Кажется, он сошел с полотна Арчимбольдо[31]: нос – как морковь, притом подгнившая, щеки – как две айвы, подбородок – как здоровенный клубень батата, испещренный глазка́ми, а шея подобна наполовину общипанной виноградной кисти. Уродство его столь вопиюще, что становится даже притягательным: можно даже сказать, что его усиливают сальные волосы, бахромой спускающиеся на плечи. В мешковатых штанах и штопаном свитере он кажется еще массивнее, чем есть на самом деле. Застежка имеется лишь на одном башмаке, другой на каждом шагу вот-вот слетит с ноги. Тем не менее перед вами не нищий оборванец, а хозяин магазина «Мебель и товары для дома» на Пласа-де-Армас в Хаухе, рядом с колледжем Дель Кармен и церковью матерей-францисканок. В городе поговаривают, что он самый богатый коммерсант в городе. Почему же не убежал, как другие? Несколько месяцев назад мятежники схватили его, но, если верить народной молве, отпустили за немалый выкуп и с тех пор его не трогают, потому что он «вносит свой вклад в дело революции».

– Знаю, кто прислал вас ко мне, знаю, что это дело рук паскудной твари Чато Убильюса, – такими словами он встречает меня, едва лишь я переступаю порог его магазина. – Ничего не знаю, ничего не видел, ни в чем не замешан, к этой хренотени отношения не имею. Говорить нам с вами не о чем. Мне известно, что вы пишете про Вальехоса. Не впутывайте меня в эти дела, не то пожалеете. Я не злюсь нисколько, а просто хочу, чтобы это ясненько уложилось в черепушке.

На самом деле он просто кипит от негодования. И кричит так, что патруль, пересекающий площадь, подходит и спрашивает, что случилось. Нет, ничего, все в порядке. Когда солдаты удаляются, я исполняю обычный номер: дон Эсекьель, у вас нет ни малейших причин для беспокойства, я ни разу не назову ваше имя. В моей истории не будет фигурировать ни младший лейтенант Вальехос, ни Майта, ни один из главных героев, и невозможно будет понять, читая ее, что же произошло на самом деле.

– А тогда за каким бесом вас принесло в Хауху? – отвечает он, растопыривая крючковатые пальцы. – Какого рожна допытываетесь на улицах и площадях о том, что происходило? На хрена собираете слухи и сплетни?

– Чтобы лгать со знанием дела, – отвечаю я в сотый раз за год. – Позвольте мне, по крайней мере, объясниться, дон Эсекьель. Я отниму у вас не больше двух минут. Позволите? Я могу войти?

Воздух Хаухи уже омыт светом зари – первоначальным, невнятным, черноватым, – и в нем то проступают, то исчезают силуэт собора, балконы соседних домов, деревья в обнесенном решетчатой оградой сквере посреди площади. От пронизывающего ветерка покрываешься гусиной кожей. Это что – нервы? Или страх? Но он не волновался и не был испуган, а всего лишь легкое томление – и не от того, что предстояло, а от проклятой высоты, о которой ежесекундно напоминало ему сердце. Невзирая на холод, проникавший через разбитые стекла, и на то, что парикмахерские кресла были не самым удобным ложем, он все же проспал несколько часов. Проснулся в пять от птичьего чириканья и прежде всего, еще не успев открыть глаза, подумал: «Уже наступило сегодня». Поднялся, потянулся и, натыкаясь в темноте на мебель, добрался до полного доверху умывального таза. Ледяная вода разбудила окончательно. Спал он одетым, а потому надо было всего лишь натянуть башмаки, застегнуть дорожную сумку – и ждать. Он уселся в одно из кресел, в которых брили клиентов Эсекьеля, закрыл глаза и стал вспоминать инструкции. Он был спокоен и уверен в себе, и если бы не чертова одышка, вполне счастлив. Вскоре услышал, как открывается дверь. В свете фонаря увидел Эсекьеля. Тот принес ему горячий кофе в жестяной кружке.

– Плохо спал, небось?

– Отлично спал, – сказал Майта. – Уже половина шестого?

– Почти, – ответил Эсекьель. – Выйдешь черным ходом, старайся не шуметь.

– Спасибо за гостеприимство, – попрощался Майта. – Удачи вам.

– Да куда там… Сплошные неудачи. А всему виной моя доброта… – Нос его набухает, видней становятся бесчисленные винные ве́нки, глаза бешено выкатываются из орбит. – Всему виной то, что пожалел одного чужака, которого толком и не знал, и пустил его переночевать в своей парикмахерской. А кто наплел мне всякой чуши о том, что, мол, у него нет крыши над головой, кто умильно попросил приютить его, пустить бедолагу переночевать? Да кто ж, как не эта сволочь – Чато Убильюс!

– Двадцать пять лет прошло, дон Эсекьель, – пытаюсь я утихомирить его. – Как говорится, было – и быльем поросло. Не злитесь так.

– Я злюсь, потому что эта мразь, не удовольствовавшись тем, что сделала, сейчас рассказывает на всех углах, что я, мол, продался этим террористам. Того и гляди, вояки расстреляют меня, оборвут мое бытие, – пыхтит он. – А злюсь я на себя, потому что дураком родился – дураком в могилу сойдешь. А меня, который ни сном ни духом… ничего не знал, не видел, хватают, запирают в тюрягу, ломают ребра, лупят по яйцам и по почкам так, что я кровью мочусь…

– Но вы же вышли на свободу и начали сначала, а сейчас вам вся Хауха завидует, дон Эсекьель. Так что не надо, не яритесь. Забудьте.

– Как я забуду, если вы явились ко мне и морочите мне голову, испытываете мое терпение, просите рассказать то, о чем я понятия не имею, – рычит он так, словно вот-вот набросится на меня. – Ну что же я за бедолага такой?.. Меньше всех знал и больше всех нахлебался.

Он прошел по коридору, убедился, что на улице никого нет, открыл и, выйдя, закрыл дверь парикмахерской. На площади не было ни души, и в робком свете едва видно было, куда ступаешь. Он дошел до скамейки. Люди из Рикрана еще не появились. Он сел, поставил чемодан между ног, закрыл рот воротом свитера, а руки сунул в карманы. Надо быть машиной. Что-то напомнило ему занятия по военной подготовке: великолепный робот, который действует без промедления и без спешки и, самое главное, никогда не сомневается, боец, который выполняет заложенную в него программу с точностью миксера или станка. Если бы все действовали так, то самое трудное – сегодняшнее – испытание было бы выдержано. Второе пошло бы легче, и победа была бы близка. Он слышал кукареканье невидимых петухов; позади, где-то в траве скверика, заквакала жаба. Опаздывают, что ли? Грузовик из Рикрана должен будет припарковаться на площади Санта-Исабель, куда съезжаются фургоны, доставляющие продукты на рынок. Там, разбившись на группы, займут свои позиции. Он даже не знал, как зовут тех двоих, которые должны будут вместе с ним захватить тюрьму, а потом – телефонную станцию. «Какого святого нынче празднуют? – Святого Эдмона Дантеса». Под свитером, закрывающим половину лица, он улыбнулся: эти пароль и отзыв появились после прочтения «Графа Монте-Кристо». Тут – минута в минуту – появился мальчик-хосефин. Звали его Фелисио Тапиа, и был он в своей школьной форме – рубашка и брюки цвета хаки, такая же фуражка и серый пуловер – а под мышкой держал книги. «Помогут нам начать революцию, а потом вернутся за парты, – подумал Майта. – И надо будет поторопиться, чтобы они не потеряли год». К каждой группе был прикреплен хосефин в качестве вестового на тот случай, если надо будет сообщить о чем-то непредвиденном. Предполагалось, что, как только группа начнет отступление, хосефин возобновит нормальную жизнь.

– Люди из Рикрана что-то опаздывают, – сказал Майта. – Может быть, перевал закрыт?

Мальчик взглянул на небо, затянутое тучами:

– Нет, дождя нет.

Не бывает в это время года, чтобы дождь или селевой поток перекрыл путь через сьерру. Случись такое, людей из Рикрана загодя направили бы другой дорогой – на Керо. Мальчик глядел на Майту с завистью. Он был совсем юный, с кроличьими зубами, с пушком на подбородке.

– Твои товарищи так же пунктуальны, как ты?

– Роберто – уже на углу Орфелинато, а Мелькиадеса я видел, когда он шел к Санта-Исабель.

Светало быстро, и Майта пожалел, что в последний раз не проверил лежавший в чемодане автомат, о котором думал не переставая. Накануне, в парикмахерской, он смазал его, а перед сном снял с предохранителя, проверил магазин и вновь поднял флажок. На кой черт сейчас-то проверять? Площадь меж тем стала оживать. К собору потянулись женщины с покрывалами на головах, время от времени проскакивал грузовик или фургончик с бочками или тюками. Было без пяти шесть. Он поднялся и взял чемодан.

– Беги к Санта-Исабель и, если машина уже подъехала, скажи моим, чтобы шли прямо к тюрьме. В половине седьмого я открою им ворота. Понял?

– Я экивоков не люблю, вокруг да около ходить не стану и говорю прямо: отвечает за все никакой не Вальехос и не этот чужак столичный, а Убильюс. – Дон Эсекьель, сопя, скребет черными ногтями бугристую кожу на шее. – За все, что в то утро случилось, и за то, чего не случилось. Он потерял время, разводя тары-бары с этими и с теми, и довольно о нем. Эта мразь – единственный, кто досконально знает всю эту дерьмовую историю.

Включенное на полную громкость радио заглушает его английской речью. Эти передачи предназначены для американских моряков и летчиков, для тех, кто реквизировал Образовательный комплекс Сан-Хосе.

– А-а, заболтали проклятущие гринго, мать их… – рычит дон Эсекьель, затыкая уши.

Удивительно, говорю я ему, до сих пор на улицах не видно marines[32]: на перекрестках стоят только гражданские гвардейцы и наши солдаты.

– Наверное, дрыхнут с устатку – притомились после траханья, – рычит он по-звериному. – Развратили всю Хауху, обратили в проституток даже монахинь. Да и как иначе, если мы все мрем с голодухи, а у них карманы набиты долларами?! Говорят, им даже воду – и ту доставляют на самолетах. И не верьте этой брехне, что их деньги оживляют местную торговлю. Ни одна сука не зашла ко мне купить чего-нибудь. Тратят деньги только на кокаин – вот его берут за любую цену. И тому, что прибыли воевать с коммунистами, тоже не верьте. Прибыли нюхать, курить и трахать местных девок. Среди них даже негры есть.

Я внимаю диатрибам дона Эсекьеля, но ни на миг не отвлекаюсь от Майты, который ранним утром, случившимся четверть века назад, в этой самой Хаухе, где не было тогда ни marines, ни революционеров, идет по улице Альфонсо Угарте с автоматом в чемодане. Он озабочен тем, что грузовик запаздывает? Наверняка. Хотя он предвидел такую возможность, но, должно быть, эта первая накладка, случившаяся еще до того, как план начал воплощаться в жизнь, вселяет в него известное беспокойство. А план этот, хоть и оброс за минувшие годы паутиной искажений и вздорных выдумок, я изучил, мне кажется, в подробностях, но лишь до той минуты, когда уже ближе к полудню революционеры должны были выйти из Хаухи по направлению к мосту Молинос. И вот тут я начинаю путаться в противоречивых версиях. И все крепче уверенность, что только самое ядро – быть может, только Вальехос и Убильюс, быть может, эти двое и Майта, быть может, один лишь лейтенант – точно знало, что именно они делают: и это решение держать всех остальных в полном неведении страшно навредило им. О чем думал Майта, дойдя почти до конца улицы Альфонсо Угарте, откуда слева уже виднелись кирпичные стены тюрьмы и черепичные козырьки на ее окнах? О том ли, что справа, через щель занавесок на окнах Убильюса, его, быть может, видят хозяин дома и товарищи из Ла-Оройи, Касапальки и Морокочи, засевшие там еще накануне или несколько часов назад? Должен ли он сообщить им, что грузовик не приехал? Нет, ни под каким видом нельзя нарушать инструкцию. Впрочем, увидев его одного, они и сами должны будут понять, что грузовик задержался где-то. Придет в течение получаса, люди из Рикрана будут действовать вместе с ними. А нет – присоединятся к ним в Керо, как договаривались. Он уже дошел до каменного фасада тюрьмы, где, как и сказал лейтенант, не было часового. Отворилась ржавая дверь, и появился Вальехос. Прижав палец к губам, взял Майту за руку, завел внутрь и закрыл дверь, убедившись сначала, что тот пришел один. Знаком показал, чтобы зашел в контору, и исчез. Майта оглядел портал с колоннами, открытую дверь с надписью «Следственный изолятор», маленький дворик, обсаженный вишнями с широкими тонкими листьями и гроздьями ягод. Прошел в комнату, где на одной стене висел герб, на другой – классная доска, стояли стол, кресло, а сквозь мутные стекла маленького оконца смутно виднелась улица. Когда вернулся Вальехос, он все еще стоял с чемоданом в руке, не зная, что делать.

– Хотел удостовериться, что никто за тобой не шел, – сказал лейтенант вполголоса. – Грузовик так и не приехал?

– По-видимому, нет. Я отправил Фелисио ждать его и передать моей группе, чтобы в половине седьмого были здесь. Мы обойдемся без людей из Рикрана?

– Вполне обойдемся, – сказал Вальехос. – Притаись здесь и жди, только тихо.

Спокойная уверенность Вальехоса передалась Майте. Лейтенант был в брюках, заправленных в рабочие высокие шнурованные ботинки, в свитере с высоким воротом вместо форменной рубашки. Комната, куда вошел Майта, показалась ему огромным шкафом с белыми стенами. Должно быть, это оружейная комната, в этих нишах раньше стояли винтовки. Он закрыл дверь и оказался в темноте. С усилием – потому что замок заело – открыл чемодан. Вытащил автомат и рассовал по карманам снаряженные магазины. Радио смолкло так же внезапно, как включилось. Ну что же стряслось с этим грузовиком из Рикрана?

– Приехал он рано-рано в Санта-Исабель, куда и должен был. – Дон Эсекьель смеется так, что мне кажется – он источает яд из глаз, изо рта и из ушей. – А когда началась эта заварушка у тюрьмы, уехал. Только не в Керо, куда, как все полагали, должен был, а в Лиму. И повез туда с собой не коммунистов, не похищенное оружие. А что же, как по-вашему? Бобы! Да-да, то, что слышите, бобы, мать их так! Грузовик революции в тот миг, когда ей бы начаться, отправился в Лиму с партией бобов. Что же вы не спросите, кому она принадлежала?

– Зачем спрашивать, если вы сами сейчас скажете, что Чато Убильюсу, – говорю я.

Следует новый раскат сатанинского смеха.

– И вы не спросите, кто им вертел? – Воздев грязные руки, он молотит ими в воздухе, показывая на площадь. – Я видел его, я узнал этого предателя. Он сидел за рулем! Я видел тюки с бобами! Что за хрень там творилась? Что еще должно было случиться? Эта подлая тварь подставила Вальехоса, чужестранца и меня!

– Еще один вопрос, дон Эсекьель, и я вас оставлю в покое. А отчего вы тоже не смылись в то утро? Почему спокойненько сидели в своей парикмахерской? Почему, по крайней мере, не спрятались?

На лице, подобном фруктовому натюрморту, с запозданием проступает лютая ярость. Вижу, как разбухает нос, багровеет складчатая шея. Но, отвечая мне, он еще считает нужным солгать:

– За каким хреном мне прятаться, если я ни в чем не замешан? Зачем?

– Дон Эсекьель, дон Эсекьель, – урезониваю я его. – Минуло двадцать пять лет, Перу гибнет, люди думают только, как спастись от войны, которая уже перестала быть междоусобной, мы с вами можем погибнуть при новом взрыве или перестрелке и кому какое дело до того, что происходило в тот день? Расскажите мне всю правду, помогите завершить мою историю, пока вас и меня не поглотил этот убийственный хаос, в который обратилась наша страна. Вы должны были блокировать телефонную связь и заказать несколько такси – якобы для пикника в Молиносе. Вы помните, в котором часу должны были появиться в телефонной компании? Через пять минут после открытия. Такси должны ждать на углу Альфонсо Угарте и Ла-Мар, где их захватит группа Майты. Но вы не заказали такси и не приехали к телефонной компании, а мальчишке, который прибежал, спрашивая, что случилось, ответили: «Ничего не случилось, все накрылось, дуй в колледж и забудь, что знаешь меня». Этот хосефин – Телесфоро Салинас, который ныне руководит, дон Эсекьель, физическим воспитанием в провинции.

– Брехня это все! Клевета Убильюса! – багровея, рычит он. – Я ничего не знал, и потому незачем мне было прятаться или спасаться. Вот что – убирайтесь отсюда, пропадите, прочь с глаз моих! Клеветник! Разносчик сплетен.

В то пятно темноты, где стоял Майта с автоматом в руках, не доходило ни звука. И ничего не было видно, кроме двух полосок света, проникавшего через щель в двери. Но ему нетрудно было угадать, что в этот самый миг Вальехос вошел в караулку и разбудил четырнадцать стражников трубным гласом команды: «Подъем! Выходи строиться! Оружие к осмотру!» Потому что начальник арсенала только что якобы предупредил его, что рано утром придет проверять состояние оружия. «Так что не ленитесь, трите-чистите, чтоб блестело и снаружи и внутри, и не дай бог, если обнаружится раковина в стволе, а вы пропустите ее». Потому что он, младший лейтенант Вальехос, не желает больше получать выволочки от начальства. Винтовки и боезапас каждого республиканского гвардейца – по девяносто патронов на брата – будут снесены в следственный изолятор. «Становись!» Они выстроятся во дворе. И тогда придет его черед. Тогда двинутся машины, тогда заработают механизмы, тогда начнется действие. Приехали люди из Рикрана? Он смотрел в щелку, ожидая, когда во дворе появятся силуэты гвардейцев, несущих свое оружие и патроны в комнатку, как пойдут они один за другим и будет среди них Антолин Торрес.

Это отставной республиканский гвардеец, который живет на улице Манко Капака, как раз на полпути от тюрьмы до магазина дона Эсекьеля. Пока бывший парикмахер не заехал мне по физиономии или пока его самого не хватил удар, я счел за благо удалиться. И, присев на скамейку на величественной площади Хаухи, изуродованной сейчас проволочными заграждениями у муниципалитета и префектуры, я думаю об этом самом Антолине Торресе. Утром мы с ним поговорили. Ему посчастливилось: американцы наняли его проводником и переводчиком, благо он говорит по-испански так же свободно, как на кечуа. Раньше у него была маленькая ферма, но война ее уничтожила, и он положительно подыхал с голоду, пока не пришли гринго. Его работа заключается в сопровождении патрулей, которые прочесывают окрестности. Он знает, что это может стоить ему головы: многие земляки знать его теперь не хотят, а на фасаде дома появляются надписи «Предатель» и «Приговорен к смерти революционным судом». По его словам и по брани, изрыгаемой доном Эсекьелем, отношения между гринго и местными жителями отвратительные, чтобы не сказать больше. И даже те, кто враждебно настроен к мятежникам, пышут злобой к чужестранцам, которые лопочут на непонятном языке, а главное – едят, курят и не терпят никакой нужды, тогда как даже местные богачи ныне бедствуют. Антолин Торрес, человек лет шестидесяти, с бычьей шеей и огромным брюхом, уроженец Кангальо, проживший всю жизнь в Хаухе, говорит по-испански живо и сочно, то и дело вворачивая словечки на кечуа. «Ну, пусть меня коммунисты убьют, – сказал он мне. – Но убьют, по крайней мере, человека, который ел до отвала, пил допьяна и крутил сигареты из светлого табака». Умелый рассказчик, он знает, когда сделать паузу, когда добавить восклицание. Двадцать пять лет назад он в восемь утра заступил на пост у ворот, сменив часового Уаскара Толедо. Но тот был не в караульной будке, а внутри, вместе со всеми остальными: чистил и смазывал маузер, готовясь к приходу начальства. Младший лейтенант Вальехос торопил их, и Торрес вдруг почуял недоброе.

– Но почему, сеньор Торрес? Что необычного в проверке состояния оружия?

– А то, что Вальехос прохаживался с автоматом на плече. Чего ради он был вооружен? И с какого перепугу нам велели оставить винтовки в следственном изоляторе? Где это видано, сержант? Что за новая мода такая – часовому отдавать свое оружие на проверку? «Слишком много думаешь, Антолин, – ответил мне на это сержант, – а это вредно для продвижения по службе». Ну, я спорить не стал, поставил свой карабин в пирамиду вместе с боезапасом – девяносто патронов. И пошел в патио строиться. Но почуял недоброе. Ничего такого еще не произошло, но что-то в воздухе носилось. Как-то это было связано с арестантами. Душ пятьдесят их сидело по камерам. Попахивало чем-то вроде попытки побега.

«Пора!» Майта толкнул дверь. Он так долго не шевелился, что ноги затекли. Сердце бухало в груди, как барабан, и не покидало ощущение того, что совершается нечто судьбоносное, бесповоротное, когда он с жирным от смазки автоматом появился перед строем гвардейцев. И сказал то, что должен был сказать:

– Надеюсь, никто не вынудит меня стрелять, потому что я никого не хочу убивать.

Вальехос тоже навел автомат на своих подчиненных. Закисшие спросонья глаза гвардейцев метались от него к лейтенанту, от лейтенанта к нему: это все во сне или наяву? Этот кошмар – взаправду или понарошку?

– И тогда младший лейтенант обратился к ним, не так ли, сеньор Торрес? А вы помните, что именно он им сказал?

– Принуждать никого не хочу… я стал мятежником, социалистом-революционером, – глумливо изображая Вальехоса, отвечает Торрес: вверх-вниз по горлу ерзает кадык. – Кто хочет по доброй воле последовать за мной – пусть присоединяется. Я это делаю ради бедняков, ради исстрадавшегося народа, и еще потому, что начальники осрамились. А вам, сержант, поручается взять из моего двухнедельного жалованья денег и в воскресенье купить всему личному составу пива. Покуда он распинался, второй смутьян – тот, что из Лимы приехал, – держал весь строй под прицелом своего автомата, перекрывая путь к оружейной. Провели нас, короче, как олухов последних. А потом еще начальство взгрело, дало каждому две недели строгого ареста.

Майта слышал, что говорил Вальехос, но был так возбужден, что смысла не улавливал. «Я как машина, как солдат». Лейтенант загнал охранников в приемную, и они повиновались, так и не понимая, что происходит. После того как запер их ловкими спорыми движениями, держа в правой руке огромный ключ, а в другой – автомат, отпер зарешеченную дверь. За ней ли держали тех ребят из Учубамбы? Если так, то они должны были все видеть и слышать. Зато остальные арестанты, сидевшие в камерах в торце обсаженного вишневыми деревьями патио, были слишком далеко. Майта видел, как за спиной Вальехоса появились еще двое. Да, это они, те самые, которых он до сих пор знал только по именам. Кто из них Кондори, а кто – Зенон Гонсалес? Еще прежде, чем он это выяснил, началась перепалка между Вальехосом и одним из арестантов – тем, что помоложе, белобрысым и длинноволосым. Хотя Майте рассказывали, что среди крестьян на востоке страны часто встречаются светлокожие, светловолосые, он слегка растерялся: индейские агитаторы, руководившие захватом имения Айна, были по виду самые настоящие гринго.

– Ты пошел на попятный? – Вальехос вплотную придвинулся к белобрысому. – Сейчас, когда все началось, сейчас, когда заваривается такая каша, ты хочешь отыграть назад?

– Вовсе нет… – бормотал тот, отступая. – Просто… Просто я…

– Просто ты скурвился, Зенон, – гаркнул Вальехос. – Тем хуже для тебя. Вали назад в свою камеру. Пусть тебя судят, пусть снова засадят, пусть ты заживо сгниешь во Фронтоне. Сам не знаю, почему я тебя не пристрелил еще.

– Погоди, постой, давайте разберемся без драки, – вмешался Кондори. Майта обрадовался, увидев человека, который по виду был его ровесником. – Не горячись, Вальехос. Оставь-ка нас на минутку, дай мне потолковать с ним с глазу на глаз.

Лейтенант в три прыжка оказался рядом с Майтой.

– Скурвился, – проговорил он уже не гневно, а презрительно. – Вечером был на все согласен. А теперь заявляет, что его одолели сомнения – не лучше ли пока остаться тут, а дальше видно будет. Это называется струсил – и никак иначе.

Какие же сомнения побудили юного вожака восставших отступить? Подумал ли он, что его отряд слишком малочислен? Или о том, что ему и Кондори не удастся поднять на восстание остальных членов коммуны? Томило ли его предчувствие поражения? Или просто-напросто смущала перспектива того, что ему придется убивать и, быть может, быть убитым?

Кондори и Гонсалес беседовали вполголоса. Майта разбирал лишь отдельные слова и видел иногда, как они жестикулируют. Потом Кондори взял своего товарища за руку. Должно быть, он обладал какой-то властью над ним, потому что тот, хоть и сделал попытку устраниться, продолжал держаться с ним уважительно. Через минуту оба подошли ближе.

– Ну, вот и все, Вальехос, – сказал Кондори, – вот и все. Порядок. Считай, ничего и не было.

– Ладно, Зенон, – сказал Вальехос, протягивая тому руку. – Ты уж прости, погорячился я. Без обид, ладно?

Юноша кивнул. «Без обид, – повторил Вальехос, – и все во имя и на благо Перу». На лице Гонсалеса отразилась скорее покорность судьбе, нежели убежденность. Вальехос обернулся к Майте:

– Грузите оружие в такси. Я схожу к заключенным.

Он ушел, а Майта побежал к воротам. Через смотровое окошечко оглядел улицу. Но вместо такси, Убильюса и шахтеров из Ла-Оройи увидел кучку школяров во главе с Кордеро Эспиносой, бригадиром школьной полиции[33].

– Вы как тут оказались? – спросил их Майта. – Почему не там, где велено было стоять?

– Потому что там никого не оказалось, все пропали куда-то, – говорит Кордеро Эспиноса, позевывая, отчего улыбка его становится сердечней. – Потому что мы устали ждать. И служить курьерами нам некому было. Я стоял, как было сказано, у полицейского участка. Пришел сильно загодя, но никто так и не появился. Потом наконец Эрнандо Уасаскиче сказал мне, что Убильюса нет дома – и вообще нигде. И что его видели за рулем – вел свой грузовик по шоссе. Вскоре узнали мы, что ребята из Рикрана смылись, а ребята из Ла-Оройи то ли вовсе не явились, то ли убрались восвояси. Мы все перепугались! Собрались на площади. И было как-то нехорошо на душе: словно с нами сыграли дурную шутку или заставили сыграть в каком-то дурацком сериале. Тут явился Фелисио Тапиа. И сказал, что этот столичный малый ждал-ждал парней из Рикрана, не дождался и пошел к тюрьме. Ну и мы пошли туда, взглянуть, что происходит. Вальехос и этот парень из Лимы – его звали Майта – заперли охранников, забрали оружие и освободили Кондори с Гонсалесом. Можете себе представить ситуацию более нелепую?

Нельзя не признать правоту доктора Кордеро Эспиносы. Иначе как нелепой ситуацию не назовешь. Захватили тюрьму, взяли четырнадцать маузеров и тысячу двести патронов. Но остались без революционеров, потому что ни один из тридцати или сорока заговорщиков так и не появился. Об этом ли думал Майта, когда увидел, что все его воинство – семеро мальчишек в школьной форме?

– Никто не пришел? Ни один?

– Мы пришли, – ответил паренек, остриженный почти наголо, и Майта, несмотря на свое ошеломление, вспомнил, как представил его Убильюс: «Кордеро Эспиноса, староста курса, первый ученик, светлая голова». – А вот остальные, похоже, убежали.

Испытал ли он ошеломление, ярость, предчувствие катастрофы? Или же скорее принял это спокойное подтверждение чего-то такого, не вполне определимого, что с рассвета томило ему душу смутным страхом, когда он понял, что на площадь не явились люди из Рикрана, или, быть может, еще в тот миг, когда в Лиме его товарищи-однопартийцы решили отстраниться, или после того как понял, что его усилия через Блэкера привлечь к участию в восстании коммунистов ни к чему не привели? После какого из этих событий он, пусть не облекая свои предчувствия во внятные слова, ожидал такого финала? Значит, революция даже не начиналась? Да нет же, Майта, она началась, как же ты не видишь, что она уже началась?

– Ради этого мы стоим здесь, ради этого мы и пришли сюда, – воскликнул Кордеро Эспиноса. – Разве мы не можем заменить их?

Майта увидел, что мальчишки сгрудились вокруг бригадира и кивают, одобряя и соглашаясь. Но тотчас подумал, что какой-нибудь прохожий или жилец соседнего дома может обратить внимание на кучку школяров у ворот тюрьмы.

– Мне в тот миг захотелось прямо там, не советуясь с ребятами, вызваться добровольно помочь ему, – вспоминает доктор Кордеро. – Эта мысль пришла мне в голову внезапно, едва лишь я увидел, какое лицо сделалось у бедного Майты, когда он узнал, что никто не пришел.

Мы сидим в его кабинете на улице Хунин, изобилующей адвокатскими конторами. В Хаухе профессия адвоката по-прежнему самая распространенная, хотя в последнее время война и прочие бедствия нанесли ей значительный ущерб, сильно сократив практику. Еще относительно недавно в каждой здешней семье один-два отпрыска появлялись на свет с папкой стряпчего под мышкой. В провинциальном многоклассовом обществе судебные тяжбы наравне с футболом и карнавалами – любимейший вид спорта. И в красочной пестроте местного адвокатского сообщества бывший бригадир и первый ученик колледжа Сан-Хосе, где раза два в неделю, пока война не положила занятиям конец, он читал курс политэкономии, остается звездой. Человек он открытый, доброжелательный, любезный. Стены его кабинета увешаны почетными дипломами, знаками отличия, наградами, полученными за плодотворную деятельность в качестве депутата городского совета, президента «Клуба Львов» Хаухи и прочих организаций. Из всех, с кем мне пришлось беседовать о тех событиях, он вспоминает их с наибольшей объективностью, отстраненной точностью и – как мне кажется – откровенностью.

Чистота и порядок в его кабинете контрастируют с коридором, ведущим туда: там зияет дыра в полу и половина стены разворочена. Указывая на это, хозяин проводит меня в кабинет со словами: «Террористы заложили взрывчатку. Я оставил это в таком виде как напоминание о мерах, которые должен предпринимать каждый день, если хочу сохранить голову на плечах».

Тем же легким и непринужденным тоном он рассказал мне, что нападение на его дом оказалось успешней: от двух зарядов динамита дом сгорел. «Погибла моя шестидесятилетняя кухарка. Жена и дети, к счастью, уже успели покинуть Хауху». Сейчас – в Лиме и вот-вот уедут за границу. Он последует за ними, как только ликвидирует дела. Чего ради, спрашивает он, при таком развороте событий каждый день рисковать своей шкурой? Разве ситуация в Хаухе не улучшилась после появления американцев? Да нет, скорей ухудшилась. Потому что злоба на присутствие иностранных войск побуждает многих помогать – действием или, наоборот, бездействием – террористам: прятать их, доказывать их алиби, просто умалчивать о них. «Говорят, нечто подобное происходит между перуанскими партизанами и кубинско-боливийскими интернационалистами. Между ними нередки стычки. Сами знаете – национализм сильнее любой идеологии». Я по-прежнему испытываю симпатию к этому человеку: все это он произносит самым естественным тоном, без надрыва или надменности, наоборот – с юмором.

– Как только они услышали мое предложение, то пришли в восторг, – продолжает он. – Мы, все семеро, были неразлучны, что называется, водой не разольешь… По сравнению с тем, что происходит сейчас, это же были детские игрушки?

– Да! Да! Мы их заменим.

– Открой нам ворота, впусти нас, мы себя покажем!

– Еще как покажем, Майта!

– Мы – революционеры, и мы их заменим.

Майта смотрел на них, слушал их возгласы, и в голове у него творился сущий хаос.

– Сколько вам лет?

– Мне и Уасаскиче – семнадцать, – говорит Кордеро. – Остальным – пятнадцать или шестнадцать. Повезло. Нас не могли судить, мы не подлежали судебной ответственности. Отправили к судье по делам несовершеннолетних, а это было не так серьезно. Вот ведь парадокс, ей-богу: я, зачинатель вооруженной борьбы в Перу, стал теперь главной мишенью террористов.

Он пожимает плечами.

– Полагаю, что в те времена для Майты и Вальехоса пути назад не было, – говорю я.

– Нет, был! Вальехос мог бы вывести охранников из приемной, где он же их и запер, и обложить в три господа мать: «Вы, скоты, расписались в полном своем ничтожестве, вы показали себя трусами и рохлями, неспособными отбить нападение подрывных элементов на тюрьму! Ни один из вас не выдержал испытания, не прошел проверку!» – Доктор Кордеро предлагает мне сигарету, а свою, прежде чем закурить, вставляет в мундштук. – Уверен, все поверили бы ему. Кроме того, нас могли бы отправить назад в колледж, Гонсалеса и Кондори – вернуть в камеру. Спаслись бы тогда. Было время спастись. Но они, разумеется, не сделали ни того ни другого. И Майта, и Вальехос были не из тех, кто сдается. И в этом смысле они – хотя одному было под сорок, а другому за двадцать – оказались бо́льшими мальчишками, чем мы, школяры.

Или, может быть, это Майта первым принял это романтическое и бесшабашное предложение. И в замешательстве, в колебаниях пребывал не дольше нескольких секунд. Он решился почти сразу. Открыл ворота, сказал «живей, живей» и, покуда школяры заполняли тюремный дворик, оглядел улицу: там не было ни машин, ни людей, а дома были заперты. Силы вернулись к нему, кровь забурлила, нет причин для отчаяния. Впустив последнего, закрыл ворота. Вот они – семь пар глаз, горящих восторгом и нетерпеливым ожиданием. Кондори и Гонсалес – у обоих теперь в руках было по карабину – с любопытством воззрились на мальчишек. Вальехос, проверявший, как там арестованные, появился из-за вишневых деревьев. Майта пошел ему навстречу:

– Убильюс и остальные не пришли. Но на замену у нас появились добровольцы.

Вальехос остолбенел? Майта увидел, как оскал исказил его лицо? Или как лейтенант силится выглядеть спокойным? Услышал, как тот спросил вполголоса: «Убильюс не явился? И Эсекьель тоже? И Лорито?»

– Мы не можем отступить, товарищ, – потряс его Майта за руку. – Я тебя предупреждал, я тебе внушал: действие выбирает методы. Сейчас назад пути уже нет. Мы не можем отступить. Возьми этих ребят. Они прошли испытание, явившись сюда. Они – революционеры, какие тут еще нужны доказательства? Брат, неужели мы отступим?

Произнося эти слова, он убеждал себя самого и, вторя самому себе, повторял заговор для просветления: «Будь как машина, будь как солдат». Вальехос безмолвно вглядывался в него – с сомнением? – в попытке понять, совпадают ли слова Майты с его же мыслями. Но когда тот смолк, лейтенант уже опять овладел нервами и искусством принимать мгновенные решения. И подошел к школярам, слушавшим их диалог.

– Я рад, что это произошло, – сказал он, войдя в их строй. – Рад, потому что теперь знаю: есть на свете такие храбрецы, как вы. Добро пожаловать в борьбу, ребята. Хочу пожать руку каждому из вас.

На самом деле он начал поочередно обнимать их, крепко прижимая каждого к груди. Майта, сам не зная, как очутился среди них, тоже обнимал школяров и как в тумане видел среди них Гонсалеса и Кондори. Волнение захлестывало его. В горле стоял комок. Кое-кто из мальчишек плакал: слезы текли по их радостным лицам, а они обнимали Майту, Гонсалеса, Кондори, друг друга. «Да здравствует революция!» – крикнул один, а второй – «Да здравствует социализм!» Вальехос поднял руку, призывая к тишине.

– Я, наверное, никогда в жизни не был так счастлив, – говорит доктор Кордеро Эспиноса. – Так прекрасны были эти наивность и идеализм. Мы чувствовали себя так, словно у нас выросли усы и бороды, а сами мы стали выше ростом и крепче телом. Знаете, ведь ни один из нас не бывал в борделе. Я, по крайней мере, сохранял невинность. И тогда мне казалось, что я расстаюсь с ней.

– А обращаться с оружием кто-нибудь из вас умел?

– На занятиях по военному делу нам давали несколько уроков стрельбы. Может быть, кто-то стрелял из ружья. Но мы немедленно исправили это упущение. И Вальехос, покончив с объятиями, прежде всего объяснил нам, что такое маузер.

Покуда лейтенант обучал школяров обращению с оружием, Майта рассказывал Кондори и Гонсалесу о том, что произошло. Они не возмутились, узнав, что, по всей видимости, рассчитывать больше не на кого, не стали возражать, когда понятно стало, что революционеры – это только они да кучка зеленых юнцов. Слушали его сосредоточенно и вопросов не задавали. Вальехос поручил двоим мальчишкам пригнать такси. Фелисио Тапиа и Уасаскиче бегом кинулись исполнять приказ. Перекроили план операции. Разделившись на две группы, займут полицейский участок и отделение Гражданской гвардии. Майта слушал, краем глаза наблюдая за крестьянами. Скажет ли Гонсалес: «Видишь теперь, что у нас были основания сомневаться»? Нет, тот ничего не сказал – с непроницаемым лицом, с карабином в руках молча слушал Вальехоса.

– Приехали такси! – крикнул Перико Темоче, стоявший у ворот.

– Я никогда не был настоящим таксистом, – уверяет меня сеньор Онака, меланхолически указывая на пустые полки своего магазинчика, которым полагалось бы ломиться от разнообразных хозяйственных товаров и продовольствия. – Я всегда был директором и владельцем этого заведения. Хотите верьте, хотите нет, но у меня был самый богатый ассортимент товаров во всем Хунине.

Его желтое лицо перекашивает горькая гримаса. Сеньор Онака был излюбленной жертвой мятежников, без конца опустошавших его магазин. «Восемь раз, – уточняет он. – Последний налет был три недели назад, когда гринго уже были здесь. При них или без них – разницы никакой: та же хрень. А те явились в шесть, все в масках, заперли дверь и говорят: показывай, собака, где прячешь свое добро. Прячу? Ищите, что найдете – ваше. Я по вашей милости остался ни с чем. Ну, разумеется, они ничего не нашли. Вы, может, говорю, жену заберете? Это все, что у меня есть. Понимаете, я тогда и страх потерял. Вот в последний раз было: чего же, говорю, не прикончите меня? Потешьте душу, убейте человека, которому вы всю жизнь отравили. Из пушки по воробьям не стреляют, отвечает мне один из них. И все это – средь бела дня, в шесть пополудни, когда на улицах Хаухи полно нашей полиции, солдат и морской пехоты. Не это ли лучшее доказательство, что все они заодно?» Сопя, он глубоко вздыхает, бросает взгляд на жену, которая, склонясь над прилавком, пытается читать газету, поднося страницы к самым глазам. Оба они уже стары.

– Ну, поскольку она еще в силах обслуживать клиентов, я решил на своем форде податься в таксисты, – продолжает сеньор Онака. – Тут злая судьба свела меня с Вальехосом и впутала в его дела. Тут я и машину изуродовал и выложил дикие деньжищи за ремонт. Попал в аварию, раскроил себе бровь и еще посидел в каталажке, пока не выяснили, что я не виновник, а потерпевший.

Мы стоим в углу его обветшалого заведения: нас разделяет прилавок. На другом его конце сеньора Онака отрывается от газеты всякий раз, как входит посетитель за свечами или сигаретами – единственным, что вроде бы имеется тут в изобилии. Супругов Онака, японцев по происхождению, внуков иммигрантов, в Хаухе называют китайцами, на что сеньор Онака внимания не обращает. Но, в отличие от доктора Кордеро Эспиносы, он не воспринимает свои злосчастья философски и иронически. Заметно, что он пал духом и зол на весь мир. Он и доктор Кордеро – единственные из всех, с кем я говорил в Хаухе, кто открыто высказывается против «террористов». Все остальные, включая и тех, которые стали жертвами покушений, хранят гробовое молчание по поводу революционеров.

– Я только открыл магазин, как появился сын Тапиа с улицы Вильяреаль. Срочный, мол, заказ, сеньор Онака! Надо в клинику свезти одну больную сеньору. Сел за руль, парнишка Тапиа пристроился рядом и, помню, еще сказал: «Поскорей, а то она умирает». Артист! Перед тюрьмой стояло еще одно такси, загруженное винтовками. Я припарковался за ним. И спросил еще, помню, младшего лейтенанта Вальехоса, где же, дескать, та, что помирает? Он ничего не ответил. А вот второй, тот, что был из Лимы, Майта, что ли, его звали, упер мне в грудь ствол и говорит: «Хочешь жить, делай, что скажут». Я со страху чуть было, уж простите за грубое слово, не обделался. Перепугался, да, не скрою. Я тогда впервые их увидал. И какого же дурака свалял. У меня ведь тогда и деньги-то водились. Вполне мог бы взять жену да свалить отсюда. И тихо-мирно доживали бы где-нибудь свой век.

Кондори, Майта, Фелисио Тапиа, Кордеро Эспиноса и Теофило Пуэртас сели в его такси, загрузив туда половину винтовок и патронов. Майта предупредил Онаку: «При малейшей попытке привлечь внимание застрелю». Он сидел сзади. Во рту у него пересохло, а ладони взмокли. Впритирку к нему сели на винтовки бригадир и Пуэртас. Рядом с водителем устроились Фелисио Тапиа и Кондори.

– Не знаю, как я никуда не врезался, как никого не сбил, – шамкает беззубым ртом сеньор Онака. – Я сперва думал, это воры и убийцы сдернули из тюрьмы. Но почему ж тогда лейтенант с ними? И что тут делает мальчик из почтенного семейства Тапиа и сынок доктора Кордеро, настоящего кабальеро? Они сказали мне что-то там про революцию и еще про что-то. Что это все такое было? С чем это едят? Велели доставить их на улицу Манко Капака, к отделению Гражданской гвардии. Там этот, из Лимы, вышел, а с ним – Кондори и Тапиа. Двоих оставили сторожить меня, и Майта этот им сказал: «Попробует слинять – убейте его». Потом, конечно, эти ребята клялись, будто все было понарошку, что ни за что бы не стали стрелять. Но теперь-то мы знаем, что и такие сопляки тоже убивают – камнями, ножами, топорами, правда ведь? И вообще узнали много такого, о чем в ту пору понятия не имели. Тихо-тихо, ребятки, не балуйте с оружием, вы же меня знаете, я человек тихий, мухи не обижу, и вас возил сколько раз. Зачем вам это? И что вы там внутри забыли? Социалистическую революцию, сеньор Онака, ответил мне младший Кордеро – ну, тот, которому сейчас дом сожгли и взорвали контору. Социалистическую революцию? Это что такое? Я, кажись, впервые тогда услышал эти слова. Вот тут я и узнал, что четверо взрослых и семеро школяров-хосефинов, чтоб им пусто было, выбрали мой бедный форд, чтобы сделать социалистическую революцию.

У дверей участка часовых не было, и Майта знаками показал Кондори и Фелисио Тапиа: он зайдет первым, они прикрывают. Кондори держался спокойно, но Тапиа был очень бледен, а карабин он сжимал с такой силой, что кисти стали лиловатыми. Майта вошел в двойное помещение, снял автомат с предохранителя и крикнул:

– Руки вверх или стреляю!

Его появление в полутемной комнате оборвало на середине процесс зевания, которому предавался человек в трусах и майке, отчего на его лице застыло очень глупое выражение. Он тупо смотрел на Майту и поднял руки лишь после того, как следом за ним появились, наведя на него стволы, Кондори и Фелисио Тапиа.

– Займитесь им, – сказал Майта и устремился вглубь кватиры. Пересек угрюмый коридор, ведший в патио, где двое полицейских, в форменных башмаках и брюках, но по пояс голых, мыли лица и руки в лохани с мыльной водой. Один улыбнулся ему, приняв за своего.

– Руки вверх или стреляю, – негромко на этот раз скомандовал Майта. – Руки вверх, мать вашу.

Оба повиновались, причем один – так поспешно, что опрокинул лохань. От пролитой воды утоптанная земля патио потемнела. «Чем вы там гремите, вашу мать?» – донесся сонный голос. Сколько их там внутри? Кондори был рядом, и Майта прошептал ему: «Отведи этих», – вглядываясь туда, откуда послышался этот протест. Пригнувшись, он бегом пересек маленькое патио и застыл на пороге, сдержав уже готовое вырваться «Руки вверх!». Вдоль стен стояли раскладные койки: три были заняты – на двух спали, человек на третьей покуривал, лежа на спине. Из транзистора рядом раздавалась мелодия гуайньо[34]. При виде Майты и наведенного автомата он сперва замер, а потом резко выпрямился.

– Я думал, они там дурака валяют, – пробормотал он, выронил сигарету и поднял руки за голову.

– Разбуди их, – сказал Майта, показывая на спящих. – Не вынуждай меня стрелять – я тебя убивать не хочу.

Не поворачиваясь спиной и не спуская глаз с автомата, полицейский попятился, как краб, к соседним кроватям. И стал тормошить своих товарищей:

– Кончайте дрыхнуть, просыпайтесь живей! Хрень какая-то происходит.

– Я думал, сейчас начнутся пальба, шум и гам. Думал, увижу Майту, Кондори и мальчишку Тапиа на полу, в крови, а охранники, решив, что я – с ними, заодно и меня пристрелят, – рассказывает сеньор Онака. – Однако ни единого выстрела не было. Тут подъехало такси с Вальехосом. Он уже захватил участок на проспекте Боливара, а лейтенанта Донго и троих гвардейцев посадил в камеру. Спросил у сопляков, все ли в порядке. Не знаем, говорят. Я ему говорю – отпустите, мол, у меня жена больная. Не бойтесь, сеньор Онака, он отвечает, вы нам нужны, потому что никто из нас машину не водит. Нет, вы подумайте, это же ни в какие ворота не лезет – революцию затевают, а сами за рулем не сидели.

Когда Вальехос и Зенон Гонсалес вошли в участок, Майта, Кондори и Тапиа как раз запирали в спальне полицейских, привязав их сначала к койкам. Карабины и пистолеты были рядком сложены у входа.

– Все прошло гладко, – сказал Майта, с явным облегчением увидев их. – А что там, в комиссариате?

– И там тоже, – ответил Вальехос. – Ну, отлично. Поздравляю. Итого у нас теперь десять стволов.

– Людей не хватит, – сказал Майта.

– Хватит, – сказал Вальехос, оглядывая новенькие маузеры. – В Учубамбе людей в избытке, так ведь, Кондори?

Не верилось, Майта, что все прошло так легко и просто.

– Они загрузили в мой «форд» еще кучу оружия, – вздохнул сеньор Онака. – Велели мне ехать к телефонной компании и там ждать.

– Я подходила к конторе, смотрю: два таксомотора, а за рулем одного сидит китаец-лавочник, ну этот, обирала несусветный, Онака его звали, – говорит сеньора Адриана Тельо, маленькая сморщенная старушка с узловатыми пальцами. – Рожа перекривленная, такая, что видно – встал нынче не с той ноги. Не в себе он. Чуть увидели меня, пассажиры его выскочили из машины и вместе со мной зашли… Да нет, с чего бы мне обращать на них внимание? В ту пору у нас в Хаухе не то что революций, а и краж не было. Погодите, говорю, рано еще, закрыто все. А им как горохом об стенку: перескочили через стойку, а один опрокинул при этом стол Асунтиты Асис, земля ей пухом. Что такое? Что вы делаете? Что вам надо? Нам надо отключить телефон и телеграф. Вот спасибо-то, осталась я без работы. Ха-ха, вот, ей-богу, это первое, что мне тогда в голову пришло. Сама удивляюсь, как еще хватило духу острить. Но как вам эти бесстыдные гринго, что явились к нам якобы помогать? Говорят только на своей тарабарщине, ходят со своими ружьями, вламываются в дома к добрым христианам, ведут себя так, будто мы их колония. Видно, не осталось больше в нашем Перу патриотов, если мы терпим такие бесчинства, сносим такие унижения.

При виде того, как Майта и Вальехос взломали кабинку телефонистки и начали прикладами разносить приборную панель и обрывать провода, сеньора Адриана Тельо попыталась было улизнуть на улицу. Однако Кондори и Зенон Гонсалес задержали ее, давая Вальехосу и Майте довершить разрушение.

– Вот теперь можно не беспокоиться, – сказал Вальехос. – Полицейских взяли в плен, телефонную связь перерезали. Непосредственной угрозы нет, разделяться нам теперь необязательно.

– Найдутся ли в Керо конные? – вслух подумал Майта.

Вальехос пожал плечами: как сейчас узнаешь, кому можно доверять?

– Я имею в виду крестьян, – пробормотал Майта, показывая на Кондори и Гонсалеса, которые по знаку лейтенанта выпустили наконец женщину, и та в ужасе выскочила на улицу. – Если дойдем до Учубамбы, они не подведут.

– Дойдем, куда мы денемся, – улыбнулся лейтенант. – И они, ясное дело, не подведут.

Они, товарищ, пешком пошли на площадь. Вальехос приказал Гуальберто Браво и Перико Темоче подогнать такси на угол Пласа-де-Армас и Болоньези. Там будет место сбора. Потом стал во главе прочих и отдал приказ, от которого Майта покрылся мурашками: «Вперед, шагом марш!» Надо думать, этот вооруженный отряд – четверо взрослых и пятеро школяров, шагающих по мощеным улицам по направлению к Пласа-де-Армас, – являл собой зрелище странное, невиданное, непредугаданное, приводящее в замешательство. Оно приковывало к себе взгляды прохожих, застывающих на тротуарах, людей, замиравших в окнах и подъездах домов. Что думали обитатели Хаухи о тех, кто проходил мимо?

– Я в то утро поздно проснулся и как раз брился, – говорит дон Хоакин Самудьо, бывший шляпник, бывший коммерсант, а ныне – продавец лотерейных билетов. – Увидел их из окна и решил, что это репетиция парада ко Дню Отчизны. Чего-то рановато, я подумал. Высунулся и спрашиваю: «Что за шествие?» А лейтенант, который шел впереди, вместо ответа гаркнул: «Да здравствует революция!» И все подхватили хором: «Ура-а-а!». «Что за революция?» – спрашиваю: решил, это игра такая. А младшенький Кордеро мне отвечает: «Та, которую мы совершаем, – социалистическая революция». Потом уж я узнал, что они с этими своими маршами и криками шли грабить банки.

Стали втягиваться на Пласа-де-Армас: Майта отметил, что прохожих мало. А какие были, оборачивались взглянуть на них без особого интереса. Несколько сидевших на скамейке индейцев в пончо повернули головы, провожая их глазами. Люди на манифестацию еще не собрались. Глупо и смешно было бы маршировать наподобие не революционеров, а бойскаутов. Однако Вальехос подал пример, хосефины и Кондори с Гонсалесом стали чеканить шаг – делать нечего, пришлось присоединиться. У него возникло какое-то странное двойственное чувство – к радостному возбуждению примешивалась тревога: да, полицейские заперты, оружие раздобыто, телеграф и телефон блокированы, но все же – не слишком ли уязвим окажется созданный ими отряд? Можно ли так начинать революцию? Он стиснул зубы. Можно. Надо, чтобы стало можно.

– Вошли через центральный подъезд, разве что песен не распевая, – со своей койки в клинике Олавегойа говорит дон Эрнесто Дуран Уаркайя, бывший управляющий «Банко интернасьональ», а ныне раковый больной. – Я увидел их из окна и подумал, что они и в ногу-то ходить не умеют, выучка хуже некуда. А когда они прямиком направились в банк, подумал, что пришли получить средства на очередное гулянье, парад или презентацию. Вышел взглянуть из любопытства, потому что они с порога прицелились в нас, а Вальехос этот крикнул: «Мы пришли забрать деньги, принадлежащие народу, а не империалистам». Такого я стерпеть не мог. И дал им отпор.

– Он на четвереньках заполз под свой стол, – говорит Аделита Кампос, некогда банковская служащая, по выходе на пенсию торгующая травяными отварами. – Вот уж истинно – молодец против овец: выволочку устроить за опоздание или руки распустить, когда рядом окажешься, это он может. А как увидел эти их ружья, на четвереньках удрал под свой стол, никого не стесняясь. Если уж управляющий так себя ведет, чего от нас, служащих, ждать? Мы, само собой, перепугались. И сильней всего – не взрослых, а мальчишек этих. Потому что они орали как оглашенные: «Да здравствует Перу!», «Да здравствует революция!» – и с них сталось бы от чистого восторга лупануть куда придется. Но тут осенило нашего кассира, старика Рохаса. Что с ним? Думаю, уже помер, а верней сказать – убили его, потому что сейчас у нас в Хаухе такая жизнь настала, что своей смертью люди не помирают. А кто убил – неизвестно.

– Как увидел, что они подходят к моему окошечку, открыл левый ящик, – говорит престарелый Рохас, бывший кассир «Банко интернасьональ», который лежит в палате для безнадежных больных в доме престарелых. – Там я держал утренние вклады, всякую ерунду на сдачу и для обмена. Поднял руки и взмолился: «Матерь Божья, сделай так, чтоб они попались на удочку». И они попались. Прямиком устремились к открытому ящику и выгребли все, что там было, – пятьдесят тысяч с небольшим. Сейчас это вообще не деньги, в ту пору – все же кое-что, но пустяк по сравнению с тем, что лежало в правом ящике: около миллиона, который я не успел запереть в сейф. В этом деле они явно были новички-простачки, не чета тем, кто пришел им на смену. Тсс, прошу вас, сеньор, не повторяйте моих слов.

– Это что – все?

– Да-да, все, – дрожащим голосом ответил кассир. – Еще рано, поступления не начались.

– Эти деньги – не нам, а революции, – прервал его Майта. И продолжал, видя недоверчивые лица служащих. – Народу – тем, кто добыл их своим потом. И это не ограбление, а экспроприация. А вам нечего бояться. Враги народа – банкиры, олигархи, империалисты. Они эксплуатируют и вас тоже.

– Да-да, конечно, – сказал кассир. – Все так, как вы говорите, сеньор.

Выйдя на площадь, школяры снова принялись выкрикивать лозунги. Майта, несший мешок с деньгами, подошел к Вальехосу: пойдем теперь в «Банко рехиональ», народ на митинг пока не собрался. Редкие прохожие поглядывали на них с любопытством, но издали.

– Но только поживей, – кивнул Вальехос. – Надо успеть, пока они не заперли двери.

Он пустился бегом, а за ним – все остальные, в том же порядке, как пришли сюда. И спустя считаные секунды бег лишил Майту способности думать. Одышка, стук крови в висках, дурнота вернулись, несмотря на то что бежали они трусцой, словно разминались перед матчем. Когда через два квартала остановились у дверей «Банко Рехиональ», перед глазами у Майты плавали звезды, и он жадно глотал воздух. Нет, Майта, тебе сейчас нельзя падать без чувств. Вместе со всеми он вошел в банк и, опершись о стойку, как во сне увидел за ней испуганное женское лицо, услышал, как Вальехос объясняет: «Это революционная акция! Мы пришли забрать деньги, украденные у народа». Потом толкнул какого-то мужчину, дал ему оплеуху. Надо бы помочь, двигаться, но он знал, что, если потеряет опору, рухнет на пол. Упершись локтями в стойку, он целился в группу сотрудников – одни кричали, другие, казалось, готовы были прийти на выручку тому, кто протестовал, Майта видел, что Кондори и Зенон Гонсалес держат за руки человека за огромным письменным столом. Лейтенант с угрозой навел на него автомат. И управляющий наконец сдался и открыл сейф. Когда Кондори переложил деньги в сумку, Майте стало легче дышать. Растяпа ты: надо было приехать сюда на неделю раньше, чтобы организм привык, освоился на высоте.

– Плохо тебе? – спросил его Вальехос, когда выходили из банка.

– Да прихватило малость, когда бежали… Горная болезнь. Надо митинг провести с теми, кто имеется. Надо-надо.

– Да здравствует революция! – в упоении кричит мальчишка.

– Да здравствует! – подхватывают остальные школяры.

Один наводит свой карабин в небеса; гремит выстрел. Первый сегодня. Остальные хосефины следуют примеру товарища. Со здравицами в честь революции, с пальбой в воздух, криками, адресованными тем, кто приближается, они входят на площадь.

– Все твердили потом, будто никакого митинга не было, потому что никто не хотел слушать его. А те звали людей, которые держались поодаль, а близко не подходили, – говорит Антеро Уильмо, который прежде был бродячим фотографом, а когда ослеп, с восьми утра до восьми вечера торгует у дверей собора четками, молитвенниками и печатными иконками. – Умоляли даже водителей грузовиков: «Остановитесь», «Вылезайте», «Идите сюда». Но те смотрели недоверчиво и прибавляли газу. Но все же митинг был. Я был здесь, я все видел и слышал. Это было еще до того, само собой, как граната со слезоточивым газом обожгла мне лицо. Теперь-то я ничего бы не увидел, а тогда все видел. По правде говоря, митинг был для меня одного.

Это ли было первым признаком того, что расчеты оказались неверны в отношении не только самих заговорщиков, но и всего населения Хаухи? Задачу митинга он понимал совершенно отчетливо: растолковать человеку с улицы цель утренних акций, донести до его сознания исторический и социальный смысл классовой борьбы, показать меру своей решимости восстать, ну и, быть может, даже раздать какую-то часть денег самым бедным. Но там, перед глориэтой, куда забрался Майта, не было никого, кроме уличного фотографа, кучки индейцев, застывших на своей лавочке и старавшихся не смотреть в его сторону, и пяти хосефинов. И напрасно они кричали и размахивали руками, стараясь привлечь внимание тех, кто стоял по углам собора и колледжа Дель Кармен. Если школяры пытались приблизиться, зеваки убегали. Может быть, их пугали выстрелы? Или уже распространилась новость о налетах на банки и они опасались, что их сочтут соучастниками или что в любую минуту может появиться полиция? Имело ли смысл ждать? Сложив ладони рупором, Майта прокричал:

– Мы поднялись на борьбу против буржуазного строя, ради того, чтобы народ разорвал свои оковы! Чтобы прекратить эксплуатацию трудящихся масс! Чтобы разделить землю между теми, кто трудится на ней! Чтобы положить конец ограблению нашей страны империалистическими хищниками!

– Чего ты глотку-то дерешь – они же далеко и тебя не слышат, – сказал Вальехос, спрыгивая со стены. – Только время теряем.

Майта послушался и рядом с ним пошел к углу улицы Болоньези, где под присмотром Гуальберто Браво и Перико Темоче ждали такси. Ну да, митинга не вышло, но по крайней мере утих приступ горной болезни. Они отправятся теперь в Керо? А те, кто должен ждать их там с мулами и лошадьми, уже на месте? Тут Вальехос, будто читая его мысли, сказал:

– Если даже люди из Рикрана не появятся в Керо, это не страшно. Там скота в избытке. Община живет животноводством.

– В таком случае будем покупать, – сказал Майта, тряхнув сумкой, которую держал в правой руке. И обернулся к Кондори, шедшему за ним: – Как дорога до Учубамбы?

– Когда дождей нет – хорошая, – ответил тот. – Я тысячу раз по ней ходил. Ночи, правда, дьявольски холодные. Но как дойдешь до сельвы, считай – дело в шляпе.

Гуальберто Браво и Перико Темоче, сидевшие рядом с водителями, вылезли из машин навстречу новоприбывшим. Досадуя, что не участвовали в налете на банки, стали расспрашивать, что там было, просить рассказать. Но Вальехос приказал отправляться немедленно.

– Ни под каким видом не разделяться, – сказал он, подходя к Майте, который с Кондори и тремя хосефинами уже сидел в такси сеньора Онаки. – Много бегать не придется.

Он отошел ко второй машине, а Майта подумал: «Приедем в Керо, навьючим оружие на мулов, перевалим через хребет, спустимся в сельву, а в Учубамбе члены коммуны встретят нас с распростертыми объятиями. Вооружим их, и там будет наша первая база». Надо верить в лучшее. Даже если кто-то дезертирует, даже если люди из Рикрана не появятся и в Керо тоже, сомневаться нельзя. И разве сегодня утром все не прошло как по маслу?

– Мы думали… – говорит полковник Фелисио Тапиа, военный врач (женат, четверо детей, из них один – инвалид с рождения, а второй, военнослужащий, был ранен при исполнении служебных обязанностей в регионе Асангаро), который находится в Хаухе проездом: он регулярно инспектирует медицинские учреждения по всему департаменту Хунин, – …что гвардейцы и лейтенант, сидевшие под замком, выберутся на свободу нескоро, а поскольку связь перерезана, за подкреплением им придется идти в Уанкайо. Часов пять-шесть, не меньше. А мы в это время уже начнем спускаться в сельву. Кто нас найдет? Вальехос очень толково выбрал зону действий. Там войскам придется трудней всего. Места идеально подходят для засад. Красные сидят в своих логовах: чтобы достать их, надо бомбить вслепую, снося все под корень, либо идти в рукопашную, а это приведет к большим потерям среди личного состава. Если знали бы вы, сколько народу мы уложили в одной этой зоне, вы бы ахнули. Впрочем, полагаю, сейчас в Перу никто ни от чего не ахает. Где мы были? Ну да, мы думали так, а вышло иначе: лейтенант Донго выбрался из каталажки очень скоро. Пошел на телеграф и увидел, что там все раскурочено. Он тогда побежал на вокзал и обнаружил, что тамошний телеграф цел и невредим. Доложил по команде, и автобус с полицией выехал из Уанкайо, едва лишь мы покинули Хауху. И в запасе у нас оказалось не пять часов, как мы предполагали, а два. Какая глупость! Вывести из строя вокзальный телеграф – секундное дело.

– Почему же вы этого не сделали?

Пожилой, одышливый, с прокуренными усиками человек пожимает плечами и выпускает дым разом изо рта и из ноздрей. Наш разговор идет в военном госпитале Хаухи, и полковник Тапиа время от времени оглядывает палату, заполненную больными и ранеными; между ними снуют сестры.

– Представьте себе – не знаю! Полагаю, по дурости. По первоначальному плану всего должно было действовать человек сорок, не считая школяров, а одна группа должна была захватить вокзал. Так мне помнится, по крайней мере. Потом в этой кутерьме планы поменялись, и Вальехос упустил это из виду. Или попросту никто не вспомнил, что на вокзале есть телеграф. Вот так и вышло, что мы тронулись в путь в полном спокойствии и уверенности, что времени у нас – вагон.

Ну, на самом деле особенного спокойствия не было. Когда сеньор Онака (похныкав, что он не может ехать в Молинос, потому что у него жена больная и что бензину дотуда не хватит) наконец тронулся, вышло происшествие с часовщиком. Майта видел, как из застекленной двери с надписью готическим шрифтом «Педро Баутиста Лосада. Часы и ювелирные изделия», фыркая и сопя, как разъяренный бык, появился он собственной персоной – пожилой тощий человек в очках, багровый от негодования и с ружьем в руках. Майта приготовил было свой автомат, но все же ему хватило хладнокровия не выстрелить, потому что тот, хоть и ревел, как буйный псих, даже не вскинул ружье, а размахивал им на манер дубины.

– Коммунисты-гады, не боюсь вас, твари! – орал он, стоя на тротуаре у самого бордюра, и очки прыгали у него на носу. – А спешиться и потолковать кишка тонка?

– Не тормозите, – сказал шоферу Майта, похлопав его по плечу. Слава богу, никому не пришло в голову пристрелить этого задиру.

– Это испанец, – засмеялся Фелисио Тапиа. – Что значит «спешиться»?

– Вся Хауха в один голос твердит, что вы, дон Педро, – самый мирный человек на свете, никогда не скандалили. Какая муха вас укусила в то утро, что заставило выскочить и обрушиться на революционеров с бранью?

– Насчет мухи – не знаю, – шамкая слюнявым беззубым ртом, отвечает из-под викуньевого одеяла дон Педро Баутиста Лосада, который сидит в том же кресле, что и сорок лет назад, с тех пор как приехал в Хауху. – Ярость обуяла. Я видел, как они вломились в банк и как вынесли оттуда вот такую суму с немалой, надо думать, суммой. Но до этого мне дела не было. Но потом они принялись славить коммунистов и палить куда ни попадя. Не думая о том, что шальная пуля может угодить в кого-нибудь. Что за идиотские выходки?! Ну, вот я и схватил свое ружье, которое у меня всегда под рукой на случай незваных гостей. Потом уж обнаружил, что оно и не заряжено.

Пыль, мусор, беспорядок и невероятная дряхлость персонажа напоминают мне эпизод виденного в детстве фильма «Чудесный волшебник». Лицо дона Педро напоминает изюмину; у него густейшие косматые брови. Он уже рассказал, что живет один и даже стряпает себе сам, потому что пользоваться наемным трудом ему приниципы не позволяют.

– Скажите мне, дон Педро, еще вот что. Когда приехала полиция и лейтенант Донго начал искать проводников, чтобы идти вдогонку за мятежниками, вы отказались. Почему? Ваша ярость уже улеглась? Или вы не знаете сьерру Хаухи?

– Да лучше меня ее вообще никто не знает: я был первейший охотник на оленей, – шамкает он, утирая слюни и сочащуюся из глаз мутную влагу. – Но не любить коммунистов – еще не значит любить полицейских. Я говорю о прошлом, потому что в мои года предпочтения уже теряют четкость. И осталось мне только несколько лет да беспрестанно утирать слюни: они текут, потому что зубов-то нет. Я был и до гроба останусь анархистом. А если кто, будь то террорист или полицейский, перешагнет мой порог с дурными намерениями, это ружье выстрелит. Долой коммунизм, мать его так. Смерть полицейским.

Такси одно за другим проехали через площадь Санта-Исабель, где захваченное в тюрьме, в комиссариате и на посту гражданской гвардии оружие планировали перегрузить в кузов машины из Рикрана. Но в тесноте автомобиля, где едва можно было повернуться, никто не жалел, что план не удался. Школяры беспрестанно обнимались и кричали «ура!». Кондори взирал на них бесстрастно и в ликовании участия не принимал. Майта хранил молчание. Но их восторг и радость волновали его. Во втором такси происходило, надо полагать, то же самое. Майта, кроме того, отмечал, как нервно ведет себя шофер и как неуклюже он ведет машину. Машину швыряло на ухабах, потряхивало на каждой рытвине и выбоине, подкидывало на камнях, а сеньор Онака словно задался целью переехать всех ослов, собак, лошадей и прохожих, сколько бы их ни попадалось на пути. Это от страха или во исполнение тактического замысла? Когда в нескольких сотнях метров от Хаухи машину вдруг повело на обочину и шарахнуло о каменное ограждение, отчего оцарапалось крыло, а пассажиры повалились друг на друга, ударяясь о дверцы и окна, все пятеро решили, что сеньор Онака сделал это намеренно. Началась ругань, посыпались оскорбления, а Кондори ударом кулака рассек ему бровь. Онака оправдывался, жалобно твердя, что он не нарочно. Майта вышел из машины и почувствовал запах эвкалиптов. Его донес с соседних гор холодный вечер. Окутанное облаком красноватой пыли, подъехало второе такси, где сидели Вальехос и остальные.

– Из-за этой истории мы потеряли четверть часа, а может, и больше, – говорит Хуан Росас, субподрядчик, водитель грузовика и хозяин фермы, где выращивают бобы и картофель; после удаления грыжи он отлеживается в доме своего зятя в центре Хаухи. – Стали ждать другую машину на замену той, что угробил китаец. Не дождались не то что машины, а даже ослика. Чистое невезение – потому что по этой дороге всегда шли грузовики в Молинос, Керо или Буэна-Виста. А в тот день – ни одного. Майта сказал Вальехосу: «Выдвигайся со своими людьми», – я был среди них, – «и раздобудь лошадей». Потому что никто уже не верил, что в Керо нас ждут люди из Рикрана. Вальехос не захотел идти вперед. И мы остались. Наконец появился грузовик. На вид – довольно свежий, с полным баком, шины перемонтированы. Ну, хоть что-то. Тормознули его, шофер было заупрямился, пришлось его пугнуть. Сели. Лейтенант, Кондори и Гонсалес – впереди. Майта – с простонародьем, с нами то есть, устроился в кузове, и все маузеры туда же погрузили. От долгого ожидания мы приуныли, но, едва лишь тронулись, снова стали распевать.

Грузовик трясло на рытвинах, а хосефины – волосы всклокочены, кулаки вскинуты к плечу – продолжали кричать «ура» Перу и социалистической революции. Майта, сидевший спиной к кабине, глядел на них. И внезапно у него вырвалось:

– Почему не поете «Интернационал», товарищи?

Припудренные дорожной пылью лица повернулись к нему: школяры закивали, раздались голоса: «Да, да, споем-ка Интернационал». Через секунду Майта понял: никто не знал слов и никогда не слышал пролетарский гимн. И вот, под чистейшим небом сьерры, мальчишки в своих измятых форменных костюмчиках поглядывали то на него, то друг на друга, и каждый ждал, что запоет кто-нибудь другой. Майта почувствовал к ним прилив нежности. По возрасту еще не дотягивая до категории «мужчины», они уже получили звание «революционер». С той чудесной безоглядностью, какая бывает только в пятнадцать, шестнадцать или семнадцать лет, они, лишенные политического опыта и идеологической выучки, рисковали всем, что у них было. А может быть, они сто́ят больше, чем пламенные революционеры из РРП (Т), оставшиеся в Лиме, или премудрый доктор Убильюс со своим рабоче-крестьянским воинством, не далее как сегодня утром испарившимся бесследно? Больше, потому что выбрали действие. Майте захотелось обнять их.

– Я подскажу слова, – сказал он, поднимаясь на ноги в тряском кузове. – Поём! Подхватывайте. «Вставай, проклятьем заклейменный…»

И так вот, вразнобой, безбожно фальшивя, пуская петуха, хохоча над оговорками, пели они, вскидывали кулаки к плечу, славя Революцию, Социализм и Перу, оставляя позади встречных погонщиков мулов, огородников из окрестностей Хаухи и редких путников, которые спускались в город мимо водопадов и густых зарослей по скалистому и влажному ущелью, тянувшемуся от Керо к столице провинции. Еще довольно долго пытались спеть «Интернационал», но слуха у Майты не было, и мотив уловить не удавалось. Наконец отказались от этой затеи. Спели государственный гимн и гимн Национального колледжа Святого Иосифа Хаухианского. Так подъехали к мосту Молинос. Грузовик не затормозил. Майта забарабанил по крыше кабины.

– В чем дело? – спросил Вальехос, высунувшись в приоткрытую дверцу.

– Мы разве не будем взрывать этот мост?

Лейтенант скорчил рожу:

– Чем взрывать? Голыми руками? Динамит остался у Чато Убильюса.

Майта помнил, что в каждом разговоре Вальехос твердил, что мост необходимо взорвать: в этом случае полиции придется добираться до Керо пешком или верхом, а это позволит выиграть время.

– Ничего, – успокоил его тот. – Идем с запасом. Пойте-пойте, это скрашивает дорогу.

Грузовик тронулся дальше, а семеро школяров снова принялись распевать и балагурить. Но Майта уже не вмешивался. Он сел на крышу кабины и, глядя на проплывавшие мимо высокие деревья, слыша шум водопадов и птичий щебет, чувствовал, как чистый воздух насыщает кислородом легкие. Высота больше не мучила его. Умиленный весельем мальчишек, он дал волю воображению. Каким станет Перу через несколько лет? Страна превратится в обитель трудолюбивых муравьев или пчел, и атмосфера, благодаря восторженному идеализму этих мальчишек царящая сейчас в кузове грузовика, обретет масштаб общенациональный. Захватит и крестьян, которые станут собственниками своей земли, и рабочих, которые будут владеть заводами и фабриками, и чиновников, которые будут знать, что служат теперь всему обществу, а не империализму, не миллионерам, не касикам, не местным партиям. Сгинут эксплуатация и ущемление прав, отмена права наследства укрепит всеобщее равенство, классовую армию сменит народное ополчение, национализация частных школ и колледжей, передача в общенародную собственность всех промышленных и торговых предприятий, банков, недвижимости приведут к тому, что миллионы перуанцев – и в первую очередь самые неимущие – признают, что вот он, прогресс. Важнейшие посты займут самые работящие, одаренные, революционно настроенные, а не самые богатые и влиятельные, и понемногу, но ежедневно и неуклонно будет уменьшаться пропасть между пролетариатом и буржуазией, белыми – и индейцами, неграми, азиатами, жителями побережья – и горцами, горцами – и обитателями сельвы, говорящими по-испански – и на кечуа, и все, за исключением ничтожной кучки тех, кто сбежит в США или погибнет, отстаивая свои привилегии, объединят усилия для великого созидательного труда для развития страны, покончат с неграмотностью и удушающей централизацией. Расцвет науки сумеет разогнать религиозный дурман. Рабочие и крестьянские советы, созданные на коллективных фермах, в заводских цехах, в министерствах, сумеют воспрепятвовать безудержному росту бюрократического аппарата, который замораживает революцию ради того, чтобы использовать ее в своих интересах. А что он, Майта, будет делать в этом новом обществе, если, конечно, доживет? Он откажется от любой мало-мальски важной должности в каком угодно министерстве, в армии, в дипломатическом ведомстве. Самое большее – возьмет на себя политическое руководство коллективным хозяйством где-нибудь в Андах или проектом освоения Амазонии. Постепенно станут исчезать социальные и моральные предрассудки, и никому в том горниле труда и веры в будущее, каким станет Перу, не будет дела до того, кто с кем живет… Красиво, а, Майта? Очень. Но как же еще далеко до этого…