Община Керо – одна из самых древних в провинции Хунин, и что двадцать пять лет, что столетия назад она выращивает картофель, бобы и коку, пасет скотину на отрогах, куда по крутой тропе можно попасть из Хаухи. Если дожди не размывают дорогу, это занимает часа два. Рытвины и выбоины, превращающие грузовик в дикую мулицу, компенсируются дивными видами: мрачное ущелье, стиснутое горами-близнецами, тянется параллельно пенистой бурной реке, которая называется сначала Молинос, а ближе к поселку – Керо. Деревья с пышными кронами, листья которых от влажного дневного воздуха делаются еще зеленее, как сдвоенными стежками, окаймляют дорогу к вытянутому в длину городку, куда мы въезжаем ближе к полудню.

В Хаухе я выслушал несколько противоречивых версий о том, что происходило в Керо. Он находился в той зоне, которая непосредственно пострадала от войны – от постоянных терактов, как удавшихся, так и предотвращенных, от казней и масштабных боевых операций, проводимых и мятежниками, и правительством. Одни уверяли меня, что Керо был под властью революционеров, превративших городок в настоящую крепость. Другие – что правительственная армия разместила там артиллерийскую батарею, а кроме того, устроила учебный центр, где тон задавали американские инструкторы. Кто-то предупреждал, что в город меня ни за что не впустят: он теперь служит армии концентрационным лагерем и настоящим застенком. «Туда со всей долины Мантаро свозят пленных, на которых отрабатывают самые изощренные методы пыток, а потом, вызнав все, что хотели, живыми сбрасывают с вертолетов над сельвой для устрашения красных, наблюдающих за этим с земли». Все это, как оказывается, басни. Нет в Керо и следа инсургентов или солдат. Но меня не удивляет это новое опровержение слухов: информация в стране утратила объективность и превратилась в вымысел, передаваемый из уст в уста, тиражируемый газетами, радио и телевидением. «Информировать» для нас теперь – значит трактовать действительность сообразно нашим желаниям, опасениям или убеждениям, нечто такое, что, как мы надеемся, заменяет незнание того, что происходит на самом деле и что мы в своем тесном кругу принимаем в качестве неизбежного и окончательного. Поскольку узнать, что же происходит на самом деле, нельзя, перуанцы лгут, выдумывают, мечтают, ищут спасение в иллюзиях. Неисповедимыми путями жизнь в Перу, где так мало людей умеет читать, сделалась литературой. Реальный Керо – тот, по земле которого я сейчас ступаю, – не совпадает с теми вымыслами, которые я слышал. Ни одного человека из противоборствующих лагерей я не вижу нигде. Почему же город так пустынен? Ну, допустим, мужчин призывного возраста взяли в армию, или они примкнули к мятежникам, но отчего же не видно ни стариков, ни детей? Наверное, притаились в своих домах или работают в полях; несомненно, появление любого чужеземца наводит на них страх. Когда миную построенную в 1946 году маленькую церковку с каменной колокольней и черепичной крышей и круглую клумбу на площади, окруженной эвкалиптами и кипарисами, у меня возникает ощущение, что я попал в город-призрак. Не таким ли был Керо в то утро, когда сюда прибыли революционеры?

– Сияло солнце, и площадь была полна народу, собравшегося на работы по благоустройству, – уверяет меня дон Эухенио Фернандес Кристобаль, показывая тростью на небо, набрякшее пепельными тучами. – Я был там, у этой глориэты. А они появились из-за угла. Примерно в это самое время.

Дон Эухенио был в ту пору мировым судьей. Сейчас он на пенсии. Необычайно же в его судьбе то, что после всех этих событий, в которые он погрузился если не с головой, то как минимум по шею, с той самой минуты, как тут появились Вальехос, Майта, Кондори, Зенон Гонсалес и семеро мальчишек в виде эскорта, он вернулся к своим обязанностям и занимал прежнюю должность до выхода на пенсию. Сейчас он живет в предместье Хаухи. Вопреки апокалиптическим слухам о том, что творится в этом краю, отставного судью не пришлось умолять сопровождать меня. «Всегда любил приключения», – сообщил он. Точно так же не пришлось, что называется, клещами вытягивать из него воспоминания о том приснопамятном дне – самом важном за всю его долгую жизнь. Он отвечает на мои вопросы быстро и точно – даже в отношении незначительных подробностей. Не колеблется, не противоречит себе, не допускает нестыковок, позволяющих усомниться в сохранности его памяти. Для человека на девятом десятке это весьма похвально, тем более что я нисколько не сомневаюсь, что многое он скрывает или искажает. В чем конкретно заключалось его участие в этой авантюре? Никто не знает этого наверное. А сам-то он знает или так часто повторял придуманную им версию, что и сам в нее поверил?

– Я не обратил внимания, потому что к нам в Керо часто приезжали грузовики с людьми из Хаухи. Эти вылезли вон там, у дома Тадео Канчиса. И сразу спросили, где можно поесть. Оголодали, видно.

– А то, что они были вооружены, вас не встревожило, дон Эухенио? Помимо карабинов в руках у каждого, в машине ведь был полный кузов оружия.

– Я спросил, не на охоту ли они собрались, – отвечает мне дон Эухенио. – Сейчас не сезон оленей стрелять, лейтенант.

– Нет, милый доктор, мы решили попрактиковаться в стрельбе, – передает он мне слова Вальехоса. – Там, наверху, в пампе.

– Что же тут такого, что ребятишки из колледжа Сан-Хосе приехали на учения? – спрашивает дон Эухенио. – Разве у них нет военной подготовки и, значит, полевых занятий? Разве этот младший лейтенант – не офицер? Объяснение показалось мне вполне правдоподобным.

– Знаешь, покуда не приехали сюда, я не терял надежды.

– На то, что люди из Рикрана ждут нас здесь с лошадьми?

– И они, и Чато Убильюс с шахтерами, – признался Майта. – Да, я все еще надеялся.

Он снова и снова всматривался в зеленую маленькую площадь в центре Керо, словно хотел силой своей воли материализовать отсутствующих. Брови у него были сдвинуты, а губы дрожали. Неподалеку Кондори и Гонсалес разговаривали с группой местных. Хосефины оставались у грузовика, сторожа маузеры.

– Нам вонзили нож в спину, – добавил он еле слышно.

– Ну, если только их не задержала в пути какая-то помеха, – сказал стоявший рядом судья.

– Не было никакой помехи; они не появились здесь, потому что не захотели, – ответил Майта. – Впрочем, другого не стоило и ждать. Чего воздух сотрясать пустыми жалобами. Не приехали – и черт с ними. Обойдемся.

– Вот это верно! – хлопнул его по спине Вальехос. – Как говорится, лучше ни с кем, чем не с тем.

Майта сделал над собой усилие. Надо было избыть это разочарование. Лучший способ – взяться за дело, добыть лошадей или мулов, купить провиант и двигаться дальше. Думай об одном, Майта: перевалить через горный хребет и дойти до Учубамбы. А там, в безопасности, спокойно обдумать стратегию, приободрить свое воинство. По дороге, пока неподвижно сидел в кузове, горная болезнь себя не проявляла. А сейчас в Керо, когда пришлось шевелиться, снова застучало в висках, учащенно забилось сердце, закружилась голова, ослабели ноги. Он попытался скрыть недомогание, когда с Вальехосом и судьей по бокам обходил домики Керо, ища, у кого бы нанять мулов. Кондори и Гонсалеса, имевших знакомых в этой коммуне, отправили раздобывать съестное – поесть сейчас и взять про запас. За наличные, разумеется.

Следовало бы собрать здесь митинг и объяснить крестьянам суть и цель восстания. Но, даже не обменявшись с Вальехосом ни единым словом, он отверг эту идею. Ни к чему было напоминать лейтенанту об утреннем провале. Откуда же такое уныние? Как стряхнуть его с себя? Беспричинное веселье, владевшее им по дороге, отогнало тяжкие думы. Сейчас они возвращались снова и снова: четверо взрослых и семеро подростков взялись осуществить планы, которые рушились на каждом шагу. Это пораженческие настроения, Майта, это путь к провалу. Вспомни, ты хотел уподобиться машине. Он улыбнулся и сделал вид, что понимает, о чем беседуют на кечуа мировой судья и хозяйка лавочки, у которой они остановились. Не французский надо было выучить, Майта, а кечуа.

– Ох, как долго они морочили голову насчет того, чтобы побыть тут еще какое-то время. – Дон Эухенио в последний раз затягивается крошечным окурком. – Сколько именно? Два часа, самое малое. Придут в десять, а уйдут после полудня.

Он должен был бы сказать «уйдем». Разве он был не с ними? Но дон Эухенио в свои восемьдесят с лишним лет никогда не допустит оговорки, которая позволит предположить, что он был заодно с мятежниками. Мы стоим под навесом глориэты, а вокруг – стена непрекращающегося дождя, извергаемого на городок свинцовыми, горбатыми тучами. Сильный, но краткий ливень сменяется великолепной радугой. Потом небо очищается, оставляя нам мельчайшую невидимую морось – вроде той, которой пропитан лимский воздух, – блещущую на траве этой площади в Керо. Мало-помалу воскресают члены коммуны, еще живущие тут. Они появляются из своих домов, как призраки: индианки, погребенные под множеством своих одежек, дети в сомбреро, древние старцы в сандалиях-охотас. Приближаются к дону Эухенио, обнимают его. Одни удаляются, обменявшись с ним несколькими словами, другие остаются с нами. Слушают, как он вспоминает этот давний эпизод, иногда едва заметно кивают, иногда перебрасываются краткими замечаниями. Но когда я пытаюсь выяснить что-либо о нынешнем положении дел – замыкаются в непроницаемом молчании. Или лгут: не видели ни солдат, ни партизан, ничего не знают о войне. Как я понимаю, среди них нет никого, кто по возрасту был способен драться. А отставной мировой судья города Керо в своем тесноватом жилете, в надвинутой на глаза суконной шляпенке, в до блеска вытертом пиджачке с непомерно широкими подложенными плечами кажется сказочным гномом, отделенным от мира кручами Анд. Позванивающий металлическими нотками голос его доносится словно из глубокого ущелья.

– Почему они так надолго застряли в Керо? – спрашивает он, сунув большие пальцы за проймы жилета и задрав голову к небу, словно ответ таится там, в облаках. – Потому что раздобыть лошадей было непросто. Здешние люди не могут оставаться без своих орудий труда. И внаем их отдавать не желают, даже за приличные деньги. В конце концов уговорили вдовую донью Теофрасию Сото де Альмарас.

– А, кстати, что с ней сталось? – слышится ропот и несколько фраз на кечуа, одна из женщин крестится. – А-а, померла? Погибла при обстреле? Стало быть, партизаны были здесь? Ушли уже? Многие погибли? А почему ополченцы расстреляли сына у доньи Теофрасии?

Благодаря тому, что дон Эухенио, ведя диалог на кечуа, уточняет подробности по-испански, мне удается узнать или, скорее, угадать суть эпизода, придающего новую актуальность истории Майты. Партизаны были в Керо и казнили тут несколько человек, среди них – сына доньи Теофрасии. Но уже ушли из деревни, когда над ней на бреющем полете пролетел самолет, дав несколько пулеметных очередей. Среди убитых оказалась и донья Теофрасия, которая при звуке мотора вышла из дому взглянуть, что это. И в дверях церкви была убита.

– Вот, значит, как… Не повезло бедняжке, – комментирует дон Эухенио. – Жила на этой улице. Горбунья была и, по слухам, не чуралась колдовства. Ну, так вот, это она после долгих уговоров снизошла и согласилась сдать внаймы лошадок. Однако они были в поле, и, покуда их привели, прошло больше часа. Кроме того, кормежка задержала. Я уже говорил: они были очень голодны и заказали обед у Хертрудис Сапольяку, державшей небольшую харчевню и постоялый двор.

– Какая беспечность, однако.

– Еще бы немного – и полиция взяла бы их, не дав дохлебать куриный супчик… – кивает дон Эухенио.

Хронометраж совершенно ясен. Все совпадает: за час до этого прибывает в Хауху автобус из Уанкайо со взводом гражданских гвардейцев под командой лейтенанта по фамилии Сильва и капрала по имени Литума. Делают кратчайшую остановку в городе, чтобы раздобыть проводника и чтобы лейтенант Донго со своими людьми успел к ним присоединиться. Немедленно вслед за тем начинается погоня.

– А как так вышло, дорогой доктор, что вы отправились с ними? – спрашиваю я в упор, чтобы увидеть, как он заморгает.

Лейтенант Вальехос хотел было оставить его в Керо. Майта доказывал, почему это нужно: чтобы кто-то послужил мостиком между городом и сельской местностью, особенно после всего, что произошло, чтобы организовывать помощь, набирать людей, добывать сведения. И его выбрали для этого. Однако ничего не вышло. Приказы Вальехоса и доводы Майты разбились о решимость маленького юриста: нет, сеньоры, не такой он дурак, чтобы оставаться здесь, дожидаться полиции и платить за разбитые горшки. Он во что бы то ни стало поедет со всеми. Обмен мнениями перешел в спор. Голоса Вальехоса и мирового судьи звучали все громче в полутемной харчевне, пропитанной запахами прогорклого масла и чеснока, и Майта заметил, что Кондори, Зенон Гонсалес и мальчишки перестали есть и прислушались. Нехорошо, что дискуссия делалась все острее и ядовитей. И без того проблем предостаточно, а их слишком мало, чтобы цапаться между собой.

– Хватит спорить, товарищи. Если доктор так настаивает, пусть идет.

Он боялся, что Вальехос станет возражать, но тот предпочел сосредоточиться на содержимом своей тарелки. Судья последовал его примеру, и вскоре атмосфера разрядилась. Вальехос велел бригадиру Кордеро Эспиносе влезть на пригорок и следить за дорогой. Привал в Керо затягивался, и Майта, отрывая зубами кусочки копченой курятины, подумал, что, пожалуй, так засиживаться опрометчиво.

– Надо бы выходить.

Вальехос, глянув на часы, кивнул, но продолжал неторопливо есть. Майта в глубине души признал его правоту. В самом деле, как трудно встать, размять затекшие ноги и пуститься в путь по горам – а сколько он продлится? А что, если новый приступ горной болезни приведет к обмороку? Его взвалят, как кладь, на спину лошади. Какая нелепость – страдать от горной болезни в этих обстоятельствах. Для революционера это непозволительная роскошь. Тем не менее ему и в самом деле было нехорошо: лихорадило, болела голова, по всему телу разливалась слабость. И самое главное – гулко колотилось сердце. Он вздохнул с облегчением, увидев, что Вальехос и судья оживленно беседуют. Чем объяснить отсутствие людей из Рикрана, которые шарахнулись, как испуганные кони? Решили не являться на сходку, которой вчера еще радовались? Получили приказ-запрет от Чато Убильюса? Какое-то невероятное совпадение: Убильюс, шахтеры, люди из Рикрана вдруг, разом, не сговариваясь, решили отстать. Разве сейчас это важно, Майта? Сейчас – нисколько. А вот когда история начнет подводить итоги и восстанавливать истину – будет очень даже важно. (Но мне ли, в данном случае играющему роль этой самой истории, мне ли не знать, что все не так просто, ибо не всегда время воздействует на истину; что же касается конкретных событий, то есть отсутствия этих людей в решительную минуту, то невозможно с абсолютной точностью установить, дезертировали ли одни, поторопились ли, нарушив договоренность, другие, или во всем виновата была нескоординированность дней и часов. И нет решительно никакой возможности узнать это, потому что и сами действующие лица этого не знают.) Он проглотил последний кусочек и вытер руки салфеткой. Полутьма, царившая в этой комнате, поначалу скрывала мух, но сейчас он увидел их: они густо обсели стены и потолок и бесстыдно ползали по столу между тарелками с едой и руками сотрапезников. Как, вероятно, в каждом доме Керо, где нет ни света, ни водопровода, ни канализации, ни ванн. Мухи, блохи и тысяча других насекомых составляют неотъемлемую часть убогой меблировки, становятся владыками и повелителями утвари и постели, неуклюжих топчанов, приткнутых к стенам из тростника и кирпича, выцветших изображений Пречистых Дев и святых, прикнопленных к дверям. Если обитателям ночью захочется встать по нужде, духу не хватит выйти наружу. Справляют нужду здесь же, у кровати, где спят, и у очага, где стряпают. В конце концов, пол земляной, а земля проглотит мочу и следов не оставит. А запах тоже не страшен, потому что исчезнет, смешавшись с разнообразными видами смрада отбросов и грязи, пропитавшими в доме воздух и сделав его еще плотнее и тяжелее. Ну а если посреди ночи приспичит по-большому? Хватит ли духу выйти наружу, где темно, ветрено, холодно и мокро? Нет, присядут здесь же, между очагом и кроватью. Они вошли в тот миг, когда хозяйка, старая индианка, с морщинистым лицом, с гноящимися глазами, с двумя длинными косами, бившими ее по спине при каждом шаге, загнала за сундук нескольких морских свинок, пробегавших по комнате. Эти зверьки спят с нею, притулившись к ее старому телу в поисках тепла? Сколько месяцев, сколько лет эта сеньора не меняла свои юбки, которые старились на ней и вместе с ней? Сколько прошло месяцев, лет с тех пор, как она вымылась полностью и с мылом? Да мылась ли она вообще хоть раз в жизни? Недомогание от горной болезни прошло, вытеснилось печалью. Да, Майта, миллионы перуанцев живут в этой грязи, в этом бесприютстве, в лужах мочи и кучах экскрементов, без света и воды, живут той же растительной жизнью, в той же оскотинивающей рутине, жизнью первобытной, почти уподобляясь животным, что и эта женщина, с которой он, как ни старался, смог обменяться лишь несколькими словами, потому что испанский язык у нее – в зачаточном состоянии. Неужели не достаточно просто приоткрыть глаза пошире, чтобы оправдать все, что сделано, и все, что еще предстоит сделать? Когда перуанцы, живущие, как эта женщина, поймут, что обладают силой, что им достаточно лишь осознать это и применить ее – и пирамида эксплуатации, неволи и террора, именуемая Перу, рухнет, как подгнившая крыша. Когда они поймут, что, восстав, сменят наконец свое скотское существование на достойную жизнь, тогда революция станет всесокрушающей.

– Ну, пора, – сказал Вальехос, поднимаясь. – Пошли. Зарядим оружие.

Все заторопились на улицу. Майта, выйдя из полутьмы на свет, почувствовал, что оживает. И стал помогать школярам доставать карабины из кузова и навьючивать их на мулов. На маленькой площади Керо, не проявляя к ним никакого интереса, продолжали свою торговлю индейцы.

– Они довольно легко меня убедили, – говорит дон Эухенио, задним числом сокрушаясь о своей доверчивости. – Лейтенант Вальехос объяснил, что, помимо обучения мальчишек, он намеревается захватить имение Айна в общине Учубамба. Главой которой, если помните, был Кондори, а его заместителем – Зенон Гонсалес. Как же тут было не поверить? За несколько месяцев до этого я разбирал тяжбу в Айне. Члены общины Учубамба захватили земли имения Айна и требовали признать свои права на них. Разве лейтенант не был представителем военной власти в провинции? Я должен был исполнить свой долг, иначе что же я за судья, скажите на милость? И потому, хотя путешествие было нешуточным, а мне уж было под шестьдесят тогда, я с дорогой душой отправился с ними. И считал это более чем нормальным. Разве нет?

Да, судя по тому, как естественно он об этом повествует, так оно и было. Выглянуло солнце. Дон Эухенио просиял.

– Удивительно, что вы остались с ними, когда началась стрельба.

– Еще какая! – отвечает он, не колеблясь. – Началась довольно скоро после нашего отъезда, когда мы были уже на берегу Уайхако.

Он слегка щурится – веки покрываются морщинками, брови приходят в движение, – и глаза становятся влажными. Должно быть, это от солнца, от чего же еще? Поверить не могу, что бывший мировой судья Керо пустил ностальгическую слезу, припомнив то, что было в тот день. Впрочем, не исключено: в его-то годы прошлое, даже самое горестное, навевает светлую печаль.

– Спешка была такая, что я даже не собрал чемоданчик с самым необходимым, – бормочет он. – Вышел в чем был, вот как сейчас, – при галстуке, в жилетке и в шляпе. Тронулись в путь, а спустя час-полтора началось веселье.

Он хихикает, и сейчас же его смешок подхватывают люди, окружающие нас. Их шестеро: четверо мужчин и две женщины – все в годах. Кроме них, на заплесневелом бортике глориэты пристроились несколько ребятишек. Я спрашиваю взрослых, были ли они тут, когда появилась полиция. Взглядом, искоса испросив у судьи разрешения, они кивают. Я обращаюсь к самому старшему из крестьян и допытываюсь, как это было, что произошло тут, когда революционеры уехали. Он показывает на угол площади, где обрывается дорога: вот здесь, рыча и дымя, остановился автобус с полицией. Сколько их было? Много. Сколько именно? Человек пятьдесят, наверное. Ободренные его примером, остальные тоже предаются воспоминаниям, которые вскоре уже звучат одновременно и наперебой. Мне трудно следить за нитью повествования, которая вьется в этом лабиринте, где кечуа мешается с испанским, а эпизоды четвертьвековой давности – с бомбардировкой, произошедшей несколько дней или недель назад – это тоже путается, – и с казнями, чинимыми мятежниками. В головах этих крестьян происходит, естественно, соединение, установить которое мне стоит большого труда и которое увидят очень немногие мои соотечественники. В итоге мне удается выяснить, что пятьдесят или шестьдесят полицейских полчаса примерно обшаривали деревню, входили в дома, где попрятались жители, спрашивали их, куда девались. Кто? Революционеры? Коммунисты? Нет, таких слов они не употребляли. Говорили – ворье, жулье, бандиты. Вы уверены?

– Разумеется, они уверены, – отвечает олицетворяющий их дон Эухенио. – Примите в рассуждение – другие были времена, никому и в голову не приходило, что это – революция. И вспомните, кроме того, что они перед тем, как покинуть Хауху, ограбили два банка…

Смеется он, а за ним следом – все остальные. А за эти полчаса были какие-нибудь трения между жителями и полицией? Нет, никаких, полиция убедилась на месте, что «бандиты» ушли и что местные жители не имеют к ним никакого отношения и не знают, что произошло в Хаухе. Я же говорю – другие времена были: полиция еще не считала, что, пока не доказано обратное, каждый, кто носит пончо и сандалии-охотас, – приспешник мятежников. Наш мир в предгорьях Анд еще не поляризовался до нынешней своей крайности, когда обитатели его могут быть заодно либо с мятежниками, либо с их палачами.

– А мы тем временем, – говорит мировой судья, и взгляд его снова подергивается влагой, – мимо рта ничего не проносили.

Дождь хлынул через четверть часа после выхода из Керо. Дождь сильный, с каплями такими крупными, что порой казался градом. Сначала решили где-нибудь укрыться и переждать, но спрятаться было негде. «Как же изменился пейзаж», – подумал Майта. Он, вероятно, был единственным, на кого ливень подействовал благотворно. Вода бежала по лицу, пропитывала волосы, проникала меж полуоткрытых губ – и исцеляла, как бальзам. После полей Керо дорога круто пошла вверх. И пейзаж до такой степени был непохож на тот, что окружал их на пути от Хаухи к Керо, что казалось, они снова очутились в другом краю, в чужой стране. Исчезли пышные, густые заросли, плотный кустарник, птицы, шум водопада, лесные цветы и тростник, покачивавшийся по сторонам дороги. Голый склон без намека на тропу, а из растительности время от времени попадались лишь напоминавшие гигантские подсвечники кактусы, толстые отростки которых щетинились шипами. Почерневшую землю обременяли зловещего вида валуны и обломки скал. Они шли тремя группами. Кондори и трое мальчишек – впереди, с лошадьми, навьюченными оружием. За ними, в сотне метров, – остальные хосефины во главе с Зеноном Гонсалесом. И замыкающими двигались, прикрывая их, лейтенант, Майта и мировой судья, который тоже знал дорогу до Айны и пригодился бы, если бы этот арьергард потерял контакт с остальными. Но пока Майта еще видел обе передовые группы, двигавшиеся вверх по отрогам, – два пятнышка, то возникавшие, то исчезавшие в зависимости от рельефа местности и от того, с какой силой лил дождь. День, наверное, еще не перевалил за середину, хотя серовато-пепельное небо наводило на мысли о скорых сумерках. «Который час?» – спросил он у Вальехоса. «Половина третьего». Услышав это, он вспомнил, как ученики Салезианского колледжа в ответ на этот вопрос тыкали себя в ширинку со словами: «У меня часы стоят, видишь?» Он улыбнулся этому воспоминанию и, отвлекшись на него, чуть не упал. «Неси дулом вниз, чтоб вода не заливалась», – сказал Вальехос. От дождя земля раскисла. Майта старался ступать по камням, но, подмытые ливнем, они уходили из-под ног, и он то и дело скользил и спотыкался. А вот шедший рядом грамотей из Керо – маленький, собранный, в размокшей от дождя шляпе, с цветным платком, закрывавшим рот и нос, в допотопных башмаках, сплошь облепленных грязью, – шагал по горному бездорожью, как по тротуару. И Вальехос с автоматом за плечом легко и ловко шел чуть впереди, немного наклонив голову, чтобы видеть, куда ступает. Он постоянно уходил вперед, отрываясь от Майты и дона Эухенио, и тем приходилось бегом догонять его. С той минуты, как вышли из Керо, они едва ли перемолвились хоть словом. Цель была – дойти до реки Виэны, то есть до восточного склона, где климат был благоприятней. Кондори и Зенон Гонсалес считали, что, если поднажать, можно успеть туда до ночи. Однако ночевать прямо посреди пуны[35], рискуя попасть под снегопад или буран, – вариант не из лучших. Хотя Майта, несмотря на усталость и накатывавшее временами возбуждение, чувствовал себя хорошо. Неужто Анды наконец-то сменили гнев на милость и приняли его? Неужто он прошел обряд крещения? Тем не менее, когда спустя какое-то время Вальехос сказал, что можно устроить привал, он в изнеможении рухнул на раскисшую землю. Дождь утих, небо очистилось, но две другие группы скрылись из виду. Они спустились в глубокую низину, стиснутую с обеих сторон стенами скал, на которых торчали влажные султаны травы. Вальехос присел рядом, взял у него автомат и тщательно проверил его, подняв и опустив предохранитель. Молча вернул оружие и раскурил сигарету.

Все лицо его было в мельчайших капельках, а сквозь клубы табачного дыма Майта увидел, какое оно напряженное и озабоченное.

– Ты ведь никогда не терял бодрости духа, – сказал он лейтенанту.

– Я и сейчас не потерял, – отвечал тот, посасывая сигарету и выпуская дым разом изо рта и из ноздрей. – Просто…

– Просто не можешь осмыслить то, что случилось сегодня утром. Вот теперь можешь считать, что ты потерял политическую невинность. Революция, брат, позамысловатей любой волшебной сказки.

– Я не хочу обсуждать случившееся утром, – прервал его Вальехос. – Сейчас есть дела поважнее.

Раздался храп. Мировой судья лежал на спине, закрыв лицо шляпой, и, по всей видимости, спал.

Вальехос взглянул на часы:

– По моим расчетам, они только что прибыли в Хауху. Мы их опередили на четыре часа. В этой глуши нас найти как иголку в стоге сена. Полагаю, мы вне опасности. Ладно, давай будить нашего законника и тронемся в путь.

Не успел он договорить, как дон Эухенио привстал. Нахлобучил пропитанную водой шляпу.

– Готов, сеньор лейтенант, – сказал он, откозыряв. – Я – как сова, которая вполглаза спит.

– Удивляюсь вам, доктор, – сказал Майта. – В ваши годы да на вашей должности вам бы лучше было поберечься.

– Ну, сказать по совести, – без малейшего смущения ответил мировой судья, – если бы кто-нибудь меня позвал, я бы тоже, что называется, слинял. Но никто обо мне даже не вспомнил, обошлись как с отбросом. Так что же мне оставалось? Сидеть и ждать, пока полиция сделает меня козлом отпущения? Нашли дурака! Нет, сеньоры, не на такого напали.

Майта расхохотался. Они двинулись дальше и, оскальзываясь на камнях, шли по низине, когда Вальехос вдруг замер и пригнулся. Стал оглядываться и прислушиваться.

– Выстрелы, – сказал он еле слышно.

– Да нет, это гром, – сказал Майта. – Уверен, что выстрелы?

– Схожу гляну, откуда доносятся, – сказал Вальехос. – А вы замрите.

– И полиция поверила во все это, дон Эухенио?

– Разумеется, поверила. Я же правду сказал. Но сперва, конечно, помурыжили малость.

Сунув пальцы в проймы жилета, подняв морщинистое личико к небу, он рассказывает – на площади Керо сейчас вокруг нас собралось человек двадцать стариков и детей, – что его трое суток держали в полицейском участке Хаухи, а потом еще недели две – в комиссариате гражданской гвардии Уанкайо: требовали признаться, что он был сообщником революционеров. Однако судья, само собой, стоял насмерть и без устали твердил одно: ошибка вышла, думал, что им нужен мировой судья, чтобы передать имение Айна членам общины Учубамба, а оружие взяли, чтобы обучать мальчишек-хосефинов военному делу в поле. И пришлось им поверить в эту версию: через три недели он уже снова в родном Керо отправлял прежнюю свою должность, отмывшись от пыли и соломенной трухи и получив богатый материал для увеселения друзей. Он смеется, и в этом смехе мне чудится оттенок издевки. Воздух теперь стал сухим, и на домах, на земле, на склонах окрестных гор охристые тона соседствуют и спорят с золотистыми и зелеными. «Печально видеть эту землю в таком полумертвом состоянии, – сетует дон Эухенио. – Ведь прежде на ней все росло в дивном изобилии. Проклятая война! Она убивает наше Керо. Какая несправедливость! И подумать только – двадцать пять лет назад этот край считался таким бедным. Недаром говорится: не бывает так плохо, чтобы не стало еще хуже – у злосчастья дна не бывает». Однако я не даю старику отвлечься на современность и возвращаю его к прошлому и к вымыслу. Что он делал во время перестрелки? Сколько она длилась? Успели они убраться из низины Уайхако? С самого начала и до самого конца и ничего не упуская, дон Эухенио.

Несомненно, это выстрелы. Майта, припав на одно колено, сжимал в руках автомат и вертел головой во все стороны. Однако здесь, в низине, обзор был ничтожный – взгляд упирался в зубчатую линию гор. Взмахивая крыльями, пронеслась какая-то тень. Кондор? Майта, кажется, никогда не видел их живьем – только на фотографиях. Он увидел, как судья перекрестился, закрыл глаза и, стиснув ладони, начал молиться. Снова раздалась очередь – оттуда же, что и в первый раз. Когда вернется Вальехос? И, словно в ответ на этот немой вопрос, на кромке обрыва появился лейтенант. А следом за ним – Перико Темоче, один из хосефинов из средней группы. Оба соскользнули по склону. Мальчишка был бледен, руки и приклад – в грязи: наверное, упал где-то.

– Бьют по авангарду, – сказал Вальехос. – Но они еще далеко, вторая группа их не видела.

– Что делать будем? – сказал Майта.

– Наступать, – решительно ответил Вальехос. – Передовая группа важней всего, оружие непременно надо спасти. Попробуем отвлечь их на себя, дадим авангарду оторваться. Ну, пошли. Рассыпьтесь.

Покуда карабкались по стене низины, Майта спрашивал себя, почему он не догадался дать карабин дону Эухенио, а тот не попросил. Если будет бой, судье придется солоно. Майта не чувствовал страха и не был взбудоражен. Им владело всеобъемлющее спокойствие. И стрельбе он не удивился. Потому что ждал этого с той минуты, как вышли из Хаухи, и ни на миг не верил, что им дадут такую фору, как сулил лейтенант. Как глупо было засиживаться в Керо.

Добравшись до верха, они стали осторожно вглядываться в даль. Ничего не увидели – только бурая земля, извилистой лентой поднимающаяся все выше и выше, кое-где скалы и поросшие бурьяном пустоши, где можно будет занять оборону, если преследователи появятся из-за гребня.

– Укройтесь за скалами, – сказал Вальехос.

Держа в одной руке автомат, другой он показывал, чтобы разместились подальше друг от друга. Пригнувшись, вертя головой, он почти бежал. За ним следом поспешал судья, а чуть поотстав – Майта и Перико Темоче. Выстрелы стихли. Небо очистилось: облаков стало меньше, а оставшиеся были уже не те свинцовые и чреватые грозой, а белые и пухлые. «Жалко, ливень бы сейчас был кстати», – подумал Майта. Он продвигался вперед, прислушиваясь к себе – не начнутся ли вновь одышка, аритмия, изнеможение. Но нет – он хорошо себя чувствовал, разве что немного замерз. Напряженно всматриваясь в даль, попытался разглядеть передовые группы. И не смог из-за того, что вся местность впереди с честью носила имя пересеченной и не просматривалась. Но в какую-то минуту ему показалось, что он видит в ложбине две движущиеся точки. Он поманил к себе Перико Темоче:

– Они из твоей группы?

Мальчик несколько раз молча кивнул. Растерянное выражение лица придавало ему совсем детский вид. Карабин он сжимал так, словно боялся, что отнимут, и, кажется, лишился дара речи.

– Больше не слышно, – попытался ободрить его Майта. – Ложная тревога.

– Нет, это не ложная тревога, – пролепетал Перико. – Все было взаправду.

И, превозмогая себя, еле слышно принялся рассказывать, как при звуках первых выстрелов вся его группа успела увидеть, как впереди авангард рассеялся так стремительно, что кто-то – скорей всего, это был Кондори – вскинул карабин, чтобы перейти на огонь. Зенон Гонсалес закричал: «Ложись! Ложись!» И они лежали, растянувшись на земле, пока не появился Вальехос и не приказал идти дальше. А его привел сюда в качестве вестового.

– И я знаю, почему именно тебя, – улыбнулся ему Майта. – Ты – самый быстроногий. И, выходит, еще и самый храбрый?

Хосефин, не говоря ни слова, бледно улыбнулся в ответ. Дальше они двинулись вместе, поглядывая по сторонам. Вальехос и судья шли метрах в двадцати перед ними. Через несколько минут услышали новый залп.

– Самый цирк – в том, что я умудрился среди этой пальбы простудиться, – говорит дон Эухенио. – Был проливной дождь, я вымок до костей… понимаете?

Да, этот маленький человечек, затянутый в жилет и прикрытый шляпой, посреди мятежников, под пулями гвардейцев, ведущих огонь с вершин, начинает чихать. Ставя его в трудное положение, я спрашиваю, когда именно он понял, что оказался среди мятежников, а истории про тактические учения и передачу Айны – чистая брехня? Но его не смутить.

– Когда пошла эта трескотня, – говорит он убежденно, – все стало ясно как божий день. Вот ведь чертовщина… Представьте мое положение. Неведомо как взял да и очутился под пулями.

Он замолкает, глаза его снова влажнеют, а я вдруг вспоминаю вечер в Париже: это было по прошествии двух-трех дней после событий, о которых мы говорим с судьей. В некий вечерний час я неизменно переставал писать и выходил на улицу, чтобы купить «Ле Монд» и прочесть ее за чашечкой эспрессо в бистро «Ле Турнон», расположенном на углу моего дома. Имя было написано с ошибкой: вместо «й» стояло «и», но ни малейших сомнений не возникло – речь шла о моем однокласснике по Салезианскому колледжу. И шла она в крохотной, едва заметной – шесть-семь строк и не больше сотни слов – заметке о Перу. Называлась она «Провалившаяся попытка мятежа», или что-то в этом роде, и из нее нельзя было понять, насколько разветвленным было это движение, но зато явствовало, что главарей перестреляли или взяли в плен. А Майта? – он погиб или схвачен? Это было первое, о чем я подумал, когда у меня изо рта выпал окурок «Голуаз», пока я читал и перечитывал эту заметку, не в силах поверить, что в моей отдаленнейшей отчизне могло произойти такое событие и что главным действующим лицом его стал мой одноклассник – мальчик, с которым мы вместе читали «Графа Монте-Кристо». Однако с первой секунды я был уверен, что Майта, с опечаткой упомянутый в газетной заметке, – это он и есть.

– В котором часу начали приводить сюда пленных? – повторяет дон Эухенио, как будто мой вопрос был адресован ему. На самом деле я спрашивал стариков Керо, но хорошо, что мировой судья, человек, пользующийся доверием местных, тоже выказал интерес к этому. – Был уже вечер, не так ли?

Слышится разноголосое «нет», качаются головы, звучат возражения. Не вечером, а пораньше, в конце дня. Полицейские вернулись двумя отрядами: первый привез на крупе одной из лошадей, принадлежавших донье Теофрасии, президента общины Учубамбы. Кондори привезли мертвым? Умирающим. В него всадили две пули – в спину и в шею, и был он весь в крови. Пригнали нескольких мальчишек со связанными руками. В те времена еще брали пленных. А сейчас лучше погибнуть в бою, потому что если возьмут живым, то сперва вытянут из тебя все, что знаешь, а потом все равно пристрелят, верно я говорю, сеньор? У мальчишек из ботинок выдернули шнурки, чтоб не вздумали сбежать. И хоть они волочили ноги, но все равно еле-еле доковыляли. Кондори доставили в дом к вице-губернатору, принялись лечить, но скорей – для очистки совести, и он у них вскорости помер. Через полчаса прибыли и остальные. Вальехос знаками торопил их.

– Живей, живей, – кричал он.

Майта попытался прибавить шагу, но не смог. Теперь и Перико Темоче оторвался от него на несколько метров. Слышались одиночные выстрелы, и он не мог понять, приблизились они или отдалились. Его била дрожь, но не от горной болезни, а от холода. В этот миг он увидел, как Вальехос вскинул автомат: гром выстрела ударил по барабанным перепонкам. Он взглянул на гребень горы, по которому стрелял лейтенант, но увидел только скалы, землю, заросли ичу, остроконечные вершины, синее небо, белые облака. Майта – палец на спусковом крючке – тоже стал целиться туда.

– Ну, чего стали, мать вашу! – торопил Вальехос. – Ходу, ходу!

Майта послушно прибавил шагу и несколько минут шел очень быстро – наклонившись вперед, прыгая по валунам, время от времени пускаясь бегом, спотыкаясь, чувствуя, что холод пронизывает до костей, а сердце колотится как ошалелое. Послышались выстрелы, и он увидел, как совсем рядом пуля раздробила камень. Но, сколько ни вглядывался, стрелявшего он не заметил. Наконец-то он стал машиной, которая не раздумывает, не сомневается, не предается воспоминаниям, а целиком сосредоточена на выполнении задания – бежать, чтобы не отстать. Но внезапно колени у него подогнулись, и он остановился, задыхаясь. Потом, шатаясь, сделал несколько шагов и скорчился за россыпью камней, поросших мхом. Судья, Вальехос и Перико стремительно двигались вперед. Тебе, Майта, их не догнать. Лейтенант обернулся, и он знаками показал ему – иду, мол, следом. А покуда он жестикулировал, понял – и на этот раз совершенно непреложно, – что в нескольких шагах от него ударившая в землю пуля образовала маленькое отверстие в земле и выпустила оттуда дымок. Он весь сжался, съежился как можно сильней, взглянул и справа от себя за бруствером скалы ясней ясного увидел голову полицейского, целившегося в него. И понял, что укрылся не с той стороны. На четвереньках обогнул валун, распластался на земле, слыша посвист пуль над головой. Когда же наконец смог прицелиться, стараясь следовать наставлениям Вальехоса – прорезь должна быть совмещена с мушкой, – и выстрелить, полицейский уже исчез. Автоматная очередь отдалась во всем теле и оглушила. Он увидел, как пущенные им пули оцарапали скалу на метр ниже природного бруствера, за которым прятался полицейский.

– Ходу, ходу, я тебя прикрою, – услышал он голос Вальехоса. Лейтенант целился в скалу.

Майта вскочил и бросился бежать. От холода он совсем окоченел, и казалось, слышит, как хрустят кости под кожей. От этой обжигающе ледяной стужи бросило в пот, как бывает при лихорадке. Добежав до Вальехоса, он припал на колено и тоже прицелился в скалистый валун.

– Там их трое или четверо, – показал лейтенант. – Давай-ка перебежками вперед, а потом по скале. На одном месте не стой, не то нас окружат. Отрежут от остальных. Прикрой меня.

И, не дожидаясь ответа, вскочил и рванулся вперед. Майта, положив палец на спуск, держал на прицеле правую сторону, но там никто не появлялся. Наконец перевел взгляд на Вальехоса и даже сумел из такой дали заметить, что тот подает ему знаки, просит прикрыть. Опять пустился бегом, но не сделал и нескольких шагов, как услышал выстрелы, но не остановился, а еще через минуту понял, что стреляет лейтенант. Когда он догнал его, тот был уже рядом с Перико Темоче и судьей. Паренек, достав из подсумка на поясе обойму, заряжал свой маузер. Стало быть, он тоже стрелял.

– А остальные? – спросил Майта. Перед ними, закрывая весь обзор, высилась скалистая гряда.

– Мы потеряли их из виду, но они знают, что останавливаться нельзя, – сказал Вальехос, продолжая оглядывать окрестности. И добавил, чуть помолчав: – Окружат – нам крышка. Надо идти вперед, пока не стемнеет. Ночью нам опасаться нечего. Ночью настоящей погони не устроить.

«Пока не стемнеет», – повторил про себя Майта. Сколько же осталось? Три, пять, шесть часов? Он не стал спрашивать Вальехоса. Сунул руку в свой заплечный мешок и снова – он уже проделывал это сегодня десятки раз – убедился, что снаряженных магазинов у него в избытке.

– Идем по двое, – приказал Вальехос. – Я – с доктором, ты – с Перико. Вы прикрываете. Смотрите в оба, не расслабляйтесь, бежать пригнувшись. Двинулись, доктор.

Они пустились бегом, и Майта заметил, что в руке мирового судьи появился револьвер. Откуда он взялся? Наверное, лейтенант дал, потому что кобура у него на боку расстегнута. В этот миг он увидел у себя над головой две темные фигуры и наведенные на него стволы. Раздался крик: «Сдавайтесь, сволочи!» Он и Перико выстрелили одновременно.

– Выловили не всех сразу, – говорит дон Эухенио. – Двое мальчишек сумели ускользнуть. Теофило Пуэртас и Фелисио Тапиа.

Я знаю эту историю из первых, что называется, уст, однако не перебиваю его, чтобы определить совпадения и расхождения версий. Версия престарелого мирового судьи из Керо – плюс-минус некоторые подробности – очень похожа на ту, что я уже слышал. Пуэртас и Фелисио были в первой группе, которой командовал Кондори: ее обнаружил один из патрулей, обшаривавших местность. Следуя инструкциям Вальехоса, Кондори попытался, отбив атаку, все же продвигаться вперед, но вскоре был ранен. Мальчишки, испугавшись, бросились бежать, оставив лошадей, навьюченных оружием. Спрятались в логовище вискашей[36]. Просидели там всю ночь, замерзнув до полусмерти. На следующий день, оголодавшие, продрогшие, растерянные, решили дальше не идти и, никем не обнаруженные, вернулись в Хауху. Обоих родители отвели в полицию.

– Фелисио дома крепко вздули. За то, что решил поиграть в революционера, он получил знатную трепку.

Из всех жителей Керо, сопровождавших нас, сейчас осталась лишь чета стариков. Оба вспоминают появление Зенона Гонсалеса – босого, привязанного к лошади, в разорванной рубашке, словно дрался с полицейским, – и следом за ним шли хосефины, тоже со связанными руками и в башмаках без шнурков. Один из мальчишек – кто именно, выяснить не удалось – плакал. Темноволосый такой, на вид – помладше прочих. Плакал потому, что его схватили? Или потому, что был ранен? Или от страха? Да кто ж его знает? Может, от того, какая злая судьба выпала бедному лейтенанту.

Вот так вот карабкались они все вверх да вверх, и Майте казалось, что это продолжается часами, чего быть не могло, потому что свет нисколько не померк. Парами – Вальехос и судья, Майта и Перико Темоче или Вальехос и школяр, а Майта – с судьей: двое бегут, двое прикрывают, потом сменяются, и этого хватало, чтобы отдышаться, а потом лезть по склону дальше. Они видели лица полицейских и обменивались с ними выстрелами, которые, кажется, ни разу не попали в цель. Их было не трое-четверо, как полагал Вальехос, а гораздо больше, ибо в противном случае им следовало бы стать вездесущими, потому что они появлялись в самых разных точках. И на высоких склонах, причем теперь уже – на обоих, хотя опасней оставалась правая сторона, где скалы карнизом низко нависали над плато, по которому бежали мятежники. Следовали за ними по гребню и, хотя Майте казалось, что наконец оторвались от них, неизменно возникали вновь. А он уже дважды перезаряжал автомат. И не испытывал дурноты или недомогания; вот продрог – да, но так его тело отвечало на такие чрезвычайные усилия, на такую беготню на такой высоте. «Как это никого не ранило?» – думал он. Потому что и по ним, и они выпустили уже множество пуль. Полицейские, правда, были осторожны, высовывали только головы и палили наугад, не заморачиваясь прицеливанием, потому что боялись стать легкой мишенью для мятежников. И Майте порой казалось, что это какая-то игра, какая-то шумная, но безобидная церемония. Неужели затянется до темноты? И удастся ускользнуть? Не верилось, что когда-нибудь наступит ночь, что погаснет это сияющее небо. Он не чувствовал уныния. И без высокомерия, без пафоса подумал: «Как бы то ни было, Майта, ты теперь такой, каким хотел быть».

– Ну все, дон Эухенио. Бежим. Нас прикроют.

– Вы и бегите, а я, кажется, отбегался – ноги не держат, – очень медленно ответил ему судья. – Останусь. И это вот прихватите.

И не передал из рук в руки, а швырнул ему револьвер, и Майте пришлось изловчиться, чтобы поймать его. Дон Эухенио сидел на земле, раскинув ноги. Он был весь в обильном поту, а губы кривились так, словно ему не хватало воздуха. И поза его, и выражение лица говорили, что этот человек дошел до предела, сопротивляться больше не может, исчерпал все свои силы и теперь ко всему безразличен.

– Тогда удачи вам, дон Эухенио, – сказал Майта и бросился бежать. Не услышав ни единого выстрела, он быстро преодолел те тридцать-сорок метров, что отделяли его от Вальехоса и Перико Темоче. Оба они стояли на коленях и стреляли. Майта попытался рассказать им про мирового судью, но так задыхался, что голос не повиновался ему и он не сумел издать ни звука. Хотел стрелять – и тоже не смог: автомат заклинило. Тогда он выстрелил из револьвера – выпустил три последних патрона с таким ощущением, будто делает это просто для развлечения. Бруствер был совсем близко, то появлялись, то исчезали полицейские фуражки. Он отчетливо слышал долетавшие оттуда с ветром крики: «Сдавайтесь, сволочи!», «Сдавайтесь, сучье отродье!», «Ваши сообщники уже сдались!», «Начинайте молиться, сучьи дети!» «Им приказано взять нас живыми», – осенило его. Вот почему никого даже не ранило. Полицейские стреляли для вида, просто чтобы вспугнуть их. Неужели и впрямь кто-то сдался? Теперь он уже продышался и снова попытался рассказать Вальехосу о доне Эухенио, но лейтенант резко оборвал его:

– Бегите, я прикрою. – И по его голосу и лицу Майта понял, что он сильно встревожен. – Быстро, это очень плохое место, нас окружают. Ходу, ходу.

И хлопнул его по руке. Перико Темоче побежал. Майта бросился следом и услышал, как засвистели пули, но не остановился, продолжал бежать, задыхаясь и чувствуя, как ледяной озноб прохватывает его мышцы и кости, как стынет кровь, но все бежал и бежал, спотыкаясь, и даже упал два раза, и где-то тогда же выронил из левой руки револьвер, но всякий раз поднимался почти сверхчеловеческим усилием и снова бежал, пока ноги у него не подкосились и он не упал: вначале – на колени, а потом – скорчился на земле.

– Вроде мы их изрядно опередили, – услышал он голос Перико Темоче. И, мгновение спустя: – А где Вальехос? Ты его не видишь? – Долгое молчание, прерываемое только хриплым дыханием. – Майта, Майта, кажется, эти подонки его схватили.

Сквозь застилавшие глаза ручьи пота он разглядел там, внизу, где он оставил лейтенанта, который прикрывал их, покуда они одолевали эти двести метров, несколько зеленоватых фигурок.

– Бежим, бежим, – вскинулся он, пытаясь подняться. Но руки и ноги не слушались, и тогда он крикнул что есть мочи: – Беги, Перико. Я прикрою. Беги, беги.

– Вальехоса привезли к ночи, я своими глазами его видел, а вы – нет? – говорит мировой судья. Двое стариков на площади подтверждающе кивают. Дон Эухенио снова показывает на домик с гербом на фронтоне. – Вон оттуда я его видел. Вон в той комнатенке с балконом нас держали под арестом. А его привезли на лошади: взвалили поперек седла, завернув в одеяло, которое потом пришлось выбросить – оно все вымокло от крови. А умер он на въезде в Керо.

Он слушал пространный рассказ о том, как и кто убивал Вальехоса. Мне столько раз и столько людей в Хаухе и в Лиме рассказывали эту историю, что знаю наверняка: никто не сообщит мне ничего такого, что было бы мне неизвестно. И бывший мировой судья не поможет мне выяснить, какая же из всех гипотез самая верная. То ли Вальехос погиб в перестрелке между мятежниками и полицией. То ли был только ранен, а потом его добил лейтенант Донго в отместку за унижение, которое испытал по его милости, когда восставшие захватили полицейский участок, а его самого заперли в камере. То ли его взяли в плен, целого и невредимого, а потом расстреляли по приказу свыше в высокогорье Уайхако в назидание офицерам, склонным к крамольным настроениям. Судья, предаваясь смутным воспоминаниям, перечисляет мне все эти версии и – соблюдая должную осторожность – дает понять, что склоняется к версии, по которой Вальехос был казнен лейтенантом Донго. Личная месть, противоборство идеалиста и конформиста, бунтаря и столпа режима – вот образы, отвечающие романтическим чаяниям нашего народа. Что, разумеется, не значит, что эта версия не может оказаться истинной. Несомненно в этой части истории – в том, что касается обстоятельств гибели Вальехоса, – лишь то, что она так и останется непроясненной. Неизвестно, сколько пуль он получил: вскрытие не производилось, а в свидетельстве о смерти об этом не упоминается. Показания свидетелей прихотливо расходятся в диапазоне от одной пули в затылок до изрешеченного тела. Несомненно лишь то, что в Керо был привезен труп Вальехоса, привезен на лошади, а потом доставлен в Хауху, где тело на следующий день было передано семье, которая перевезла его в Лиму. Погребен лейтенант был на старом кладбище в Сурко. На этом кладбище захоронения теперь не производятся, надгробья полуразрушены, дорожки же заросли бурьяном. Вокруг могильной плиты, где выбиты лишь имя Вальехоса и дата его смерти, буйно вымахала сорная трава.

– А вы видели, дон Эухенио, Майту, когда его привезли?

К Майте, не спускавшему глаз с полицейских, собравшихся внизу, где он оставил Вальехоса, постепенно стала возвращаться способность дышать, а с ней – и жизнь. Он по-прежнему лежал ничком, целясь в никуда из своего разряженного автомата. Старался думать не о Вальехосе, не о том, что может случиться с ним, а о том, как бы собраться с силами, встать и добраться до Перико. Набрав в грудь воздуха, поднялся, пригнулся и бежал, не разбирая дороги, не зная, стреляют ли по нему, пока не пришлось остановиться. Снова упал, закрыл глаза, ожидая, как вопьются в него пули. Ты умрешь, Майта, это и есть смерть.

– Что делать, что нам делать? – лепетал рядом с ним Перико.

– Беги, я прикрою, – задыхаясь, ответил он, пытаясь перехватить автомат и прицелиться.

– Нас окружили, – проскулил мальчишка. – Нас убьют.

Сквозь ручьи пота, застилавшие глаза, он увидел полицейских – они были повсюду: одни сидели на корточках, другие надвигались на него. Стволы винтовок глядели прямо на него. Губы полицейских двигались, до него доносились голоса, но слов было не разобрать. Но он и так знал, что они кричат ему: «Бросай оружие! Сдавайся!» Сдаться? Все равно застрелят или запытают до смерти. Он что было сил нажал на спуск, но автомат заело. Он несколько секунд бился с ним, но совладать не сумел. Рядом поскуливал Перико.

– Бросай оружие! Руки за голову! – рявкнули совсем близко. – Или вы оба покойники.

– Не хнычь, не доставляй им такого удовольствия, – сказал Майта. – Давай, Перико, бросай карабин.

Он далеко отшвырнул автомат и поднялся, обхватив ладонями затылок. Перико сделал то же самое.

– Капрал Литума! – Казалось, голос усилен мегафоном. – Обыщи их. Если дернутся – клади на месте.

– Слушаюсь, сеньор лейтенант.

Со всех сторон стали надвигаться фигуры в военной форме, с винтовками в руках. Он стоял неподвижно – усталость и озноб усиливались с каждой секундой – и ждал, когда подойдут вплотную, и был уверен, что начнут бить. Но, покуда обшаривали с ног до головы, его лишь толкали. Сорвали с пояса кобуру, обозвали конокрадом и жуликом, приказали вытащить шнурки из ботинок. Связали веревкой руки за спиной. С Перико Темоче проделали то же самое, и Майта слышал, как капрал Литума читал мальчишке нотацию, вопрошая, как же ему, сопляку, не совестно было становиться скотокрадом? Скотокрадом? Думают, они воруют скотину? От такой чуши ему захотелось расхохотаться. Тут его саданули прикладом между лопаток и приказали пошевеливаться. И он двинулся вперед, волоча ноги, потому что ступни болтались в башмаках, ставших чересчур просторными. Он больше не чувствовал себя машиной: теперь снова думал, сомневался, вспоминал, спрашивал себя. И замечал, что дрожит. Не лучше ли смерть, чем та горькая чаша, которую предстоит выпить. Нет, Майта, нет, не лучше.

– Припозднились с возвращением в Хауху не из-за двоих убитых, – говорит мировой судья. – А из-за денег. Где они? С ног сбились, ища, а найти не нашли. Майта, Гонсалес и мальчишки клялись, что всю добычу везли на вьючных лошадях, не считая той ерунды, которую дали сеньоре Теофрасии Сото, вдове Альмараса, за лошадей и Хертрудис Сапольяку за то, что накормила. Полицейские, взявшие группу Кондори, божились, что во вьюках не было ничего, кроме маузеров, патронов и кое-какой провизии, а денег – никаких. Проваландались довольно долго, допытываясь, куда же эти деньги могли деваться. И потому в Хауху попали только на рассвете.

Мы тоже прибудем туда позднее, чем рассчитывали. Несколько часов провели на площади в Керо, время пролетело незаметно, и вот уже быстро темнеет. Грузовик включает фары: я различаю только бурые, убегающие назад стволы деревьев, блестящие камни и камешки, на которых нас так трясет. Я рассеянно думаю о засаде на развилке дороги, о взрыве мины, о том, что в Хауху не попадем до начала комендантского часа и нас задержат.

– Так все же – куда пропали деньги из ограбленного банка? – спрашивает судья, неустанно предающийся воспоминаниям о тех событиях. – Их поделили между собой полицейские?

Это еще одна загадка, остающаяся на поверхности. Но здесь, по крайней мере, имеется след. Изобилие домыслов запутало дело. Насколько возросла сумма того, что было взято мятежниками в Хаухе? Сдается мне, сотрудники банка округлили цифры, а налетчики даже не знали, сколько они уносят, потому что пересчитывать им было некогда. Деньги ехали в сумках, навьюченных на мулов. Знал ли кто-нибудь, сколько там, в этих сумках? Вероятно, никто. Еще вероятней, что часть суммы перекочевала в карманы тех, кто арестовал смутьянов, ибо в банки вернулось лишь пятнадцать тысяч солей – много меньше того, что «экспроприировали» мятежники, и даже меньше того, что, по словам банкиров, было похищено.

– Возможно, это самое печальное во всей этой истории, – рассуждаю я вслух. – То, что начиналось как революция, пусть нелепая, несуразная, но все же революция, завершилось препирательством о том, сколько было украдено и кто сумел украденным поживиться.

– Такова жизнь, – философски отвечает дон Эухенио.

Он представил, что завтра напишут столичные газеты и что скажут товарищи из РРП (Т), и РРП, и компартии, когда прочтут преувеличенные, причудливо приукрашенные, сенсационные, желтые версии недавних событий. Представил себе пленум, который РРП (Т) посвятит извлечению уроков из недавних событий, и почти слышал интонации и модуляции голосов своих прежних товарищей, утверждавших, что действительность доказала правильность научного, марксистского, троцкистского анализа, проведенного партией, и полностью подтвердила обоснованность как ее справедливого недоверия к мелкобуржуазной авантюре, заведомо обреченной на провал, так и отказа участвовать в ней. Намекнет ли кто-нибудь, что это недоверие и этот отказ сыграли свою роль в неудаче? Нет, никому это и в голову не придет. А был бы результат иным, если бы в восстании непосредственно и активно участвовали испытанные партийные кадры? Да. Они смогли бы увлечь за собой шахтеров, Убильюса, людей из Рикрана, и все было бы лучше спланировано и исполнено, и сейчас они двигались бы по направлению к Айне. А ты был честен тогда, Майта? А ты пытался рассуждать здраво? Нет, все было слишком близко, слишком свежо. А следовало с самого начала проанализировать ход событий, хладнокровно и трезво рассудить, способствовало бы участие партийцев успеху восстания, повысило бы оно его шансы на успех или всего лишь отсрочило поражение и сделало его более кровавым.

Майта не сдержал тяжкого вздоха и только сейчас заметил, что стучит зубами. Почувствовал удар прикладом в спину и голос: «Шевелись давай!» Озноб делался невыносимым каждый раз, как в памяти возникал образ Вальехоса, и Майта старался отделаться от него. Он не хотел думать о нем, узнавать, жив ли он, схвачен ли, ранен, убит, избивают ли его или уже добили, – не хотел, потому что знал: горе лишит его сил, столь нужных для того, что предстоит. Ему потребуется стойкость – и куда большая, чем та, которая требуется, чтобы выдержать хлесткий ветер в лицо. Куда увели Перико Темоче? Где все остальные? Удалось ли хоть кому-нибудь скрыться? Он шел один, в двойном кольце полицейских. А те шли, как на прогулке, сунув руки в карманы, поглядывали на него порой, как на диковинного зверя, и, уже позабыв о том, что было недавно, покуривали и болтали. «У меня никогда больше не будет горной болезни», – подумал он. И попытался узнать путь, по которому еще недавно шел вверх по склону, в обратную сторону, но сейчас не было дождя и все казалось совсем иным: краски стали ярче и контрастней, гребни скал – не такими остроконечными. Земля раскисла, и он постоянно оставлял в грязи башмаки. Приходилось то и дело останавливаться и снова обуваться, каждый раз получая от конвоира тычок в спину. Раскаиваешься, Майта? Признаешь, что поторопился? Согласен, что вел себя безответственно? Нет, нет и нет. Наоборот. Невзирая на поражение, на допущенные ошибки, на неосторожные шаги, он гордился собой. Впервые в жизни возникло чувство, что он сделал нечто стоящее, что сумел – пусть хоть на дюйм – двинуть вперед революцию. Не в пример прошлым арестам, его не тяготило ощущение бесполезности. Да, они проиграли, но сумели доказать, что четверо решительных мужчин и горстка школьников захватили город, разоружили силы правопорядка, ограбили два банка и убежали в горы. И доказали, что все это возможно. Левые силы будут иметь в виду этот прецедент: нашлись в их стране люди, которые, не довольствуясь рассуждениями о революции, попытались сделать ее. «Теперь ты знаешь, что это такое», – подумал он, в очередной раз потеряв в грязи башмак. И, покуда обувался, снова получил удар прикладом.

Разбудив дона Эухенио, который уснул на полдороге, я высаживаю его у домика в предместье Хаухи, благодарю за компанию и за воспоминания. Еду прямо в «Альберге де Пака». Кухня еще работает, и можно чего-нибудь съесть, но я довольствуюсь пивом. С кружкой в руке выхожу на маленькую террасу над лагуной. С неба, густо усеянного звездами, льет свет на тихие воды и густой кустарник по берегам круглая белая луна. По ночам здесь слышатся разнообразнейшие звуки – посвист ветра, кваканье лягушек, трели ночных птиц. Но не сегодня. Сегодня все они молчат. Кроме меня, в гостинице только два постояльца – коммивояжеры, торгующие пивом, – и сквозь стеклянные двери из ресторана до меня доносятся их голоса.

Таково завершение центрального эпизода этой истории, ее драматический узел. Он не продлился и двенадцати часов. Началось все на рассвете, когда взяли тюрьму, а завершилось до заката, когда убили Вальехоса, а остальных схватили. Их привели в полицейский участок Хаухи, продержали там неделю, а потом перевели в Уанкайо, где они просидели еще месяц. Потом начали выпускать мальчишек – без лишнего шума и по распоряжению судьи по делам несовершеннолетних, вверившего их попечению родителей, а иными словами – отправившего под домашний арест. Мировой судья Керо через три недели как ни в чем не бывало приступил к исполнению своих обязанностей. Майту и Зенона Гонсалеса отправили в Лиму: сперва – в тюрьму Сексто, потом – во Фронтон, а потом – опять в Сексто. Обоих амнистировали – суд так и не состоялся – через несколько лет, когда к власти в Перу пришел новый президент. Гонсалес сейчас руководит кооперативом Учубамбы, которому после аграрной реформы 1971 года принадлежит имение Айна, и состоит в партии «Народное действие», возглавляя ее зональную организацию.

В первые дни газеты уделяли повышенное внимание и посвящали передовицы, статьи и обзоры под броскими заголовками событиям, которые благодаря биографии Майты были расценены как попытка коммунистического восстания. В «Ла Пренсе» появилась фотография, запечатлевшая его – совершенно неузнаваемого – за тюремной решеткой. Однако не прошло и недели, как тема эта исчезла с газетных страниц. Позже, когда под влиянием Кубинской революции в 1963-м, 1964-м, 1965-м и 1966-м в сьерре и в сельве начались вспышки партизанской войны, ни одна газета не вспомнила, что предтечей этих попыток вооруженным путем установить в Перу социалистический строй был этот изначально ничтожный, да еще и окончательно поблекший с годами, эпизод в провинции Хауха, как и сейчас никто не вспоминает его главных действующих лиц.

Когда же я ложусь спать, то слышу наконец ритмичные звуки. Нет, это не ночные птицы – это ветер бьет о террасу отеля волнами лагуны. Эта нежная музыка и прекрасное звездное небо наводят на мысли о мирной стране, о безмятежно счастливых людях. Они лгут, как лжет всякий вымысел.