– В жизни своей не принимал я более жуткого гостя, – говорит Блэкер. – Я долго хлопал глазами, желая и не желая узнавать его. Неужели это он?

– Да, это я, – поспешно сказал Майта. – Можно войти? Дело спешное.

– Нет, ты только представь! Троцкист в моем доме! – Блэкер улыбается, вспоминая, какой озноб пробил его в то утро при этом явлении. – Не думаю, что мне есть о чем говорить с тобой, Майта.

– Это важно, это срочно, это превыше наших расхождений. – Он говорил страстно и горячо, и по виду ночью не спал и не умывался утром, и был страшно возбужден. – Боишься, что я тебя скомпрометирую? Ну, давай пойдем куда-нибудь.

– Мы виделись трижды, – добавляет Блэкер. – Первые два раза – перед тем заседанием РРП (Т), где его исключили из партии за предательство. То есть за то, что встретился со мной. Со мной, сталинистом.

Он снова улыбается, выставляя напоказ пожелтевшие от табака зубы, и сквозь толстые стекла очков минуту разглядывает меня пристально и недобро. Мы сидим на Мирафлоресе, в кафе «Гаити», еще не залечившем все раны после взрыва: в окнах нет стекол, стойка и пол переломаны и закопчены. Но здесь, на улице, ничего не заметно. Вокруг нас говорят об одном и том же, словно участвуют в общем разговоре: все сидящие за двадцатью примерно столиками обсуждают, правда ли, что кубинские войска пересекли боливийскую границу? Что уже три дня назад мятежники при поддержке кубинских и боливийских «добровольцев» заставили нашу армию отступить и что хунта предупредила Соединенные Штаты: если те не вмешаются, Арекипа будет взята в ближайшее время и провозглашена Социалистической Республикой Перу? Однако мы с Блэкером избегаем этих судьбоносных тем и говорим об эпизоде, вокруг которого строится действие моего романа, – эпизоде малозначащем, забытом, имевшем место четверть века назад.

– На самом деле я и был сталинистом, – помолчав, добавляет он. – Как все в ту пору. Ты, что ли, не был? Тебя не волновало его житие, сочиненное Барбюсом? Ты не знал наизусть стихи Неруды, посвященные ему? У тебя на стенке не висел его лик на плакате, нарисованном Пикассо? Ты не плакал, когда он умер?

Блэкер был моим первым наставником – тридцать пять лет назад – в подпольном марксистском кружке, созданном «Хувентуд комуниста» и помещавшемся в домишке на Пуэбло-Либре. В ту пору он и в самом деле был сталинистом – роботом, запрограммированным на произнесение сообщений, машиной, изъяснявшейся готовыми формулами. Сейчас он состарился и едва сводит концы с концами, работая в типографии. Остался ли партийным активистом? Может быть, но все равно – он на подхвате, он тащится на буксире и никогда не поднимется в первые ряды, в верхние эшелоны, чему лучшее доказательство – то, что он здесь, рядом со мной, сияет в полном блеске в этот серенький денек, когда пепельные, будто нахохлившиеся тучи предвещают недоброе в полном соответствии со слухами о том, что на юге война окончательно интернационализируется. Никто не преследует Блэкера, и это притом что даже менее заметные фигуры из руководства компартии – или из любой другой, крайне левой партии – скрываются, арестованы или убиты. Его путаную и сумбурную биографию я знаю лишь из вторых рук, понаслышке, и далек от намерения проверять истинность фактов. (Если слухи верны и война в самом деле пойдет вширь и вглубь, времени мне хватит лишь на то, чтобы дописать роман; если война придет на улицы Лимы и к дверям моего дома, сомневаюсь, что мне это удастся.) Меня интересует его свидетельство о тех трех встречах, которые эти антиподы – сталинист и троцкист – провели двадцать пять лет назад накануне восстания в Хаухе. И еще не дает покоя то, что Блэкер, которому светило – и очень ярко – членство в Центральном комитете, а может быть, и в высшем руководстве компартии, стал теперь, как говорится, «дон Никто». Что-то там стряслось у него в одной из стран Восточной Европы – в Венгрии или Чехословакии, куда его отправили в школу кадрового резерва и где он влип в какую-то некрасивую историю. Ходили – разумеется, на цыпочках – обычные в таких случаях толки и слухи о его пороках, как то: раскольническая деятельность, крайний индивидуализм, мелкобуржуазное высокомерие, нарушение партийной дисциплины, саботирование партийных установок, но по ним трудно было установить, что же такое он сболтнул или совершил, что поплатился отлучением. Неужели покусился на святое и вздумал критиковать политику Советского Союза? А в чем же именно выразилась эта критика? Несомненно одно: его исключили из партии на несколько лет, в течение которых он прозябал в унылейшем чистилище проштрафившихся коммунистов – а с сиротской долей изгнанного из рядов активиста не сравнится даже плачевная участь расстриги, – во всех смыслах слова опускаясь все ниже, пока наконец после, как я полагаю, должного покаяния не был прощен и возвращен в лоно. Возвращение это не слишком сильно помогло, если судить по тому, что сталось с ним после этого. Насколько я знаю, партия направила его держать корректуры газеты «Унидад», а также листовок и воззваний, чем он и занимался до тех пор, пока восстание не обрело должный размах и масштаб и коммунистов, объявленных вне закона, «эскадроны свободы» не начали преследовать или просто убивать. Однако маловероятно, чтобы ту бесполезную развалину, в которую Блэкер в силу чьей-то ошибки или по чьей-то титанической глупости превратился, посадили в тюрьму или убили. Едкий привкус прошлого должен был покончить с его иллюзиями. Каждый раз, когда я видел его в последние годы – неизменно в обществе посторонних, сегодня мы впервые за два или три пятилетия разговаривали наедине, – он производил впечатление человека несчастного и ко всему потерявшего интерес.

– Майту не исключили из партии, – поправляю я. – Он сам вышел. Как раз на последнем съезде. Его письмо с отречением было напечатано в «Вос обрера (Т)». Я сохранил вырезку.

– Выгнали, выгнали, – в свою очередь твердо поправляет он меня. – Я знаю, что происходило на этом троцкистском шабаше так досконально, словно присутствовал там. Майта все мне рассказал при нашей последней встрече. Третьей по счету. Если не возражаешь, я закажу еще кофе.

Кофе и лимонад – это единственное, что можно заказать, потому что даже крекеры теперь нормированы. И предполагается, что больше одной чашки кофе клиенту не подадут. Однако это правило никто не соблюдает. Люди возбуждены, за соседними столиками все говорят в полный голос. Я поневоле отвлекаюсь, слушая юношу в очках: в Министерстве иностранных дел подсчитали, что количество кубинских и боливийских «интернационалистов», перешедших границу, исчисляется несколькими тысячами бойцов. Девушка – его спутница – широко открывает глаза: «И Фидель Кастро тоже с ними?» «Ему такие эскапады уже не по годам», – разочаровывает ее очкарик. Оборванные босые ребятишки роем облепляют каждую подъезжающую машину, предлагая помыть ее, почистить, протереть стекла. Другие бродят между столиками, обещая клиентам «Гаити», что башмаки будут блестеть, как зеркало. (Уверяют, что бомбу здесь не так давно подложили такие вот детки.) Есть еще и кучки женщин, которые атакуют пешеходов и водителей (последних – когда те затормаживают перед светофором), предлагая контрабандные сигареты. В условиях жуткого дефицита, царящего в стране, сигареты – это единственное, что есть в избытке. Почему бы не ввозить также консервы, галеты, все, чем можно утолить голод, с которым мы встаем и ложимся?

– Вот о чем идет речь, – переводя дух, сказал Майта. Он говорил спокойно, размеренно, чтобы Блэкер не перебил его. И сказал все, что собирался. Правильно ли он поступил? Он не знал этого и знать не хотел: ему казалось, что сон, который всю ночь не приходил к нему, сейчас обрушился на него. – Так что, как видишь, у меня были основания постучать в твою дверь.

Блэкер молча смотрел на него: в тонких желтоватых пальцах истаивала дымом сигарета. В комнате, являвшей собой гибрид кабинета, столовой и гостиной, было тесно от мебели и книг, на зеленоватых обоях виднелись пятна сырости. Майта, пока говорил, все время слышал доносящиеся откуда-то сверху женский голос и детский плач. Блэкер сидел так неподвижно, что казался бы спящим, если бы его близорукие глаза не были устремлены на гостя. В этой части квартала Хесус-Мария было тихо, машины не ездили.

– Какая топорная провокация против партии, – монотонно произнес он наконец. Пепел упал на пол, и Блэкер растер его подошвой. – Я полагал, троцкисты придумывают трюки потоньше. Зря ты, Майта, ноги бил.

Тот не удивился: Блэкер сказал примерно то, что должен был сказать. И в глубине души Майта одобрял его: партийный активист обязан быть недоверчивым, а Блэкер был хорошим бойцом партии, он убедился в этом, еще когда они сидели в одной камере. Прежде чем ответить, он вытащил сигарету и зевнул. Наверху снова заплакал ребенок. Женщина вполголоса успокаивала его.

– Вспомни, что я пришел не просить у партии. А всего лишь кое-что сообщить. И это перекрывает наши разногласия. Касается всех революционеров.

– Включая сталинистов, предавших дело Великого Октября? – пробормотал Блэкер.

– Включая сталинистов, предавших дело Великого Октября, – кивнул Майта. И добавил другим тоном: – Прежде чем сделать этот шаг, я всю ночь размышлял. Я не доверяю тебе в той же мере, что и ты – мне. Разве ты это не понимаешь? Думаешь, я не сознаю, какую игру затеял? Я передаю в твои руки и в руки партии грозное оружие. И тем не менее я здесь. И не надо говорить о провокациях – ты сам в это не веришь. Подумай немного.

Это очень странный эпизод – то, чего я не вполне понимаю в этой истории. Ну не абсурдно ли раскрывать в подробностях план восстания политическому противнику, которому ты вдобавок не предлагаешь союз, с которым не намерен действовать заодно, у которого не просишь конкретной помощи? В чем же тут смысл? «Сегодня на рассвете эта самая радиостанция – “Революция” – передала, что красные флаги с вечера развеваются над Пуной и еще до рассвета взовьются над Арекипой и Куско», – говорит кто-то. «Басни», – отвечает другой.

– Когда я его увидел, мне тоже показалось, что он не в себе, – кивает Блэкер. – Сначала решил, что это какая-то ловушка. Или что он встрял во что-то такое, в чем раскаивается, и теперь хочет выпутаться, создавая сложности и трудности… Потом, в свете дальнейших событий, все стало ясно.

– Ясно только одно: он всадил нам нож в спину, – сказал товарищ Пальярди. – Выклянчивать помощь у сталинистов – это не нарушение партийной дисциплины. Это просто-напросто измена.

– Если надо, объясню тебе еще раз, – перебил его Майта, не меняясь в лице. Он сидел на кипе номеров «Вос обрера», прислонившись спиной к плакату с изображением Троцкого. Напряжение, за несколько секунд возникшее в гараже на проспекте Сорритос, было ощутимо почти физически. – Но сначала ты мне разъясни кое-что. Ты называешь эту авантюру революцией?

Блэкер, медленно, смакуя, потягивает водянистый кофе, облизывает потрескавшиеся губы. Полузакрыв глаза, сидит молча, словно размышляя над диалогом за соседним столиком: «– Если это правда, завтра или чуть позже в Лиме начнется война. – Ты думаешь, Пачо? Только войны нам и не хватало, а?» День на исходе, поток автомобилей густеет. На улице Диагональ – пробка. Детей-побирушек и торговок сигаретами становится все больше. «А я рад, что кубинцы и боливийцы вошли к нам, – восклицает кто-то самый пылкий. – Теперь у морских пехотинцев Эквадора не будет предлога постоять в сторонке. Скорей всего, они уже в Пиуре и в Чиклайо. Пусть перебьют тех, кого надо, и положат конец этому бардаку». Я слушаю вполуха, потому что, честно говоря, все эти кровавые домыслы менее значимы для меня, чем те два собрания в Лиме – в той Лиме, где было меньше машин, меньше обездоленных, меньше контрабандистов, где казалось немыслимым происходящее в ней сейчас: Майта, который делится секретными сведениями со своим врагом-сталинистом, Майта, который бьется со своими товарищами на заседании ЦК РРП (Т).

– То, что ты пришел ко мне, – это единственный разумный поступок во всей этой несуразице, которую сам же и устроил, – добавляет Блэкер. Без очков, которые он снял, чтобы протереть, он кажется слепцом. – Если герилья в самом деле начнется, потребуется помощь в городе. Сети, которые будут снабжать партизан лекарствами и информацией, которые смогут укрывать и лечить раненых, вербовать новых бойцов. Сети, которые будут служить резонаторами для действий авангарда. Кто сформирует эти сети? Два десятка троцкистов? Больше в Перу не наберется.

– На самом деле нас всего семеро, – уточняю я.

Понял ли Блэкер? Он снова застыл, как каменное изваяние. Вытянув шею, чувствуя, как он потеет, силясь уловить смысл слов, которые от усталости и тревоги путались у меня во рту, слыша время от времени там, в неведомых высях голоса́ ребенка и женщины, я все объяснил снова. Никто не просит активистов компартии отправляться в сьерру – из предосторожности я не упомянул ни Вальехоса, ни Хауху, ни еще какие-либо данные, – как никто не требует от них отречься от своих идей, принципов, убеждений, предрассудков, догм или чего бы то ни было. Просто надо, чтобы были в курсе дела и настороже. Потому что скоро сложится такая ситуация, когда им придется выбирать: либо применить на практике свои убеждения, либо отречься от них, когда придется показать массам, в самом ли деле хотят освободить их от эксплуатации и заменить ее революционным рабоче-крестьянским режимом, или же все их речи были пустым сотрясением воздуха ради того, чтобы прозябать под сенью могущественного союзника и покровителя в ожидании того дня и часа, когда революция будет ниспослана Перу как дар небес.

– Вот когда нападаешь на нас, становишься похож на себя, – сказал Блэкер. – Давай поконкретней – чего ты хочешь? Говори прямо.

– Хочу, чтобы были готовы, вот и все, – сказал я и подумал: «А вдруг голос сорвется?» Небывалая усталость навалилась на меня: каждый слог требовал больших усилий. Наверху снова громко заплакал ребенок. – Потому что нам ответят жестоким контрударом. И вы, само собой, не избегнете репрессий.

– Само собой, – повторил Блэкер. – Если это не россказни, а правда, то и власти, и пресса, и все на свете заявят, что мы это задумали и исполнили по указке и на деньги Москвы. Разве не так?

– Скорей всего, – кивнул я. Ребенок заплакал еще громче, и я сбился с мысли. – Но теперь вы предупреждены. Можете принять меры предосторожности. Кроме того…

Я замер с открытым ртом, не решаясь договорить, и впервые за все время разговора с Блэкером замялся, заколебался. Меня пробила испарина, зрачки расширились, руки задрожали. Авантюра и измена?

– Эти слова точно обрисовывают ситуацию и употреблены уместно, – сухо проговорил товарищ Карлос. – Товарищ Пальярди сказал чистую правду.

– Сосредоточься на истории с Вальехосом, – остановил его генеральный секретарь. – Обсудим сначала, что происходит в Хаухе. Потом – беседу товарища Майты с Блэкером.

– Правильно, – ответил товарищ Карлос, и Майта подумал: «Все против меня». – Младший лейтенант замышляет не революцию, а какой-то путч – без поддержки профсоюзов, без привлечения широких масс трудящихся. Что́ это, если не авантюра? Как еще это назвать?

– Еще можно назвать провокацией или клоунадой, – вмешался товарищ Медардо. Он устремил на Майту беспощадный взгляд и рассек воздух ладонью: – Партия не может идти на жертвы ради того, что обречено на провал.

Майта почувствовал, что пачка экземпляров «Вос обрера», на которой он сидит, начала крениться, и подумал: какое смехотворное будет зрелище, если он с нею вместе шлепнется на пол. Он покосился на своих товарищей и понял, почему его, когда вошел, приветствовали так отчужденно и почему все в сборе. Неужели все против? И даже те, кто входит в группу действия? И Анатолио? Но вместо уныния почувствовал ярость.

– А что, кроме этого? – спросил меня Блэкер.

– Винтовки, – сказал я еле слышно. – У нас их больше, чем нужно. Если компартия захочет в должный час дать отпор, мы предоставим ей оружие. Бесплатно, разумеется.

И увидел, как Блэкер спустя несколько секунд закурил неведомо которую по счету утреннюю сигарету. Однако сделать это ему удалось лишь третьей спичкой, а затянувшись, он глубоко задумался. «На этот раз ты сумел убедить его, что дело серьезно». Он увидел, как тот встал, окутываясь дымом разом изо рта и из ноздрей, прошел в соседнюю комнату и гаркнул: «Своди его погулять! Он своим ревом не дает нам поговорить толком!» Ответа не последовало, но плач мгновенно смолк.

– Не знаю, Майта, ловушка ли это, – пробормотал он. – Но одно знаю наверняка. Ты спятил. Неужели ты в самом деле веришь, что по какой бы то ни было причине партия будет действовать заодно с троцкистами?

– С революцией, а не с троцкистами, – ответил я. – Верю. Потому и пришел к тебе.

– Точней говоря, мелкобуржуазная авантюра, – сказал Анатолио, и, едва лишь он начал мямлить и запинаться, я уже знал, что он скажет дальше, знал, что он заранее заучил свою речь наизусть. – Массы не призваны к участию в этой затее, и место для них там не предусмотрено. С другой стороны, есть ли гарантия, что люди из общины Учубамбы поднимутся, если мы придем туда? Никакой. Кто из наших видел их арестованных вожаков? Никто. Кто же будет руководить восстанием? Мы? Нет. Младший лейтенант, по природе своей настроенный на перевороты, склонный к авантюрам до последней степени. Какую роль отводит он нам? Тормозного фургона, пушечного мяса? – Тут он обернулся и отважился наконец взглянуть мне в глаза. – Товарищ, я просто обязан высказать все, что я об этом думаю.

«Ты не об этом думал сегодня ночью», – мысленно ответил я. А может быть, и об этом, и вел себя так, чтобы сбить меня с толку. Чтобы занять чем-то руки, я аккуратно выровнял кипы газет, на которых сидел, и плотнее прижал их к стене. Тут мне стало ясно: состоялось заседание ЦК, и его члены одобрили то, что происходит сейчас. Анатолио не мог не присутствовать на нем. Я почувствовал едкую горечь во рту, ломоту во всем теле. Это был уже настоящий фарс. Не с ним ли мы проговорили всю ночь напролет в комнатке на проспекте Сепита? Не мы ли еще раз обсудили план действий? Будешь прощаться с кем-нибудь перед тем, как подняться в сьерру? Только с матерью. Мамочка, мне дали студенческую визу в Мексику, буду писать тебе каждую неделю. Чувствовалось ли, что его одолевают сомнения, что он колеблется, что ему как-то не по себе? Ничего подобного, он казался совершенно искренним, а воодушевление – не показным. Мы лежали в темноте, узкий топчан поскрипывал, и каждый раз, как над потолком начиналась крысиная беготня, я чувствовал, как его тело вздрагивает. «Не хочу, чтобы когда-нибудь ты умер», – прошептал он. И мгновение спустя: «Тебе когда-нибудь приходило в голову, что ты умрешь?» Он ответил сразу же, и голос его звучал густо и бархатисто: «Думал, конечно, но мне это не важно». Скрючившись на кипе газет, которая грозила вот-вот снова разъехаться, чувствуя, как болит затекшее тело, я подумал: «На самом деле тебе это важно».

– Мне казалось, что это поза, что он не вполне нормален, я думал, что… – Блэкер умолкает, пережидая смех какой-то девочки за соседним столом. – Он порой вел себя среди товарищей так, как когда-то среди военных вел себя Наполеон. Я подумал: проснувшись в это утро, он чувствовал себя Лениным, прибывшим на Финляндский вокзал.

Девичий смех снова перебивает его. За другим столом какой-то посетитель громогласно инструктирует: заполнить водой – да хоть морской – все ванны, тазы, ведра, кастрюли, поставить их во все комнаты, в каждый угол. Если придут красные, американцы будут бомбить Лиму, а из бомб самые опасные – зажигательные. Вы уж мне поверьте: когда взорвется, самое главное, чтоб вода была под рукой и было чем тушить огонь.

– Звучит фантастично, но так оно и было, – продолжает Блэкер. – Все так и было. Лейтенант сумел вынести из здешних арсеналов сколько-то винтовок. Их где-то спрятали. Ты знаешь, что он подарил Майте автомат? Судя по всему, с этого склада. Навязчивая идея мятежа преследовала Вальехоса еще с той поры, когда он был кадетом. Нет, он не был психом, его мечта была искренней. Дурацкой, но искренней.

В подобии улыбки обнажаются его зубы в пятнышках никотина. Резким движением отмахивается от мальчишки, пытающегося почистить ему ботинки.

– Оружие достали, вот только раздавать его было некому.

– И как же отнеслась к этому партия?

– Никто не придал этому значения, никто не поверил ни единому слову. Ни в то, что есть оружие, ни в то, что он начнет герилью. Да и кто, скажем, еще летом 1958 года поверил бы, что барбудос войдут в Гавану? Партия отреагировала так, как логично было предположить. Надо решительно отсечь от здорового тела партии этот гнилой троцкистский нарост. И, разумеется, отсекли.

Девушка за соседним столом называет невеждой того, кто советовал запастись водой. От бомб одно средство – воззвать к Богу! А запасы воды тут бессильны. Война – это не карнавал, дурень ты безмозглый! «Жаль, что вы не мужчина, – огрызается обиженный, – и я не могу вам врезать от души». «Зато я мужчина, – встревает ее спутник, – ну, мне врежь, рискни!» Похоже, назревает мордобой.

– Жулик ты, или полоумный, или кто угодно, мы больше слышать об этой затее не желаем, – процитировал Блэкер. – И видеть тебя – тоже.

– Другого и не ждал. Вы – такие, как есть, и такими пребудете еще долго.

Мужчин растаскивают, и страсти остывают так же быстро, как накалялись. «Не ссорьтесь, – говорит девушка, – в такие времена всем надо держаться вместе». Горбун рассматривает ее ноги.

– Это был для него тяжелый удар. – Блэкер отпихивает еще одного чистильщика, который пытается пристроиться у его ног. – Для того чтобы прийти ко мне, ему пришлось отрешиться от многих запретов. Он, несомненно, уверовал, что мятеж способен уничтожить пропасть, которая нас разделяла. Поразительная наивность.

Он отшвыривает окурок, и в тот же миг к нему бросается какой-то оборванец, хватает его и жадно всасывает дым, силясь извлечь его последние остатки. Он был таким, когда совершил немыслимый шаг и явился к Блэкеру домой? Он был в таком же смятении, когда предупреждал, что близится час «Ч», а их – тех, кто намерен восстать, – жалкая горстка, которой необходима хотя бы минимальная помощь в городе?

– Ну, и чтобы добить его окончательно, – добавляет Блэкер, – родная партия изгнала его из своих рядов за измену.

Вот так, всеми, как говорится, буквами сказал Хасинто Севальос. И то, что это сказал ветеран, рабочий, живая реликвия троцкизма в Перу, стало для него главным потрясением на этом сборище, где и до этого звучало столько враждебных слов. Услышать их было еще горше, чем наблюдать за сальто-мортале, которое исполнил Анатолио. Потому что старого Севальоса он любил и уважал. Все замерли, покуда генеральный секретарь говорил с негодованием:

– Нет, товарищ, предлагать нашим доморощенным сталинистам сотрудничество в исполнении этого плана, действуя якобы от лица нашей партии, да еще за спиной у нас, – это уже не раскольническая деятельность. Это называется «измена». А объяснения твои только отягчают вину, потому что вместо того, чтобы признать свою ошибку, ты тут возносишь хвалы себе. Я буду настаивать на твоем исключении из партии, Майта.

Какие же объяснения я давал им? Хотя никто из тех, кто присутствовал на этом заседании, не признал, что оно вообще имело место, я чувствую необоримое желание верить тому, что оно все же было и было именно таким, как рассказывает мне сейчас Блэкер. Что я мог сказать им в оправдание своего визита в логово самого главного врага? Памятуя о том, что надвигалось на нас, мой грех не казался таким уж тяжким и неискупимым. Красные, которые завтра или позже могут войти в Лиму, принадлежат к разнообразному спектру марксистов, и кажется, что московиты, троцкисты и маоисты сражаются под одним знаменем. Революция – дело слишком важное, серьезное и трудное, чтобы быть чьей-то монополией, стать привилегией одной организации, пусть даже та и понимает перуанскую действительность правильней, чем другие. Революция станет возможна лишь в том случае, если все революционеры, поначалу даже не отступаясь от своих принципов, но прекратив раздоры, объединятся для конкретных боевых действий против классового врага. Сорокалетний, скверно одетый, взмокший от пота, крайне возбужденный, часто моргающий человек пытался продать им чудесную игрушку, изменившую его жизнь и, как он надеялся, способную преобразить жизни их собственные и всей левой оппозиции, – действие, действие во имя очищения, искупления, оправдания. Оно стешет все занозы и шероховатости, устранит схоластические различия, уберет вражду, порожденную эгоизмом и самомнением, сольет все группы и партии в единый могучий поток, который и понесет, товарищи, всех революционеров. Ради этого и пришел поговорить с Блэкером. А не за тем, чтобы открыть ему какие-то ключевые секреты, потому что не назвал ни одного имени, адреса или даты, и не за тем, чтобы опорочить РРП (Т), потому что прежде всего предупредил Блэкера, что говорит от себя лично и что любое возможное соглашение должны будут заключать партийные структуры, а не отдельные люди. А явился он к нему, товарищи, без вашего разрешения, потому что время было дорого. Он ведь уезжал в Хауху. Он пришел просто предупредить, что революция начинается и что вам надлежит сделать должные выводы, если вы и вправду, а не на словах революционеры и марксисты. Чтобы вы были готовы вступить в борьбу. Ибо реакция будет сопротивляться, отбиваться, как затравленный хищный зверь, и нам, чтобы спастись от ее клыков и когтей, будет необходим единый фронт… Меня дослушали до конца? Меня заставили замолчать? Меня с бранью силой вышвырнули из гаража на проспекте Сорритос?

– Ему несколько раз давали слово, – заверяет меня Блэкер. – Напряжение росло, начался блистательный переход на личности, Майта и Хоакин были готовы сцепиться. А после того как проголосовали против него, после того как мокрого места от него не оставили, его подняли с пола, куда швырнули, как грязную тряпку, и выставили за дверь. Троцкистская мелодрама. Полагаю, это последнее заседание РРП (Т) тебе очень пригодится.

– И я так полагаю. И все же не вполне понимаю… Почему Мойзес, Анатолио, Пальярди, Хоакин так упорно и категорично твердят, что ничего подобного не было. В их рассказах много несовпадений, но в одном все сходятся: о своем выходе из партии Майта заявил письменно, он сделал это по своей воле и инициативе перед отъездом в Хауху, как только РРП (Т) решила не принимать участия в восстании. Это что – коллективное беспамятство?

– Это коллективное бесстыдство, – бормочет Блэкер. – Майта не мог выдумать это заседание. Он пришел и рассказал мне об этом несколько часов спустя. Его били смертным боем, и сейчас вспоминать об этом им, конечно, неприятно. Потому что, когда началось это побоище, в ход пошло все и не пощадили даже его ахиллесову пяту. Какая низость, а?

– Скажите уж лучше, друг мой, что нас ждет конец света, – восклицает давешний завсегдатай. Девушка заливается дурацким веселым смехом, а детишки-чистильщики оставляют нас в покое и принимаются прямо на тротуаре играть в футбол консервной банкой.

– Он и это тебе рассказал? – удивляюсь я. – На эту тему он избегал говорить даже с самыми близкими друзьями. Почему же он пришел к тебе в такой момент? Не понимаю.

– Поначалу я тоже не понимал, – говорит Блэкер. – А сейчас понимаю. Он же был стопроцентный революционер, не забывай. Его выгнали из РРП (Т). Быть может, знай мы это, пересмотрели бы наш отказ. Быть может, сейчас мы бы серьезно отнеслись к его плану восстания.

– По-хорошему тебя давно следовало бы выгнать, – припечатал товарищ Хоакин и окинул меня таким взглядом, что я подумал: «За что он меня так ненавидит?» – Скажу тебе без околичностей и экивоков, как марксист и революционер. Я не удивился, узнав, что́ ты сделал – сплел всю эту интригу, тайно отправившись к этому сталинисту Блэкеру, который у них там вроде полицейского. Ты поступил не по-мужски: потому что, по совести сказать, ты, Майта, и не мужчина…

– Попрошу на личности не переходить, – прервал его генеральный секретарь.

Слова Хоакина были так неожиданны, что я не нашелся с ответом и весь поджался. Почему меня это до такой степени поразило? Разве в каких-то тайных закоулках сознания не гнездился всегда страх того, что на каких-нибудь дебатах это всплывет, что я задохнусь от этого удара ниже пояса и потеряю дар речи? Чувствуя, как судорога сводит все тело, я попытался устроиться поудобней на пачках газет и подумал: «Сейчас поднимется Анатолио и тоже расскажет про меня». Что ответить тогда? Что сделать?

– Ничего личного – это связано с тем, что случилось, – ответил товарищ Хоакин, и я в страхе и смятении осознал, что тот в самом деле ненавидит меня люто: неужели я когда-то доставил такую серьезную неприятность, задел так болезненно, что заслуживаю такую месть? – Его манера держаться и вести себя, извилистые пути, по которым он ходит, его взбалмошность и то, что отправился к нашему врагу, – есть во всем этом, товарищи, что-то женственное. Здесь никогда не говорилось о том, что у Майты есть какая-то тяга к тому, о чем он умалчивает. А может ли настоящий революционер быть извращенцем? Думаю, товарищи, вот где собака зарыта.

«Почему он сказал “извращенец”, а не “педераст”?» – пришла мне в голову нелепая мысль. Овладев собой, я поднял руку и показал на товарища Хасинто, который хотел продолжать.

– А это точно, что Майта сам рассказал им, что виделся с тобой?

– Точно, – кивает Блэкер. – Он думал, что поступил правильно. Хотел, чтобы приняли верную резолюцию. Полагал, что, раз уж в Хауху уехали те трое, которые и должны были уехать, оставшиеся в Лиме попытаются вновь заключить с нами союз. Это был его крупный промах. Троцкистам, которые не знали, как отделаться от истории с Хаухой, от этой операции, в успех которой никогда не верили и в которую их втянул Майта, он дал превосходный предлог. Предлог отказаться от соглашения и – вдобавок – от него самого. А точнее, чтобы в очередной раз разделиться. Троцкистов же хлебом не корми – дай им с кем-то размежеваться, кого-то выгнать, от кого-то очистить свои ряды.

Он смеется, снова показывая прокуренные зубы.

– Личные вопросы – вопросы интимные, вопросы семейные и тому подобное – не имеют к этому отношения, – повторил я, не в силах отвести глаз от затылка Анатолио, который, сидя на низеньком табурете, упорно смотрит в пол. – И потому я не отвечу тебе, Хоакин, так, как ты заслуживаешь.

– Недопустимо переходить на личности, недопустимо угрожать, – поднял голос генеральный секретарь.

– А все же, Майта, скажи, ты из этих или нет? – спросил товарищ Хоакин, обернувшись ко мне. Я заметил, что он сжал кулаки и готов защищаться или нападать. – Имей, по крайней мере, мужество признаться в своем пороке.

– Пикировки здесь тоже недопустимы, – сказал генеральный секретарь. – А хотите подраться – выйдите вон.

– Ты прав, товарищ, – сказал я, глядя на Хасинто Севальоса. – Ни перебранки, ни мордобоя – ничего, что будет отвлекать нас от темы. Наша дискуссия – не о половой жизни. Ее обсудим в другой раз, если товарищ Хоакин сочтет это важным. Вернемся к повестке дня. И, по крайней мере, не перебивайте меня.

Ко мне вернулось самообладание, и мне дали говорить, но при этом меня не покидало ощущение, что особенного значения это не возымеет: у меня за спиной соратники мои уже решили не иметь отношения к восстанию, и никакой аргумент их не переубедит. Но я продолжал говорить, стараясь не подавать вида. С жаром и страстью повторил все аргументы, которые приводил прежде и которые, когда я слышу их сейчас, несмотря на все неудачи и помехи, звучат для меня истиной неопровержимой и непреложной. Разве не создались объективные условия? Разве жертвы латифундизма, гамонализма[27], капиталистической и империалистической эксплуатации не стали потенциальными революционерами? Ну а условия субъективные будут созданы авангардом с помощью боевых действий, которые, поражая, возымеют и пропагандистское, так сказать, педагогическое значение, мобилизуя массы и постепенно вовлекая их в борьбу. Неужто мало примеров? Индокитай, Алжир, Куба показывают нам, что решительный авангард способен начать революцию. А то, что действия в Хаухе были мелкобуржуазной авантюрой, – это ложь. Это была тщательно спланированная операция, рассчитывавшая на небольшую, но вполне достаточную инфраструктуру. Операция, которая увенчалась бы успехом, если бы все мы достойно исполнили свою роль. Неправда и то, что партия плелась в хвосте: она осуществляла идеологическое руководство, а Вальехос – только военное. Нам, товарищи, нужен подход широкий, щедрый, марксистский, троцкистский, далекий от узколобого сектантства. Да, здесь, в Лиме, помощь была слабая. И потому мы должны быть открыты для сотрудничества со всеми левыми силами, ибо нам предстоит борьба долгая, тяжкая и…

– Есть предложение исключить Майту, и сейчас дебатируется этот вопрос, – напомнил товарищ Пальярди.

– Неужели не ясно, что мы не должны больше видеться? – сказал Блэкер, загораживая вход.

– Это долгая история, – ответил Майта. – Теперь я тебя уже не буду компрометировать. За то, что я приходил и говорил с тобой, меня исключили из партии.

– А меня – за то, что принял его, – сварливо произносит Блэкер. – Десять лет спустя.

– Твои проблемы с компартией возникли из-за этих разговоров?

Мы вышли из «Гаити» и идем по парку Мирафлорес по направлению к Ларко: там, на углу, Блэкер сядет в маршрутку. Густая толпа шествует среди всякой дешевой дребедени, разложенной прямо на асфальте, продавцы которой путаются в ногах у прохожих. В бурлении голосов главенствует тема вторжения, и в наш с Блэкером разговор густо вкраплены упоминания «кубинцев», «боливийцев», «бомбардировок», «морской пехоты», «войны», «красных».

– Нет, это не так, – объясняет Блэкер. – Неприятности начались из-за моих вопросов по поводу линии, которую проводило руководство. Однако выгнали меня по причинам, на первый взгляд не связанным с критикой. Среди многого другого ярко засияло мое якобы сближение с троцкизмом. Заявили, будто бы я предлагал руководству план совместных действий с троцкистами. Обычная тактика: морально уничтожить критика, опорочить его так, чтобы все исходящее от него, и лишь потому, что исходит от него, выглядело полной чушью. В этом равных нам нет.

– То есть и ты пал жертвой событий в Хаухе, – говорю я.

– Некоторым образом. – Он снова смотрит на меня, и стариковское пергаментное лицо смягчается полуулыбкой. – Есть и другие доказательства нашего сговора с троцкистами, но они о том не знают. Ибо Майта, отправляясь в сьерру, оставил мне в наследство свои книги.

– Мне некому их оставить, – сказал я в шутку. – Потому что товарищей я лишился. Лучше уж тебе, чем агентам. Прими это в рассуждение, и пусть совесть твоя будет спокойна. Читай – и просвещайся.

– Там оказалась уйма троцкистского дерьма, и я читал это потихоньку, как, бывало, читали мы Варгаса Вилу[28] в колледже, – смеется Блэкер. – Втайне от всех. Страницу, где Майта оставил свои инициалы, я вырвал, заметая следы преступления.

Он снова смеется. Люди вытягивают шеи, плотно обступив прохожего, который держит над головой транзисторный приемник, передающий выпуск новостей. Мы застали самый конец сообщения: Совет национального восстановления извещает ООН, что сегодня на рассвете кубино-боливийско-советские вооруженные силы, в трех местах нарушив границу в департаменте Пуно, вторглись в священные пределы Перу. В восемь вечера Совет по радио и телевидению обратится к гражданам и сообщит об этом вопиющем оскорблении, в ответ на которое перуанцы в едином порыве сплотятся для защиты… Ага, ну, значит, все же вошли. Ага, ну, значит, со своих баз в Эквадоре двинется – если еще не двинулась – и морская пехота США. Мы продолжили путь в толпе людей, ошеломленных и напуганных этим известием.

– Куда ни кинь – всюду клин, – вдруг говорит Блэкер, скорее раздраженно, нежели встревоженно. – Если морская пехота, то я в их списках должен значиться как старый агент международного коммунизма. Если мятежники – как ревизионист, социал-империалист и бывший изменник великому делу. И совету этого дядьки из «Гаити» я не последую. Водой запасаться не стану. По мне – так пожары могут быть решением вопроса.

На остановке, перед рестораном «Тьендесита Бланка», очередь собралась такая, что Блэкеру придется долго ждать, прежде чем сесть в маршрутку. «За годы, проведенные в этом лимбе изгнанных, – говорит он, – я стал лучше понимать Майту тех времен». Удаляясь от него, я будто слышу, как он размышляет вслух. То, что события в Хаухе, пусть и годы спустя, пусть и косвенно, поспособствовали тому, чтобы вывести Блэкера из того ничтожества, в котором он увязал все глубже, – это лишний раз доказывает, насколько загадочны и непредсказуемы последствия событий, как замысловато переплетены причины и следствия, отражения и случайности в ткани человеческой истории. Судя по всему, он не держит зла на Майту из-за его неуместных визитов. Даже кажется, что за прошедшие годы он стал ценить его.

– Воздержавшихся нет, можешь пересчитать руки, – сказал Хасинто Севальос. – Единогласно, Майта. Больше ты в рядах РРП (Т) не состоишь. Ты сам себя поставил вне нашей партии.

Все замерли в траурном молчании. Что ему делать теперь? Сказать что-нибудь? Уйти? Оставить двери открытыми или послать по матери?

– Десять минут назад мы оба знали, что ты и я – смертельные враги, – закричал Блэкер, который в ярости ходил взад-вперед перед креслом Майты. – А теперь ведешь себя так, будто мы – старые товарищи. Это нелепо!

– Товарищи, не расходитесь, – мягко сказал товарищ Медардо. – Вот тут поступило ходатайство о пересмотре.

– Мы с тобой сидим в разных окопах, но оба – революционеры, – сказал Майта. – И есть между нами еще нечто общее: и для тебя, и для меня личные вопросы подчинены вопросам политическим. Так что брось свои проклятья и давай поговорим.

Пересмотр? Все уставились на товарища Медардо. Клубы табачного дыма висели в гараже так густо, что из своего угла, рядом с кучей номеров «Вос обрера», Майта различал лица как в тумане.

– Он пребывал во мраке и в отчаянии и чувствовал, что земля разверзается под ногами?

– Он был спокоен, уверен в себе и даже оптимистично настроен – или умело притворялся, – качает головой Блэкер. – И хотел показать мне, что исключение ему нипочем. И, вероятно, так оно и было. Тебе случалось встречать людей, к старости открывших для себя секс или религию? Они становятся пламенными, неуемными, ненасытными. Вот и с ним произошло нечто подобное. Он открыл для себя действие и сделался похож на ребенка. И выглядел нелепо, как те старцы, которые пытаются овладеть современными танцами. Вместе с тем ему нельзя было не позавидовать.

– Мы были врагами по идеологическим мотивам и по ним же можем сейчас стать друзьями, – улыбнулся ему Майта. – Дружба и вражда между нами – это вопрос чисто тактический.

– Собираешься покаяться и попросить, чтобы восстановили в партии? – не выдержав, рассмеялся Блэкер.

Опытный и утомленный своим опытом революционер, пребывающий в упадке, в один прекрасный день открывает смысл понятия «действие» и бросается в него очертя голову, без раздумий, в нетерпеливой надежде, что несколько недель или месяцев боев и маршей компенсируют ему годы бессилия, – вот каков был Майта в те дни, и из всех возможных его ипостасей я лучше всего понимаю эту. Умел ли он искусно манипулировать для собственной выгоды такими понятиями, как дружба и любовь? Нет – это были всего лишь слова, нужные, чтобы снискать симпатию Блэкера. Умей он так же владеть своими чувствами и инстинктами, то не вел бы двойную жизнь, бесстыдно позволяя активисту-подпольщику, одержимому всепоглощающей идеей преобразовать мир, уживаться с гнусным извращенцем, который по ночам ловит себе подобных. Несомненно, он был способен задействовать иные, куда бо́льшие душевные ресурсы, что доказывается его последней попыткой достичь невозможного – призвать своих главных врагов к участию в мятеже с сомнительными шансами на успех. Ни во второй, ни в третий микроавтобус Блэкеру втиснуться не удалось. И мы решили спуститься по Ларко – быть может, в Бенавидесе сесть будет легче.

– Если это станет известно, то пойдет на пользу только силам реакции. А вот партии навредит, – деликатно объяснил товарищ Медардо. – Наши враги будут потирать руки. Они в своем репертуаре, скажут они о нас, опять заводят междоусобицы, которые раздирают партию в клочья. Не перебивай меня, Хоакин, я не собираюсь призывать к христианскому всепрощению или к чему-то подобному. Сейчас объясню, что я понимаю под пересмотром.

Атмосфера в гараже на проспекте Сорритос сгустилась: дым висел так плотно, что у Майты защипало глаза. Он заметил, что Мойзеса слушали с таким облегчением, словно, удивившись столь легкой победе, были благодарны тому, кто предоставит им нечто вроде алиби и позволит выйти отсюда с чистой совестью.

– Товарищ Майта понес кару. Он знает это, и мы знаем это, – продолжал товарищ Медардо. – Он не вернется в ряды РРП (Т) при нынешних обстоятельствах. Но, товарищи, вы слышали, что он сказал. Планы Вальехоса никто не отменял. Восстание состоится – с нами или без нас. И это, хотим мы того или нет, навредит нам.

Куда он клонит? Майту удивляло, что Мойзес продолжает называть его товарищем. Интересно, насколько еще его хватит, думал он, и вдруг в одно мгновение унялась его ярость и развеялась тоска, охватившие его при виде того, как все подняли руки, поддерживая резолюцию: он понял, что такой шанс упускать нельзя.

– Троцкизм не примет участия в герилье, – сказал он. – РРП (Т) единодушно решила уклониться от нее. Другая РРП вообще не в курсе дела. А план разработан серьезный, надежный. Понимаешь, к чему я клоню? У компартии появился великолепный шанс заполнить эту лакуну.

– И положить голову на плаху. Какая честь! – проворчал Блэкер. – Пей лучше кофе и рассказывай о своей несчастной любви с троцкистами. Но о мятеже, Майта, пожалуйста, ни слова.

– Не решайте ни сейчас, ни через неделю, думайте столько времени, сколько понадобится, – продолжал Майта, будто не слыша. – Главным препятствием для вас была РРП (Т). Его больше нет. Восстание сейчас организуется исключительно рабоче-крестьянской группой независимых революционеров.

– Не-за-ви-си-мый революционер? – по слогам повторил Блэкер. – Это ты, что ли?

– Купи последний номер «Вос обрера (Т)» – и убедишься, – сказал Майта. – Революционер без партии, вот кем я стал. Видишь? Есть большие шансы. Руководить, возглавить.

– Это было отречение, – говорит Блэкер. Он снимает очки и, подышав на стекла, протирает их платком. – Выдумка. Плод фантазии. В отречение не верил ни тот, кто его подписал, ни те, кто напечатал. Тогда зачем же оно появилось? Чтобы одурачить читателей? Каких читателей? Дай бог, чтобы нашелся хоть один читатель, помимо тех, кто… сколько, говоришь, их там? Семеро? Семи троцкистов. Вот так и пишется история, товарищ.

Было еще рано, но все магазины на проспекте Ларко уже закрылись. Из-за сообщений о вторжении на юге? Людей в этом секторе меньше, чем на проспекте Диагональ или в парке. И даже нищих, снующих между машинами, меньше, чем обычно. На стене муниципалитета красной краской, огромными буквами намалевано: «Победа в народной войне близка», а ниже – серп и молот. Три часа назад, когда я проходил мимо, этой надписи не было. Неужели явилась целая команда со своими кистями и красками и потрудилась на глазах у полицейских? Впрочем, я тут же понимаю, что никаких полицейских у здания нет.

– Пусть, по крайней мере, не причинит больше вреда партии – дадим ему эту возможность, – осторожно продолжал товарищ Медардо. – Пусть отречется. Опубликуем его заявление в газете. Это, по крайней мере, послужит доказательством того, что партия не несет ответственности за то, что он, возможно, делал в Хаухе.

Майта видел, что кое-кто из членов ЦК закивал одобрительно. Предложение Мойзеса/Медардо могло быть принято. Он задумался, быстро прикинув плюсы и минусы. Да, это наименьшее из зол. И поднял руку, прося слова.

На остановке в Бенавидесе толпа, ожидающая маршрутку, не меньше, чем у «Тьендеситы Бланка». Блэкер пожимает плечами: «Что же делать, запасемся терпением». Я говорю, что дождусь, пока он не сядет. В толпе тоже слышны разговоры о вторжении.

– Со временем я начал понимать, что не такой уж он и слабоумный, – говорит Блэкер. – События могли пойти бы так, как он предполагал. Если бы мятеж разгорелся, партия просто обязана была бы вмешаться и попробовать взять на себя руководство. Как и произошло с другой партией. Кто сейчас помнит, что два первых гола мы враждовали? А сейчас оспариваем первенство у маоистов, да? Но товарищ Хронос пощады не знает. Майта сделал свои расчеты на двадцать пять лет раньше, чем нужно.

Заинтересовавшись тем, как он говорит о партии, я спрашиваю, был ли он в конце концов реабилитирован. Он отвечает загадочно: «Наполовину». Женщина с дочкой на руках, которая невольно услышала наш разговор, внезапно перебивает нас: «А правда, что русские вторглись? Что мы им сделали? Что теперь будет с моей дочкой?» Девочка плачет. «Да успокойтесь, ничего не будет, все это вздорные слухи», – советует ей Блэкер, одновременно подавая знаки водителю битком набитого автобуса. В разительно изменившейся атмосфере, чего никто не мог бы предвидеть еще несколько минут назад, генеральный секретарь пробормотал, что товарищ Медардо внес дельное предложение: если примем, то не дадим раскольникам из другой РРП погреть на этом руки. И взглянул на него: вполне подходящий момент, чтобы высказалось заинтересованное лицо. «Тебе слово, Майта».

– Давай еще поговорим, – говорит Блэкер, закуривая. – Несмотря на то, что с ним сделали, он, говоря о восстании, пребывал в восторге. А мне сказал, что дело не в месте, а в сроках. Хауху я даже не рассматривал в этом качестве. Думал о Куско, где в ту пору происходили захваты земли. Но кому бы в голову могло прийти, что революция начнется в тюрьме Хаухи?

Я снова слышу его неприятный смешок. Не придя к согласию, мы вновь пускаемся в путь пешком, к остановке на улице 28 Июля. Проходят часы, а он, весь в поту, в грязной и мятой одежде, с лиловатыми подглазьями, с всклокоченными курчавыми волосами, сидит на краешке стула в захламленной нищенской комнатенке Блэкера и говорит, подкрепляя слова энергичной жестикуляцией, и в глазах его горит непреклонная убежденность. «Неужто они откажутся войти в историю, самим стать творцами истории?» – укоряет он Блэкера.

– Все в этой истории в итоге оказалось полно противоречий, – говорит он, пройдя полквартала. – Та самая РРП (Т), которая исключила из своих рядом Майту за то, что хотел втравить их в историю с Хаухой, вскоре рьяно увлеклась еще более бесплодным занятием – экспроприацией банков.

Неужели это триумфальный вход Фиделя Кастро в Гавану, случившийся в промежутке, превратил осторожную РРП (Т) в воинственную организацию, принявшуюся потрошить банки буржуазии? Вломились сперва в отделение «Банко интернасьональ» – мы как раз миновали это здание, – при налете был арестован Хоакин, а через несколько дней – в «Банко визе де Ла-Виктория»: там погиб Пальярди. Две эти акции разложили РРП (Т). Что это было? Нечистая совесть и отчаянная попытка показать, что хоть и отреклись от Майты и Вальехоса, но все же способны все поставить на карту.

– Никаких угрызений совести и совсем не то, что тебе кажется, – говорит Блэкер. – Это – Куба. Кубинская революция отменила все табу. Уничтожила то суперэго, которое приказывало нам смириться и терпеть, поскольку «еще не появилось подходящих условий», а революция будет нескончаемым заговором. После того как Фидель вошел в Гавану, стало казаться, что революция – вот она, только руку протяни, и доступна для всех, кто решится вступить в бой.

– Если не заберешь, квартирный хозяин распродаст их по дешевке, – настаивал Майта. – Ты можешь забрать их с понедельника. Да их там не так уж много.

– Ладно уж, возьму твои книги, – сдался Блэкер. – Будем считать, что взял их на хранение.

На улице 28 Июля творится то же самое, что и на других остановках. Некто в шляпе, держа в руках портативный приемник, пытается под нетерпеливыми взглядами окружающих найти станцию, передающую новости. Ему это не удается: все передают только музыку. Мы с Блэкером ждем чуть не полчаса, и за это время появляются два микроавтобуса: они переполнены и не останавливаются. Тут я прощаюсь с Блэкером, потому что хочу успеть послушать дома коммюнике хунты о вторжении. На углу Манко Капака оборачиваюсь: оттуда мне хорошо виден Блэкер, который как потерянный, с пришибленным видом стоит на краю тротуара, словно не зная, что делать и куда идти. Должно быть, так выглядел Майта в день достопамятного заседания. Тем не менее Блэкер уверяет меня, что, завещав ему свои книги и рассказав, где спрятать ключик от его квартиры, он излучал оптимизм. «Кара способствует росту», – сказал он. Бесспорно, так оно и было: его сопротивляемость, его отвага от невзгод только крепли.

Хотя все магазины тоже закрыты, в этой части Ларко тротуары заполнены продавцами андских пейзажей, портретов, шаржей, всяких кустарных поделок и безделушек. Я лавирую между одеялами, на которых разложены браслеты и ожерелья: за ними присматривают длинноволосые юнцы и девочки в сари. Вдыхаю запах ладана. В этом анклаве уличных эстетов и мистиков события на юге страны не вызвали ни тревоги, ни даже любопытства. Можно подумать даже, будто им неизвестно, что за последние часы война приняла гораздо более серьезный оборот и что в любой момент может обрушиться и на них тоже. На углу Очарана слышу собачий лай – звучит он странно, словно из совсем других времен, потому что с тех пор, как начался голод, домашние животные с улиц исчезли. Как чувствовал себя Майта в это утро, сменившее долгую ночь в гараже на проспекте Сорритос, после того как его исключили из партии, а потом решили замаскировать исключение его покаянием, ночь, продолжившуюся разговором у Блэкера, когда обстоятельства превратили врага в наперсника и поверенного всех тайн? Ему хотелось есть, ему хотелось спать, он очень устал, однако пребывал в том же расположении духа, в котором вернулся из Хаухи, и в той же непоколебленной уверенности, что действовал правильно. Его не исключили за то, что встречался с Блэкером: они заранее договорились пойти на попятный. Их мнимый гнев и обвинения в измене были всего лишь средством исключить любую возможность пересмотреть решение. Что это было – страх ввязаться в борьбу? Нет – скорее уж пессимизм, паралич воли, психологическая неспособность сломать рутину и перейти к реальным действиям. Он сел в автобус и, ухватившись за поручень, ехал стоя, притиснутый к двум негритянкам с корзинами. Неужели в этом поведении есть для него что-то новое? «Да не так ли и ты вел себя столько лет?» Они не верят в массы, потому что лишены связи с ними, они сомневаются в возможности революции и в собственных идеях, потому что жизнь, заполненная плетением интриг между сектами, сделала их непригодными к действию. Одна из негритянок, поглядев на него, рассмеялась, и Майта понял, что произносил все это вслух. И тоже рассмеялся. В таком состоянии духа им и впрямь лучше было бы устраниться, чтобы не стать помехой и обузой. Нет, когда возникнет надобность, в Лиме поддержки не найти. Однако по мере того, как в борьбу включатся новые силы, непременно будут возникать организации в ее поддержку – и здесь, и в других местах. И товарищи из РРП (Т), осознав, что быть в авангарде становится делом престижным и что массы стремятся быть там, еще пожалеют о своих колебаниях. История с Блэкером будет миной замедленного действия: когда они увидят, как ручеек становится полноводным потоком, то вспомнят – дверь открыта, их ждут. Придут, если смирятся. Он так погрузился в свои мысли, что не сошел на углу, где стоял его дом, а проехал лишние два квартала.

В свой переулок он свернул чуть живой от усталости. В патио к колонке тянулась длинная вереница женщин с ведрами, громко возмущающихся тем, как долго возится с краном первая в очереди. Майта прошел к себе в комнату и, даже не разуваясь, растянулся на топчане. Не было сил идти во двор и становиться в хвост к колонке. Но как хорошо было бы сейчас погрузить усталые ноги в таз с прохладной водой. Он закрыл глаза и, борясь со сном, принялся подбирать слова для письма, которое должен был передать Хасинто для уже сверстанного в типографии номера «Вос обрера». Номер, состоявший всего из четырех страниц, то есть одного двойного листа, был напечатан на такой желтой бумаге, что, когда я, сидя перед телевизором – хотя уже восемь, на экране пока не появились генералы из хунты, – разворачиваю его, мне кажется, он сейчас растает в руках. Заявление напечатано не на первой странице, где помещены две пространные статьи и маленькая врезка. Набранная жирным шрифтом передовица занимает левый столбец: «Стойте, фашисты!» Речь идет о нескольких инцидентах, имевших место в центральной части сьерры, когда в двух шахтерских поселках объявили забастовку. Разгоняя ее участников, полиция ранила несколько человек, из которых один, по непроверенным сведениям, умер. И это была не случайность, а часть плана, направленного на запугивание и ослабление рабочего класса и проводимого в жизнь силами полиции и армии в полном соответствии с замыслами Пентагона и ЦРУ в отношении Латинской Америки. О чем идет речь, если вкратце? Зазвучали военные марши, и на телеэкранах изображения щита и знамени сменили бюсты и портреты видных политиков. Наконец началось? Стали тормозить движение трудящихся масс к социализму, с каждым днем становившееся все более неудержимым и масштабным? Тех, кто усвоил уроки истории, эти методы не могут удивить: в Италии их применял Муссолини, в Германии – Гитлер, а теперь и Вашингтон – в Латинской Америке. Но к успеху они не приведут, они контрпродуктивны и обеспечат противоположный результат, ибо, как писал Лев Троцкий, репрессии для рабочего класса – то же, что обрезка для плодовых деревьев. Да, сейчас они здесь, вот они – флот, авиация, сухопутные войска, а за ними – генералы, министры, начальники столичных гарнизонов и командиры расквартированных в Лиме воинских частей. Их угрюмые лица словно подтверждают самые тревожные и скверные новости. Передовая статья «Вос обрера (T)» завершается призывом к рабочим, крестьянам, студентам, ко всем прогрессивным силам сплотиться, теснее сомкнуть ряды и дать отпор поползновениям нацифашистов. Гремит национальный гимн.

Вторая статья посвящена Цейлону. Неудивительно – в ту пору троцкизм там был на пике популярности. Текст уверяет, что это вторая по значимости сила в парламенте и первая – в профсоюзах. Судя по всему, это перевод с французского – и уж не Майта ли его сделал? Имена собственные, начиная с Сиримаво Бандарнаике, главы кабинета министров, удержать в памяти невозможно. Так и есть – гимн допет, и появляется офицер, обычный спикер хунты. Против обыкновения он не воспаряет в высоты выспренней патриотической риторики, а берет быка за рога. И голос его звучит не столько казарменным рыком, сколько нежным тремоло. Кубинские и боливийские войска при поддержке боевой авиации, с прошлого вечера наносящей бомбовые удары по белому гражданскому населению департаментов Пуно, Куско и Арекипы, тремя колоннами глубоко вклинились на нашу территорию, откровенно поправ все законы и нормы международного права, и причинили значительный ущерб даже в самом городе Пуно, где в результате бомбардировки был частично разрушен Госпиталь социального обеспечения и есть убитые, точное количество которых пока не установлено. Описание злосчастий занимает несколько минут. А будет ли сказано, что морская пехота перешла границу с Эквадором? Небольшая врезка сообщает, что в ближайшее время в помещении Профсоюза строительных рабочих состоится ранее отложенный доклад на тему «Преданная революция: Советский Союз в интерпретации троцкизма». Чтобы добраться до отречения, надо перевернуть страницу. В углу, под пространной статьей «Советы – в казармы!», без введения и рекомендательной приписки – «Отказ от членства в РРП (Т)». Офицер на экране меж тем сообщает, что перуанские войска, несмотря на численное превосходство противника, героически противостоят преступному вторжению сил международного коммуно-терроризма, в чем решающую поддержку нашей армии оказывает гражданское население. Сегодня декретом хунты из запаса дополнительно призваны резервисты трех новых категорий. Интересно, а скажет ли он, что американская авиация уже бомбит интервентов?

Генеральному секретарю РРП (Т)

Товарищ!

Настоящим сообщаю вам о моем окончательном и бесповоротном решении выйти из рядов Рабочей революционной партии (троцкистской), где я состою более десяти лет. Мое решение обусловлено личными обстоятельствами. Желаю восстановить свою независимость и способность действовать исключительно под собственную ответственность, исключив таким образом возможность своими словами или поступками как-то компрометировать партию. Я нуждаюсь в свободе действий, особенно сейчас, когда наша страна в очередной раз оказалась на перепутье между революцией и реакцией.

Тот факт, что я выхожу из РРП (Т) по собственной воле, не означает моего отхода от идей, которые указали путь к революционному социализму рабочим всего мира. Я хочу еще раз подтвердить неколебимость моей веры в перуанский пролетариат, в реальность революции, в неизбежность того, что цепи эксплуатации и обскурантизма, на протяжении столетий сковывающие наш народ, будут разорваны и сброшены, а процесс освобождения, теоретически разработанный Марксом и Энгельсом, материализованный Лениным и Троцким, обретет небывалую силу и действенность.

Убедительно прошу опубликовать мое заявление в «Вос обрера (Т)» для того, чтобы общественное мнение располагало нужными сведениями.

С революционным приветом,

И только в самом конце, торопливо, с меньшей твердостью и даже как бы неуверенно было сказано: во имя перуанского народа, доблестно вставшего на защиту западной христианской цивилизации свободного мира от коллективистского атеистического тоталитаризма, хунта обратилась с просьбой к правительству Соединенных Штатов направить в Перу войска и боеприпасы для отражения коммунистического русско-кубинско-боливийского вторжения, имеющего целью поработить нашу отчизну, и просьба эта была удовлетворена. Готово дело, война перестала быть перуанской, а Перу теперь – просто еще один фронт противостояния великих держав, воюющих напрямую и через сателлитов-союзников. Кто бы ни победил, ясно одно: погибнут сотни тысяч, если не миллионы, людей, и Перу, если выживет, будет обескровлено. Так сильно клонило в сон, что не было сил выключить телевизор. Дурнота прошла, и зрение прояснилось: Анатолио наводил на него пистолет. Он чувствовал не страх, а сожаление: что может значить эта задержка? А Вальехос? Сроки должны быть соблюдены с точностью до миллиметра, и совершенно ясно, что Анатолио намеревается не убить его, а не пустить в Хауху. Он решительно шагнул к нему, но юноша резко выбросил вперед руку, и Майта увидел, что тот вот-вот нажмет на спуск. Он вскинул руки, подумав: «Умереть без борьбы». И почувствовал раздирающую тоску: и был теперь не здесь, а на Крестном пути. «Зачем ты делаешь это, Анатолио?» Собственный голос вызвал отвращение: настоящий революционер логичен, холоден и не сентиментален. «Потому что ты извращенец», – сказал Анатолио, сказал спокойно, властно, необратимо – именно так, как хотелось бы говорить сейчас ему. «Потому что ты – педераст и заплатишь за это», – подтвердил генеральный секретарь, высовывая темно-желтую голову с остроконечными ушами. «Потому что ты – извращенец, а это мерзко», – добавил товарищ Мойзес/Медардо, выглядывая из-за плеча товарища Хасинто. Весь Центральный комитет РРП (Т) был в сборе: все члены его стояли тут с оружием в руках. Он судим, приговорен и сейчас будет казнен. Потеряв достоинство, он крикнул Вальехосу, Убильюсу, Лорито, крестьянам из Рикрана, ученикам-хосефинам: «Товарищи, вытащите меня из этой западни!» И проснулся с мокрой спиной: на краю топчана сидел и смотрел на него Анатолио.

– Не понимаю, что ты говоришь, – прошептал он.

– Что ты тут делаешь? – пробормотал Майта, еще не вполне очнувшись от кошмара.

– Я пришел… – сказал Анатолио. Он глядел не моргая, огоньки любопытства посверкивали в его зрачках. – Ты злишься на меня?

– Сказать по правде, ты бесстыжий, – не шевелясь, пробормотал Майта. Во рту был горький вкус, веки слиплись, по коже еще бежали мурашки недавнего страха. – Сказать по правде, ты аморальный тип, Анатолио.

– Это ты меня научил, – ответил юноша мягко, по-прежнему глядя ему в глаза с каким-то неопределимым выражением, которое вызвало у Майты одновременно и раздражение, и стыд. У лампочки начал кружиться овод.

– Я не учил тебя лицемерить, – сказал Майта, изо всех сил сдерживая ярость. «Спокойно, не оскорбляй его, не бей, не спорь с ним. Выстави его вон отсюда».

– История с Хаухой – это безумная затея. Мы обсудили это, и все сошлись на том, что тебе следовало сдержаться, – сказал Анатолио, не шевелясь, но с неожиданной горячностью. – Никто тебя не собирался исключать. Но зачем ты пошел к Блэкеру? Не пошел бы – никто бы тебя не выгнал.

– Я не желаю с тобой дискутировать, – сказал Майта. – Все это давние дела. Давай вали отсюда. Мы с тобой больше не товарищи по партии и не друзья.