что в любую минуту могут нагрянуть агенты, перевернут тут все вверх дном и мужа заберут. Знаю, по крайней мере, что с Хуаном сыта буду каждый день и что нас не попрут из дому за неуплату.

– Так вот послушать тебя – не скажешь, что ты прямо ах, как счастлива, – пробормотал Майта. Нашел время вести подобные разговоры. Сейчас, когда надо закупать медикаменты, собирать деньги и укладывать чемодан?

– Да я и не больно-то счастлива, – сказала Аделаида, которая после того, как Майта сказал, что с сыном видеться не станет, сделалась приветливей. – Хуан заставил меня уволиться из банка. Ходила бы на работу – мы бы и жили получше, и людей бы видела, и на улице бывала. А тут я только и делаю, что мою, подметаю и стряпаю. С чего бы мне быть счастливой?

– Не с чего, – сказал Майта, окинув взглядом комнатку. – Но все же по сравнению с миллионами людей ты, Аделаида, живешь прекрасно.

– Ты собрался рассуждать о политике? – сейчас же ощетинилась она. – Тогда лучше уходи. По твоей милости я возненавидела политику больше всего на свете.

Поженились они через три недели – зарегистрировали брак в муниципалитете Линсе. И вот тогда ей стал открываться истинный Майта: под чистейшим небосводом и над красночерепичными крышами Куско реют сотни и тысячи красных знамен, а старинные фасады его соборов и дворцов и древние камни его мостовых обагрены кровью павших в недавних боях. Поначалу она в толк не могла взять, что такое Революционная рабочая партия. Она знала, что в Перу была партия, называлась АПРА, генерал Одрия ее запретил, а Прадо, когда к власти пришел, разрешил. А что такое РРП? В реве манифестаций и пальбе в воздух, в неистовых речах провозглашается начало новой эры, пришествие нового человека. Начались расстрелы предателей, тайных агентов, палачей, приверженцев старого режима на красивой Пласа-де-Армас, где присные вице-короля четвертовали некогда Тупака Амару. Майта объяснил ей, не вдаваясь особо в подробности: РРП была еще малочисленна.

– Я не придала этому особого значения: мне все это показалось игрой, – говорит она, отводя волосы со лба. – Однако и месяца не прошло, как однажды вечером, когда я была одна дома, в дверь постучали. Я открыла и увидела двоих. Под предлогом обыска они унесли даже мешок риса, стоявший на кухне. Так начался этот кошмар.

Мужа она редко видела и никогда не знала, где он – на заседании ячейки, в типографии или где-нибудь скрывается. Майта жил не на жалованье от «Франс пресс», куда приходил лишь на час-два в день, да и платили там сущие гроши, так что, не служи Аделаида в банке, жить было бы не на что. Очень скоро она поняла, что значение для него имеет только политика. Иногда он приводил в дом каких-то странных личностей, и они чуть не до утра вели бесконечные споры. «А эта ваша РРП коммунистическая?» – спросила она как-то раз. «Мы-то и есть настоящие коммунисты», – ответил он. А она тогда все чаще стала спрашивать себя: «За кого я вышла замуж?»

– Я-то думал, Хуан Сарате любит тебя и из кожи вон лезет, чтобы сделать счастливой.

– Он любил меня еще до того, как ты появился, – пробормотала она. – Любил, наверное, и когда согласился дать свое имя твоему сыну. Но после этого стал часто злиться на меня.

Он ее тиранил? Нет, был ласков, но постоянно напоминал о своем великодушии. И к мальчику относился хорошо, заботился о его образовании. Что ты тут делаешь, Майта? На что ты тратишь последние часы в Лиме? Но инерция не давала ему уйти. И то, что в этом последнем разговоре, когда Майта был уже одной ногой в Хаухе, они с Аделаидой обсуждали ее супружество, меня обескураживает. И в этом последнем разговоре было нечто такое грандиозное, такое впечатляюще яркое, что чувства и мечты Майты накануне восстания представали совсем в ином свете. Насколько я могу судить, о вас вы говорили больше, чем о нем. Простите, что перебил, давайте продолжим. Или, может быть, его политическая деятельность причиняла вам страдания?

– Гораздо больше я страдала от того, что он – гомосексуалист, – отвечает она. И, покраснев, добавляет: – А еще сильней – когда поняла, что он женился на мне, чтобы скрыть это.

Наконец-то последовало ошеломительное признание. Тем не менее мое внимание по-прежнему делится между Аделаидой и флагами, кровью, расстрелами и ликованием мятежников и интернационалистов в Куско. Неужели через несколько недель Лима станет такой же? Водитель маршрутки, везшей меня в Линсе, уверял, что с вечера армия публично расстреливает предполагаемых террористов в Вилья-Эль-Сальвадоре, Комасе, Сьюдад де Ниньо и других недавно возникших поселках. Неужели в Лиме будут воспроизводиться бессудные расправы и казни той эпохи, когда во время Второй Тихоокеанской войны в страну вторглись чилийцы? В голове отчетливо звучит слышанная мной в Лондоне лекция одного историка, где он цитировал свидетельство британского консула: покуда чилийские снаряды разрывали в клочья перуанских добровольцев, отбивавших атаки противника в Чоррильосе и Мирафлоресе, столичная чернь убивала – вешала, резала, жгла – китайских лавочников и торговцев, обвиняя их в пособничестве врагу, громила дома состоятельных горожан, а те, найдя убежище в иностранных посольствах, оттуда призывали к скорейшему вторжению интервентов, которых, как выяснилось, боялись меньше, чем остервенелых толп индейцев, чоло, мулатов и негров, завладевших городом. Повторится ли сейчас нечто подобное? Ворвутся ли голодные толпы в дома Сан-Исидро, Лас-Касуаринас, Мирафлореса, Чакарильи, меж тем как остатки армии рассеются под натиском восставших? Начнется ли столпотворение в дверях посольств и консульств, меж тем как генералы, адмиралы, чиновники, министры, поспешно достав из тайников драгоценности и доллары, ринутся сломя голову на самолеты и корабли? Запылает ли столица подобно тому, как пылает сейчас город в Куатро-Суйос[30]?

– Судя по всему, вы не можете простить ему и это, – говорю я.

– Как вспомню, кровь в жилах стынет, – соглашается Аделаида.

Тогда ли это случилось? В ту ночь или, вернее, на рассвете. Услышала, как затормозила машина, зашуршали шины у дома, а поскольку она жила в постоянном страхе полиции, соскочила с кровати посмотреть, кто там на улице. Из окна увидела машину, откуда в синеватые рассветные сумерки вышел безликий силуэт Майты, а с другой стороны – водитель. Она вернулась в постель, но что-то – нечто странное, необычное, необъяснимое, неопределимое словами – лишило ее покоя. Она вновь встала и прильнула к оконному стеклу. Водитель прощался с Майтой, который вел себя не так, как ее муж. Такие ужимки были в ходу у выпивох, шутников, озорников. Майта фамильярностей не любил и не был склонен к развязности. А теперь? Он обнял его. «Да это женщина», – подумала Аделаида, взмолившись, чтобы это оказалось так, и чувствуя, как дрожат у нее руки и ноги. Женщина в пиджаке и брюках? В рассветной дымке Аделаида не могла отчетливо разглядеть, с кем обнимался ее муж на этой пустынной улочке, но сомнений не было, что – по фигуре, по всему облику, по волосам – это был мужчина. Она еле сдержалась, чтобы раздетой, в чем была, не выскочить из дому и не крикнуть им: «Гомосеки, гомосеки!» Но сдержалась и спустя несколько секунд, когда пара разомкнула объятия и Майта направился домой, сделала вид, что спит. И в темноте, сгорая от стыда, смотрела, как он входит в комнату. И могла бы поклясться, что домой он вернулся в таком состоянии, о котором говорят: «Не помнит, где был и с кем». Но ведь он наверняка не пил – он ведь вообще не пьет? Она смотрела в темноте, как он раздевался и, оставшись в одних трусах, заменявших ему пижаму, осторожно, чтобы не разбудить, скользнул под одеяло, вытянулся рядом. И тогда на Аделаиду накатила тошнота.

– Не знаю насколько, – ответил Майта так, словно вопрос застал его врасплох. – Как пойдет. Хочу начать другую жизнь. Не знаю даже, вернусь ли в Перу.

– Бросишь политику? – удивилась Аделаида.

– В известном смысле. Займусь тем, насчет чего ты мне плешь проела. И в конце концов я понял, что ты права.

– Жаль, что так поздно, – сказала она.

– Лучше поздно, чем никогда, – улыбнулся Майта; ему хотелось пить, словно он наелся соленой рыбы. «Чего ты ждешь, почему не уходишь?»

На лице Аделаиды появилось памятное ему отвращение, а самолеты в небе возникли так внезапно, что толпа ничего не успела понять до тех пор, пока с грохотом стихийного бедствия не разорвались первые бомбы. Начали рушиться стены, крыши, колокольни Куско, полетели во все стороны осколки, обломки, камни, куски черепицы и кирпичей, раня людей, которые убегали, топча упавших и причиняя такие же потери, что и пулеметные очереди, стегавшие по толпе с бреющего полета. В громе, воплях, рычании, свисте пуль те, у кого было оружие, стали стрелять в выпачканное дымом небо.

– Вы были единственным человеком, с которым Майта простился, – говорю я. – Даже к тетушке Хосефе он не пришел. Вас не удивил этот визит по прошествии стольких лет?

– Он сказал, что уезжает за границу и хочет узнать, как живет его сын, – отвечает Аделаида. – Суть дела я, разумеется, узнала позже, из газет.

Снаружи, у ворот замка Роспильози, внезапно поднимается какая-то суматоха, как будто там, за мешками с песком и колючей проволокой, усилили режим охраны. Даже ужас перед бомбежками не остановил бесчинства: распаленные толпы арестантов, вырвавшихся из камер комиссариатов и тюрьмы, громят магазины в центре. Главари мятежников приказывают расстреливать на месте всех, кого застигнут за грабежом. Ястребы чертят круги над трупами казненных, легко отличимых от жертв бомбежки. Пахнет порохом, мертвечиной и горелым мясом.

– Заодно и подлечишься, – прошептала Аделаида так тихо, что он едва расслышал ее слова. Однако они хлестнули его как плетью.

– Я здоров, – пробормотал Майта. – Расскажи мне про мальчика, а то мне уже пора уходить.

– Да нет, болен, – настойчиво сказала Аделаида, глядя ему в глаза. – Или, может быть, ты вылечился?

– Это не болезнь, – запинаясь, ответил он. Он чувствовал, как взмокли его ладони и еще сильнее хочется пить.

– У тебя – она самая. Болезнь, – сказала она, и Майта подумал: что-то всколыхнуло в ней давнюю злобу. «Сам виноват: что ты делаешь здесь, почему не уходишь?» – У других это извращение, порок, но не у тебя. Я знаю, я справлялась у этого врача. Он сказал, это лечится, но ты не захотел электрошок. Я предложила взять тебе на лечение ссуду в банке, а ты все твердил «нет» да «нет». Сейчас, когда прошло столько времени, можешь сказать мне правду? Почему ты не захотел? Боялся?

– Электрошоковая терапия предназначена для другого, – пробормотал я. – Не будем говорить об этом. Лучше дай мне стакан воды.

А не может так быть, сеньора, что он женился, чтобы, так сказать, вылечиться? Не потому ли, что полагал: брак с молодой привлекательной женщиной его «исправит»?

– Он пытался внушить мне это, когда мы наконец-то поговорили, – тихо произносит она, отводя прядь со лба. – Лгал, разумеется. Хотел бы вылечиться – приложил бы усилия. А женился он, чтобы скрыть свой порок. Прежде всего – от своих дружков-революционеров. А меня использовал как ширму, за которой творил свои мерзости.

– Если не хотите, можете не отвечать, – говорю я. – Ваша интимная жизнь протекала нормально?

Она не смущается. Чтобы справиться с таким множеством трупов, которые нет возможности захоронить, главари приказывают облить их какой-нибудь горючей жидкостью и сжечь. Нельзя допустить, чтобы разлагающиеся останки, разбросанные по всему городу, распространяли инфекцию. Воздух такой густой и тяжелый, что трудно дышать. Аделаида расплетает ноги, садится поудобней, всматривается в меня; за окном нарастает суматоха: появляется и останавливается перед проволочными заграждениями танкетка, часовых становится больше. По всей видимости, положение ухудшается; можно сказать, что все к чему-то готовятся. Аделаида, словно читая мои мысли, тихо произносит: «Если начнется штурм, первые пули достанутся нам». Треск пламени, в котором сжигают трупы, не заглушает яростных, безумных криков – родственники и друзья пытаются прекратить эту кремацию, требуют, чтоб тела жертв погребли по-христиански. В смрадном дыму, в страхе и смятении иные пытаются отбить трупы у революционеров. Из какого-то монастыря, церкви или братства выходит шествие. Подобное кошмарному видению, распевая псалмы, читая молитвы, оно движется по Куско, объятому гибелью и разрушением.

– Я не знала тогда, как оно бывает нормально, а как ненормально, – бормочет она, снова, будто совершая ритуал, отводя со лба волосы. – Не с чем мне было сравнивать. В то время обсуждать это с подругами было не принято. Так что я думала – все нормально.

Но они не были нормальными. Они жили вместе и время от времени занимались любовью. То есть иногда ласкали друг друга, целовались, скоротечно совокуплялись и засыпали. Совершали некий формальный привычный гигиенический акт, который – это она поняла впоследствии – хоть и удовлетворял отчасти ее потребности и желания, оставался неполноценным. Не то чтобы ей не нравилась деликатность Майты, который неизменно гасил свет. Но ей всегда казалось, что он тороплив и суетлив и что, когда ласкает ее, думает о чем-то еще. Он – не с ней? Да: он спрашивает себя, в какой момент его вожделение, пробужденное силой фантазии и воспоминаний, начнет угасать, слабеть, иссякать, а сам он рухнет в колодец тревоги и будет выбираться из него, бормоча объяснения, которым Аделаида, к счастью, вроде бы верит. Мысли его витали в других ночах и рассветах, когда желание не слабело, а крепло, если под его руками и губами оказывалась не жена, а один из тех, кого он, после долгих колебаний, отваживался наконец отыскать в «Эль-Порвенире» или в «Кальяо». По правде говоря, успехом увенчивалась лишь каждая вторая или даже третья попытка, но и тогда Аделаида не знала, как попросить, чтобы не кончал так быстро. Потом, когда они стали ближе, она решилась. Решилась взмолиться, чтобы он не отстранялся от нее в изнеможении как раз в тот миг, когда она только начинала хоть что-то ощущать. Чаще же всего не происходило и этого, потому что Майту внезапно охватывали стыд и раскаяние. А она была так простодушна и наивна, что вплоть до той ночи мучилась недоумением: это я виновата? Я холодна? Я не умею возбуждать его?

– Дай мне еще стакан воды, – сказал Майта. – Я сейчас уйду, Аделаида.

Она поднялась, вышла, а когда вернулась в маленькую гостиную, принесла, кроме воды, еще и пачку фотографий. Протянула их ему, не говоря ни слова. Новорожденный младенец; ребенок нескольких месяцев от роду в пеленках на руках у Хуана Сарате; на дне рождения перед тортом со свечками; мальчик в коротких штанишках, в башмаках, вытянувшись как по команде «смирно», смотрит на фотографа. Майта снова и снова вглядывался в них, сравнивая со своими черты, позы, выражения лица, одежду сына, которого никогда не видел и никогда не увидит: вспомнит ли он их завтра в Хаухе? «Вспомню ли, будут ли они сопровождать меня, придадут ли мне сил для переходов по высокогорью, по сельве, для атак, для засад? Что чувствую, глядя на них? Почувствую ли, вспоминая, что борьба, жертвы, смерти – все это для него, ради него? А сейчас? Чувствую ли нежность, угрызения совести, тоску, любовь? Нет: только любопытство и благодарность Аделаиде за то, что показала». Не это ли привело его сюда перед отъездом в Хауху? Или – даже больше, чем увидеть сына, – хотелось убедиться, что Аделаида больше не держит на него зла за то, что, без сомнения, настоящей занозой сидело в ее сердце?

– Не знаю, – говорит она. – Если он пришел ради этого, то узнал, что, несмотря на прошедшие годы, человека, сломавшего мне жизнь, я не простила.

– Но вы и после того, как узнали про него все, еще довольно долго оставались с ним. И даже забеременели от него.

– По инерции, – бормочет она. – А то, что я ждала от него ребенка, и дало мне силы прекратить этот фарс.

Она несколько недель подозревала это, потому что такой задержки никогда еще у нее не бывало. А в тот день, когда узнала результаты анализов, от нахлынувших чувств даже расплакалась. И немедленно содрогнулась при мысли, что когда-нибудь ее сын или дочь узнают то, что знает она. Как раз в последние недели они с Майтой несколько раз спорили об электрошоке.

– Нет, это не от страха, – тихо произнес он, глядя на нее. – А потому что не хотел вылечиться, Аделаида.

«Значит, сеньора, во время вашей последней встречи вы затронули запретную тему». «Да, и Майта был откровенней со мной, чем когда мы жили вместе». К процессии присоединялись жители тех улиц, по которым она проходила, – мужчины и женщины, от улицы двигавшиеся как лунатики, дети и старики, потрясенные тем, что их отцов, детей, братьев, внуков разорвало на куски осколками, или раздавило под развалинами домов, или обратило в уголь пламя костров. Плачущая, тянущая псалмы, извивающаяся по разрушенным улочкам людская змея, кажется, дарует утешение и примирение выжившим. Внезапно, на подходах к тому, что было прежде маленькой площадью Рея, навстречу процессии выметнулась решительная толпа с винтовками и красными флагами, которая пыталась ободрить людей, унять панику, поднять дух. Крики, камни, пули и перепуганный вой.

– Если это не идет вразрез с твоими принципами, я бы попросил тебя сделать аборт, – произнес Майта загодя приготовленную фразу. – Причин – в избытке. Жизнь, которую я веду, которую мы с тобой ведем. Можно ли при такой жизни растить ребенка? Делу, которым я занимаюсь, надо отдать себя целиком, без остатка. Нельзя обременять себя ребенком. Повторяю, лишь в том случае, если это не противоречит твоим принципам. Если противоречит – понесем это бремя.

Она не заплакала и спорить не стала. «Не знаю, посмотрим, я подумаю». И в этот самый миг поняла, что́ должна будет сделать, поняла совершенно отчетливо и ясно.

– Значит, ты мне солгал, – торжествующе улыбнулась Аделаида. – Лгал, говоря, что тебе стыдно, что ты чувствуешь себя ничтожеством, отбросом, что это – несчастье всей твоей жизни. Что ж, я рада, что наконец ты признался.

– Я стыдился и стыжусь и в самом деле чувствую себя порой отбросом, – сказал я. Щеки у меня горели, язык стал шершавым, но я не жалел, что говорю об этом. – Это по-прежнему – несчастье для меня.

– Почему же тогда ты не хотел лечиться? – повторила Аделаида.

– Потому что хочу быть самим собой, – запинаясь, ответил я. – Я – революционер, у меня – плоскостопие. И еще я – гомосексуалист. И я не могу перестать быть таким. Это трудно объяснить.

– Тем не менее он сам говорил мне, что в СССР его поместили бы в психушку, а в Китае – расстреляли бы: там с гомосексуалистами поступают именно так, – говорит мне Аделаида. – И вот ради этого ты хочешь устроить революцию?

Пыль, поднятая рухнувшими стенами, дым кремаций, молитвы верующих, стоны раненых, отчаяние уцелевших – все это длилось лишь несколько мгновений, потому что внезапно все прочие звуки снова перекрыл рев моторов. И прежде чем те, кто бросал камни, дрался и выкрикивал проклятия, успели понять, что происходит, на Куско с небес снова обрушились бомбы и пулеметные очереди.

– Я хочу устроить другую революцию, – пробормотал Майта, облизывая пересохшие губы: он умирал от жажды, но не решался попросить третий стакан воды. – Не половинную, а цельную, подлинную. Такую, которая уничтожит все виды несправедливости.

– И такую революцию ты намереваешься устроить со своими дружками из РРП? – со смехом спрашивает Аделаида.

– Да нет, придется в одиночку, – улыбнулся ей Майта. – Я больше не состою в этой партии. Вчера вечером заявил о выходе.

Когда наутро она проснулась, в голове уже оформилась отстоявшаяся за ночь мысль. Она поглаживала ее, вертела так и эдак, крутила, покуда одевалась, ждала автобус, тряслась в нем на пути в «Банко де кредито», вписывалась в окошко своего крохотного кабинетика. В обеденный перерыв отпросилась и пошла на почту. Хуан Сарате был на месте, за квадратными стеклышками очков. Он поправил их, а когда поздоровался, она ответила ему голливудской улыбкой. Хуан Сарате, само собой, снял очки, поправил галстучек и выскочил к ней, протягивая руку. Царит полный хаос: на развалинах улиц прибавилось убитых, дома разрушены, а уцелевшие подвергаются грабежу. И кажется, что лишь немногие среди тех, кто стонет, плачет, грабит, умирает или ищет своих мертвых, слышат приказы, которые отдают на перекрестках патрули мятежников: «Приказано покинуть город, товарищи, покинуть город, покинуть город».

– Сама удивляюсь, как это я решилась, – говорит Аделаида, разглядывая свадебную фотографию.

Так, значит, на этом последнем свидании Майта говорил той, которая была его женой, о самом сокровенном и идеальном – о революции истинной, всеобъемлющей, способной уничтожить все виды несправедливости и не поставить на их место новые. Так, значит, невзирая на все недавние неудачи и неприятности, он, как уверял меня Блэкер, испытывал радостный подъем и даже был настроен поэтически:

– Быть может, мы укажем путь остальным. Да, Аделаида. Быть может, наше Перу подаст пример всему миру.

– Буду говорить с вами откровенно, напрямик. – Аделаида сама не верила, что это она держится с такой отвагой и уверенностью и, произнося эти слова, способна улыбаться, менять позы, встряхивать волосами, что приводило управляющего почтой в Линсе в полный восторг. – Вам безумно хотелось жениться на мне, правда, Хуан?

– Ты произнесла эти слова, Аделаидочка. – Хуан Сарате подался вперед над столиком в кафетерии «Пти-Туар», где они пили прохладительное. – Сказать, что я схожу по тебе с ума, – значит ничего не сказать.

– Посмотрите на меня, Хуан, и ответьте, не кривя душой. Я вам нравлюсь по-прежнему? Как раньше?

– Еще больше, – сглотнув слюну, ответил управляющий почтой в Линсе. – Ты стала еще красивей, Аделаидочка.

– В таком случае, если хотите, можете на мне жениться. – Голос не изменил ей тогда, не дрогнул и сейчас. – Не стану вас обманывать, Хуан. Я не влюблена в вас. Но постараюсь сделать все возможное, чтобы привязаться к вам, приноровиться к вашим вкусам, уважать вас и стать вам хорошей женой.

Хуан Сарате, моргая, смотрел на нее; стакан лимонада подрагивал у него в руке.

– Ты это всерьез, Аделаида? – выговорил он наконец.

– Всерьез, – сказала она, и на этот раз не поколебавшись ни на миг. – Но только прошу вас об одном. Дайте свое имя ребенку, которого я ношу.

– Дай мне еще стакан воды, – сказал Майта. – Не знаю, что со мной такое: пью – и никак не напьюсь.

– Ну, ты же целую речь тут произнес, – сказала она, вставая. И уже из кухни добавила: – Ты ни на йоту не изменился. Даже еще хуже стал. Теперь мечтаешь не только для бедняков революцию сделать, но еще и для гомосеков. Ей-богу, смех берет тебя слушать, Майта.

«Революция еще и для гомосеков, – подумал он. – Да, и для этих бедолаг тоже». Смех Аделаиды нисколько не разозлил его: в удушливом смрадном дыму угадывались шеренги людей, бегущих из разрушенного города, спотыкающихся на обломках, зажимающих носы и рты. Среди руин остались убитые, тяжелораненые, совсем древние старики и совсем малые дети. И еще те, кто, не боясь задохнуться, не страшась пламени и бомб, время от времени падавших с небес, обшаривали уцелевшие дома в поисках денег и еды.

– И дон Хуан Сарате согласился, – подвожу я итог. – Должно быть, он очень любит вас, сеньора.

– В ожидании развода с Майтой мы обвенчались, – вздыхает Аделаида, глядя на фотографию из Каньете. – Развод произошел лишь через два года. И тогда мы с Хуаном зарегистрировали брак.

Как воспринял все это Майта? Не удивился и наверняка – с облегчением. Покривив душой, сказал ей правильные слова о том, что его страшно встревожило подобное замужество, где о чувстве и речи нет.

– А ты-то сам разве не так на мне женился? Правда, есть разница. Ты меня обманул, а вот я Хуану рассказала все как на духу.

– Но ты ошиблась в расчетах, – сказал Майта. После нового стакана воды ему казалось, что его раздуло. – Помнишь, я тебя предупреждал? С самого начала я говорил, что…

– Нельзя ли обойтись без очередной речи? – перебила его Аделаида.

Она сидит молча, постукивая пальцами по ручке кресла, и по ее лицу я вижу, что она прикидывает, прошел ли уже час. Но, взглянув на часы, я вижу, что у меня еще пятнадцать минут. Тут слышатся выстрелы: одиночный, потом еще два подряд, потом очередь. Мы с Аделаидой одновременно поворачиваемся к окну: часовые исчезли, наверняка укрывшись за проволочными заграждениями и мешками с песком. Однако патруль, который движется слева к замку Роспильози, не проявляет беспокойства. И выстрелы звучат довольно далеко отсюда. Что это? Идут расстрелы в трущобах? Начались бои в предместьях Лимы?

– И что же – это действовало? – продолжаю я. Она отводит глаза от окна и смотрит на меня: тревога, застывшая на ее лице при звуках пальбы, исчезает, сменяясь привычной хмуростью. – Я – про мальчика.

– Действовало, пока он не узнал, что Хуан ему не отец, – говорит она. Губы ее разомкнуты и подрагивают, а в пристально глядящих на меня глазах появляется блеск.

– Простите, что затронул эту тему, к нашей истории она отношения не имеет, – извиняюсь я. – Вернемся лучше к Майте.

– Речей произносить не собираюсь, – успокоил он ее. Допил оставшуюся воду: а что, если такая жажда у тебя от жара, Майта? – Буду с тобой откровенен, Аделаида. Перед тем как уйти, хочу узнать о моем сыне, но и о тебе тоже. Я пришел, видно, не в добрый час. Думал, ты спокойна и всем довольна. Ничего подобного: ты пышешь злобой на меня и на весь свет.

– Ну, если тебя это утешит, скажу, что на себя я злюсь больше, чем на тебя. Потому что сама искала все, что сваливалось на меня в жизни.

Вдалеке снова трещат выстрелы. Если глядеть на город с окружающих его вершин, склонов, пустошей, Куско тонет в дыму, в котором слышатся стоны и крики.

– Это не Хуан ему сказал, а я сама, – прерывисто произносит она. – Хуан не может простить мне этого. Он всегда относился к Хуансито как к родному сыну.

И она рассказывает мне старую историю, которая, наверное, грызет ее и днем и ночью, – историю, где перемешаны религия, ревность и досада. Мальчик с младых ногтей всегда больше тянулся к приемному отцу, чем к матери, всегда был больше привязан к нему, чем к ней, потому что, надо думать, смутно нюхом чуял, что по вине Аделаиды в его жизни присутствует ложь.

– Хочешь сказать, что твой муж каждое воскресенье водил его на мессу? – вслух размышляю я. И в памяти моей вихрем проносятся молитвы, псалмы, причастия и исповеди моего детства, коллекция цветных эстампов, как драгоценности хранимых в общей тетради. – Ну, по крайней мере, хоть в этом мы с ним схожи. В его годы я ходил в церковь каждый день.

– Хуан – ревностный католик, – сказала Аделаида. – Как он любит шутить, – «верный сын Римско-католической апостольской церкви». Но это – чистая правда. И, разумеется, хочет, чтоб и Хуансито вырос таким же.

– Разумеется, – кивнул Майта. Но по ассоциации мысли его обратились к этим мальчишкам из колледжа Сан-Хосе в Хаухе, которые так внимательно, можно даже сказать, самозабвенно, слушали все, что он говорил им о марксизме и революции. Он видел их: они печатали на мимеографе, упрятанном под мешковину или ящики, инструкции руководства, раздавали листовки у ворот фабрик и рынков, у дверей школ и кинотеатров. Он видел, как они умножались подобно евангельским хлебам, каждый день пополняли свои ряды десятками мальчишек – таких же убогих и отверженных, как они сами, как перебирались через заснеженные горные хребты и опасные ледники, обходя армейские заставы и патрули, как по ночам с кошачьей ловкостью влезали на крыши зданий и на вершины гор, чтобы установить там красные флаги с серпом и молотом, и он видел, как они, взмокшие от пота, веселые, чудесные, появляются в дальних лагерях, доставляя медикаменты, сведения, одежду, продовольствие и все прочее, что требовалось герилье. Его сын был одним из них. Они были совсем юными – по четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать лет. Благодаря им успех герилье был обеспечен. «Штурмуем небо», – подумал он. Спустимся с небес на небеса, установим их на земле, и в этот закатный час небо с землей перепутались; пепельные облака в вышине встречаются с пепельными облаками дыма пожаров. А что это за бесчисленные черные точки, с четырех сторон света летящие на Куско? Нет, это не пепел, а прожорливые, алчные, хищные птицы, подстегиваемые голодом, пренебрегая дымом и пламенем, камнем падают на вожделенную добычу. С высот выжившие – родители, раненые, бойцы, интернационалисты, – применив совсем немного фантазии, могли бы услышать остервенелый скрежет, лихорадочный стук клювов, отвратительный шум крыльев и почувствовать жуткий смрад.

– То есть… – подсказываю я. Выстрелы теперь трещат ежеминутно, но не приближаются, а мы с Аделаидой больше не смотрим в окно.

– То есть при Хуансито мы не говорили на эту тему, – продолжает она. Я слушаю ее и стараюсь проявить интерес к ее словам, но продолжаю видеть и обонять только бойню.

Это была запретная тема, и она, как кислотой, медленно разъедала ее супружество. Хуан Сарате любил мальчика, но Аделаиде не простил их договора и той цены, которую ему пришлось заплатить, чтобы она вышла за него замуж. История приняла неожиданное направление в тот день, когда Хуансито – он уже окончил колледж и поступил работать в аптеку – обнаружил, что у его отца есть любовница. У дона Хуана Сарате – любовница? Да, и он снимает ей квартиру. Аделаиду обуяла не ревность, а бурное веселье при мысли о том, что эта полуслепая рухлядь, развалина, которая еле ноги переставляет, может завести себе любовницу. Она просто помирала со смеху. Женщина ревнует, если любит, а она Хуана никогда не любила, а стоически терпела. Но ее разозлило, что он на свое жалованье – слезы, а не жалованье – умудряется содержать два дома…

– Но зато моего сына чуть с ума не свело все это, – добавляет она, словно под гипнозом. – Он начал горевать, таять на глазах… То, что у отца обнаружилась возлюбленная, оказалось для него концом света. «И вот для этого меня воспитывали таким богобоязненным?» Я бы поняла такой отклик у ребенка. Но у парня двадцати лет, почти что взрослого мужчины, вроде бы уже понявшего, как устроена жизнь и что она собой представляет?

– Мальчик переживал за вас, – говорю я.

– Из-за религии, – настаивает на своем Аделаида. – Хуан воспитал из него истового святошу. И он спятил на этом. Не мог принять, что его отец, который научил его быть рьяным твердокаменным католиком, оказался лицемером. Вот что он говорил, и это – в двадцать-то лет от роду.

Она замолкает, потому что на этот раз выстрелы звучат ближе. Я смотрю в окно и вижу, что часовые спокойно стоят у проволочных заграждений, а значит, можно не тревожиться. И смотрят они на юг, словно стрельба доносится с Сан-Исидро или Мирафлореса.

– Может быть, он в Майту пошел, – говорю я. – В юности тот был такой же: веровал неколебимо и был убежден, что в любых обстоятельствах надо поступать честно и прямо. Компромиссов не допускал. Увидев, что кто-то исповедует одну мораль, а поступает в соответствии с другой, он приходил в настоящее бешенство. Он не рассказывал вам, как в юности держал голодовку, чтобы уподобиться неимущим? Таким людям, как он, счастья в жизни не видать.

– При виде того, как он терзается, мне приходило в голову, что помогу ему, сказав правду, – потерянная, бормочет Аделаида. – Я что – тоже спятила?

– Да, я ухожу, а к тебе у меня последняя просьба, – сказал Майта и, едва лишь поднявшись, пожалел, что не ушел раньше. – Пожалуйста, никому не говори, что видела меня. Ни под каким видом.

Все эти тайны, секреты, опасения, предосторожности неизменно казались ей неубедительными, вздорными, и она никогда не принимала их всерьез, хотя в пору их супружества полиция много раз приходила к ним. Ей все это казалось детскими не по возрасту забавами, и эта мания преследования отравляла ей жизнь. Как можно жить в постоянном страхе перед всеобъемлющим заговором полицейских, армии, АПРА, капиталистов, сталинистов, империалистов и прочая, и прочая? Слова Майты напомнили ей постоянный, повторяющийся по несколько раз в день кошмар: «осторожно… не повторяй… не упоминай… никто не должен знать…» Однако она не спорила и не возражала, отвечала лишь: «Ладно, не буду». Майта кивнул и с беглой улыбкой помахал ей на прощание, а потом торопливо удалился этой своей характерной походкой человека, у которого натерты волдыри на ступнях.

– Нет, он не заплакал и никакой драмы устраивать не стал, – глядя в пустоту, добавляет Аделаида. – Задал мне несколько вопросов, словно бы из чистого любопытства. Какой он был, Майта? Почему мы с ним разошлись? И все на этом. Казался очень спокойным, так что я даже подумала: «Ну, рассказала… Тоже мне – большое дело».

Однако на следующий день мальчик исчез. С тех пор минуло десять лет, и Аделаида больше его не видела. Голос ей изменяет, и она так впивается ногтями в кожу, словно хочет содрать ее.

– Разве это по-христиански? – бормочет она. – Навсегда порвать с матерью за то, что в самом худшем случае было всего лишь ошибкой? Разве не для него я все это сделала?

Обращались даже в полицию, хотя парень был уже почти совершеннолетний. Больно смотреть, как она измучилась, и я понимаю, что к перечню грехов Майты прибавится и эта история, но вместе с тем я отрешаюсь от ее боли, когда иду рядом с Майтой по улицам Линсе к проспекту Арекипы на остановку автобуса. Чувствует ли он горечь от этого свидания с бывшей женой и разочарование от того, что не повидался с сыном, которого, несомненно, теперь не увидит уже никогда? Он обескуражен, подавлен? Нет – он весел и жизнерадостен, он заряжен энергией и нетерпеливо отсчитывает часы, которые осталось ему провести в Лиме. Он умеет воспарить над неприятностями и в них черпать силы для решения предстоящей задачи. Прежде из уныния и упадка, из жалости к себе его вытягивали простые, ясные, незамысловатые дела – писать лозунги на стенах, печатать газеты, раздавать листовки на проспекте Аргентины и площади Второго мая, держать корректуру, переводить с французского статью для «Вос обрера». А сейчас, с минуты на минуту, должна начаться революция – революция из мяса и костей, подлинная, натуральная, истинная, настоящая. Он подумал: «И начнешь ее ты». Неужели же тратить время, терзая себя домашними дрязгами? Он нашарил в карманах листок и проглядел список предстоящих покупок. Оформлено ли уже его увольнение в редакции «Франс пресс»?

– В первые дни я думала, что он покончил с собой, – говорит Аделаида, продолжая яростно тереть руки. – И что я тоже должна убить себя, чтобы заплатить за его смерть.

Проходили недели и месяцы, а они не знали о нем ничего, пока однажды Хуан Сарате не получил письмо. Спокойное, обдуманное, размеренное. Благодарил его за все, что тот для него сделал, писал, что, быть может, сумеет когда-нибудь отплатить добром за добро. Просил прощения за свой внезапный уход, но счел за благо избежать объяснения, тягостного для них обоих. Просил не беспокоиться о нем. Где он сейчас – на вершине сьерры, царапающей ночное небо? Он – один из тех, кто прыгает, уходит, возвращается, он – среди выживших, с автоматом на плече и револьвером у пояса, кто пытается упорядочить хаос?

– Письмо пришло из Пукальпы, – говорит Аделаида. – Меня он даже не упомянул.

Да, вот он, расчет – и не чеком, а купюрами: сорок три тысячи солей. Сердце у него забилось чаще. Он рассчитывал, самое большее, на тридцать пять тысяч. Это единственная удача за все последние дни – восемь тысяч. Он все купит по списку и еще останется. Само собой, он не стал прощаться с редакторами из Франс Пресс. Когда директор спросил его, не сможет ли он в воскресенье подменить одного сотрудника, Майта сказал, что уезжает в Чиклайо. И сейчас бодрым скорым шагом шел к проспекту Абанкау. У него никогда не хватало терпения делать покупки, но на этот раз он обошел несколько магазинов, выбирая такие джинсы, чтобы были цвета хаки и годились для тяжкого климата, каменистой почвы и энергичных движений. Купил в разных магазинах две пары, а потом у уличного торговца – еще и кроссовки. Тот для примерки предоставил ему свою скамеечку, приткнутую к стене Национальной библиотеки. Потом Майта вошел в аптеку на улице Лямпа. Он хотел было протянуть провизору свой список, но вовремя удержался, в тысячный раз повторив свое всегдашнее «береженого Бог бережет». И бинты, дезинфицирующие средства, коагулянты, антибиотики и прочие средства первой помощи, список которых дал ему Вальехос, решил покупать в разных аптеках.

– И с тех пор вы его не видели?

– Я – нет, – говорит Аделаида.

Видел Хуан Сарате. Время от времени он приезжал в Лиму из Пукальпы или Йуримагуаса, где работал на лесопилках, и они обедали вместе. Но когда началось все это – покушения, похищения, бомбы, война, – перестал писать и приезжать: то ли погиб, то ли стал одним из них. Спустилась ночь, и выжившие, лежа на земле вповалку, жались друг к другу, спасались от холода в сумраке Куско. Большинство бредит во сне, слыша свист и грохот бомбежки, умножающие то, что было днем. Но сын Майты не спит: в маленьком гроте, где собрались командиры, он ведет спор, пытается отстоять свою точку зрения. Люди должны вернуться в Куско, как только рассеется гарь от пожаров, и начать восстановление. Кое-кто из командиров придерживается другого мнения: бойцы станут слишком легкими мишенями для новых бомбежек и резни, подобной сегодняшней. Лучше остаться за городом, рассеяться по окрестностям, предместьям и там разбить лагеря, чтобы не подставлять себя под удары с воздуха. Сын Майты спорит, доказывает, приводит доводы, повышая голос, и отблески пламени маленького костерка играют на его огрубелом, покрытом шрамами, суровом лице. Он не снял с плеча автомат, не отстегнул револьвер с пояса. Сигарета в пальцах погасла, а он и не заметил. У него голос человека, одолевшего все тяготы и испытания – холод и голод, усталость, бегство, террор, преступление – и уверенного в неизбежной и неминуемой победе. До сих пор он не ошибался, и все подтверждает, что не ошибется и сейчас.

– Изредка он появлялся, и они вместе с Хуаном выходили из дому, – повторяет Аделаида. – Мне никогда не звонил и не позволял Хуану даже заикаться насчет того, чтобы увидеться со мной. Можете себе представить, какая злоба его переполняла, какая ненависть?! Поначалу я ему написала много писем. Потом перестала, смирилась.

– Час прошел, – напоминаю я.

Он получил пакет и вышел. После того как в последней аптеке он купил йод и стрептоцид, список лекарств оказался исчерпан. Свертки были такие объемистые, тяжелые, что, когда он пришел к себе на проспект Сепита, руки у него ломило. Чемодан был уже собран: свитера, рубашки, а между ними – тщательно завернутый автомат, который подарил ему Вальехос. Уложил медикаменты и окинул взглядом кучу книг. Придет ли Блэкер забрать их? Вышел, спрятал ключ меж двух отставших половиц на лестнице. Если не придет, хозяин продаст их в счет долга. Какое теперь все это имеет значение? Взял такси до Университетского парка. Какое теперь имеют значение его комната, его книги, Аделаида, сын, бывшие товарищи? Чувствовал, как прерывисто он дышит, пока водитель автобуса ставил его чемодан в багажник. Автобус отправлялся в Хауху через несколько минут. Он подумал: «Майта, из этого путешествия не возвращаются».

Я встаю, протягиваю ей деньги, благодарю, а она провожает меня до двери и запирает ее за мной, едва лишь я переступаю порог. И мне странно видеть в меркнущем дневном свете внушительный фасад замка Роспильози. Патрульные снова обыскивают меня. И пропускают. Покуда я иду между наглухо запертыми домами, слева и справа, впереди и сзади слышатся уже не только ружейные выстрелы. Теперь еще и разрывы гранат и пушечные залпы.