Второй разговор я предпочла бы отложить до понедельника, когда вокруг меня будет больше народу, но, вернувшись домой, я замечаю, что дверь в мастерскую открыта. Я захожу и вижу, что у печей стоит Якоб.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я.

– Присматриваю за тем, как горит огонь, – отвечает Якоб, не сводя глаз с одной из печей.

– Не ходил в церковь?

– Нет, я уже давно перестал туда ходить. – Он разворачивается ко мне лицом. – А еще хотел с тобой поговорить. Времени прошло достаточно, Катрейн. Мне нужен ответ.

– Завтра.

– Нет, сегодня. Что ты можешь сказать завтра, то можешь и сегодня.

– Ладно. Я не выйду за тебя замуж, Якоб. Я тебя не люблю и с деловой точки зрения тоже не вижу никакой выгоды в нашем браке. – Ну что ж, слова сказаны. Спокойно и сдержанно.

Лицо Якоба полностью меняется, будто оно может принимать любую форму, как жидкость. В его глазах появляется холод, улыбка сползает с лица.

– Не видишь выгоды с деловой точки зрения? Ты плохо подумала, Катрейн. Я могу погубить и тебя, и все твое предприятие.

– Ну уж нет. – Я вижу по тому, как он морщит лоб, что моя спокойная уверенность вызывает в нем беспокойство. – Кстати, ты здесь больше не служишь. Чуть не забыла тебе сказать.

Он медленно подходит ко мне.

– Ты не можешь так поступить. Не можешь меня прогнать.

– Могу. И только что сделала. Собирай вещи и убирайся из Делфта. Если завтра утром ты еще будешь в городе, я пойду к схауту и заявлю на тебя за убийство.

На его лице отражается целая гамма чувств.

– Это ты собираешься заявлять на меня?

– За убийство Эверта. Не знаю, что ты там ему дал, но это точно не прибавило ему сил. Что это было? Думаю, наперстянка, чтобы у него остановилось сердце. Ты достаточно хорошо разбираешься в травах, чтобы сварить снадобье. И эпидемия чумы пришлась очень кстати. Идеальное время, если хочешь убрать кого-то с дороги, не вызывая подозрений. Думаю, ты постепенно увеличивал дозу, подмешивая ее в еду или питье, пока он не умер. Это объясняет, почему у него был такой благостный вид: остановка сердца.

Якоб смеется. В его смехе слышится уважение и никакого удивления.

– У него была чума, Катрейн. Это видели многие.

– А что именно они видели? Синие пятна, которые ты нанес ему на шею? Я вчера смешивала краску, чтобы получить полуночно-синий. Именно такой, чтобы было похоже на кровоизлияние. К несчастью для тебя, кое-что оказалось испачкано краской. Ступенька лестницы и край алькова.

Якоб подходит ко мне, все еще улыбаясь.

– Но ты этого никому, конечно, не скажешь. Потому что сама ты, Катрейнтье, вовсе не такая милая и невинная. Ты ведь мне так и не рассказала, каково это – чувствовать, что человек, к лицу которого ты прижимаешь подушку, задыхается. Говерт проснулся? Брыкался? Понял, что с ним происходит? Эверт-то, во всяком случае, ничего не заметил, а вот про твой поступок такого не скажешь. Так что можешь меня, конечно, обвинять, но сама ты ничуть не лучше.

– Говерт меня избивал! Он убил моего ребенка, он превратил мою жизнь в ад! Однажды он и меня бы убил, если бы я его не опередила.

– Убийство есть убийство. Не вижу никакой разницы.

– Разница в том, что Эверт тебе ничего плохого не сделал, наоборот, он всегда был к тебе добр. Ты убил его, чтобы жениться на мне и забрать себе мастерскую. Как будто я бы согласилась. Меня от тебя тошнит! – Я чуть ли не плюю ему эти слова в лицо.

Якоб хватает меня за руку.

– И все же это произойдет. Ты будешь мне красивой и послушной женой, и вместе мы добьемся того, что эта гончарня будет процветать. Я стану отцом твоему ребенку, а потом у нас родятся еще дети. Я уже предвкушаю, как мы будем их зачинать. – И он широко ухмыляется.

– Мечтай сколько влезет, но этому не бывать, – говорю я, вырываясь. – Больше ты не сможешь мне угрожать. Я говорила со схаутом Исааком, и он объяснил мне, что одного свидетеля недостаточно, чтобы человека осудили. Должны быть дополнительные улики, а их у тебя нет. К сожалению, это касается и тебя, иначе ты бы уже сидел в Стейне[30]. Но я верю, что Господь тебя накажет.

Наступает тягостная тишина, и мы напряженно смотрим друг на друга.

– Ладно, – наконец произносит Якоб. – Если дела обстоят таким образом… Как хочешь, так и будет, Катрейн. Я предложил тебе защиту и легкую жизнь, но, если тебе это не нужно, принуждать тебя не стану. Но не позволю, чтобы ты отобрала еще и мою работу. Смотри! – Он показывает свои руки, до локтей покрытые шрамами от ожогов. – Я вложился в это предприятие и имею право на свою долю. Можешь ее выкупить.

– Ты опять за свое? Ничего ты не получишь! Убирайся, да побыстрее!

Он смеется.

– Упертая, как всегда. Жаль, ведь мы действительно хорошо друг другу подходим. Но если подумать, я бы предпочел более покладистую жену. Что же теперь с тобой делать? С тебя ведь станется пойти к схауту и обо всем рассказать. – Он задумчиво смотрит по сторонам, затем идет к печи. – Придумал! Ты зачем-то открыла печь, загорелся рукав, и начался пожар. Рядом никого не было, чтобы прийти на помощь, какая жалость. Твой обугленный труп найдут среди обломков, и все твои новые друзья будут горевать на похоронах. Но меня уже давно и след простынет.

Он открывает дверцу печи и просовывает внутрь длинное поленце. Потом подносит горящий конец к корзине с растопкой, и щепа загорается.

– Прекрати! – Я налетаю на него, отталкиваю в сторону и переворачиваю корзину, чтобы затоптать огонь.

Смеясь, он продолжает подносить свой факел ко всему, что попадется под руку: к запасам краски и масла, к соломе для упаковки товаров в ящики. Сначала неохотно, а затем все увереннее огонь начинает распространяться.

Я в панике оглядываюсь по сторонам. Воды для тушения пожара нет, моя мастерская пропадает!

Я бегу к открытой двери, но Якоб загораживает проход, держа горящее полено наподобие меча. У него какое-то дикое выражение лица, гримаса, из-за которой я его почти не узнаю.

– Прошу тебя, Якоб!

С безразличным лицом он загоняет меня в глубину мастерской, в самый угол. Помещение уже затянуто дымом, так что я закрываю нос и рот рукой.

– Ты говорил, что любишь меня, давай обсудим. Я…

– Заткнись, – прерывает он. – Мы уже все обсудили. Я дал тебе шанс, а сейчас все кончено.

Он протягивает горящее полено к моей пышной юбке. Кружевные ленты с треском вспыхивают, и пламя бежит прямо вверх. Я накрываю огонь складкой ткани, чтобы потушить, но Якоб поджигает мой наряд сразу в нескольких местах, так что мне не хватает рук. Я начинаю кричать.

– Тихо! Замолчи! – Он поднимает полено над головой.

Я кричу, заметив, что горящий факел опускается на меня, и закрываю голову руками в попытке смягчить удар.

Я еще жду удара, когда Якоб вдруг начинает оседать и валится на пол как тряпичная кукла, так и не выпустив полено из рук. Позади него стоит Клаас с топором. По полу расплывается кровь и еще что-то, что вытекает у Якоба из головы.

Я смотрю на Клааса, не говоря ни слова; он кивает в ответ с перекошенным от гнева лицом.

В проеме двери возникают фигуры, против света они кажутся неразличимой массой. Люди кричат, что нужна вода, и пытаются, сняв с себя что-то из одежды, погасить огонь. Две женщины сбивают пламя с моего жакета и юбки и выводят меня на свежий воздух. К дому со всех сторон стекаются горожане. Открываются окна и двери, повсюду слышны крики. Одного загоревшегося дома достаточно, чтобы уничтожить весь город, так что в считаные минуты все соседи высыпают на улицу и выстраиваются в несколько цепочек от канала до мастерской, по которым передают ведра с водой.

Я тружусь вместе со всеми. Боли я не чувствую, пламя не смогло пробиться сквозь плотные слои одежды. Я изо всех сил стараюсь спасти свое предприятие и ни разу не заглядываю внутрь, где остывает почерневший труп Якоба.