К счастью, Клааса недолго держат в Стейне. После двух дней карцера и допроса его выпускают на свободу. В его деле городские советники не стали проявлять излишней принципиальности, все-таки он спас Делфт от пожара. К тому же нашлось немало свидетелей, заявивших, что моей жизни угрожала опасность, хотя мне кажется, что главную роль сыграло спасение города.

«Цветок лотоса» тоже обошелся малой кровью. Ущерб нанесен значительный, но быстрое вмешательство соседей помогло спасти помещения. После ремонта, на который у меня ушло много денег, мы как можно быстрее возвращаемся к работе. В лице Корстиана я нашла прекрасного мастера-керамиста, Якоба заменил Клаас.

Пятно крови Якоба на полу со временем блекнет. При мысли о том, какой смертью он умер, у меня по телу бегут мурашки, но я стараюсь лишний раз об этом не думать. При виде этого пятна я каждый раз вспоминаю, что он навсегда исчез из моей жизни и что больше никто не знает моей тайны. Я свободна. Значит, я все-таки заслужила снисхождение Господа.

Проходят сентябрь и октябрь, и мы целыми днями не выходим на улицу, потому что в оконные стекла бьет дождь. Однажды в такой промозглый ветреный день один из подмастерьев, Хендрик, сидит и рисует себе что-то на бракованном горшке. Я прохожу мимо с сосудом для снадобий, который собираюсь разрисовывать, и, взглянув через его плечо, останавливаюсь. Рядом с простыми линиями, на которых он проверял густоту краски, нарисован ряд мельниц с крыльями в разных положениях.

– Интересно, – говорю я. – Дай-ка посмотреть.

Немного удивившись, Хендрик передает мне горшок, и я отношу его Корстиану. Тот занят в соседней мастерской, где стоят баки с оловянной глазурью, и дает инструкции новому работнику. Я жду, пока он освободится, и показываю ему роспись Хендрика.

– Мельницы? – морщит он лоб.

– Здорово ведь, правда?

– Не знаю. Людям нравятся восточные мотивы.

– Мы продолжим их рисовать. Но, может быть, это покупателям тоже понравится. Мельницы и другие голландские пейзажи. Например, городские.

Корстиан задумчиво разглядывает горшок.

– Мы могли бы изображать стены и ворота разных городов. Каждому городу – cвою керамику.

Я широко улыбаюсь и возвращаюсь обратно, чтобы обсудить это предложение с Франсом.

– Не знаю. – На его лице написано сомнение. – У нас и так отбоя нет от заказчиков. Зачем нам еще и это?

– Мы никогда не узнаем, если не попробуем. Сделай несколько рисунков амстердамских ворот, а я пока нарисую делфтские.

Он пожимает плечами.

– Хозяин – барин.

Франс прав, у нас и так едва хватает времени на старые заказы, чтобы запускать еще и новую разновидность товара. Но я все равно считаю, что это не повод не пробовать. Мне кажется, у этой идеи есть будущее, я так же в этом уверена, как и тогда, когда предложила Эверту самим делать фаянс в восточном стиле.

Осень приближается к концу, и я работаю больше, чем когда-либо. Мой огромный живот все равно особо не позволяет мне заниматься чем-то другим, так что я с пользой провожу время. Мы с Франсом сделали несколько набросков, из тех, что показались нам удачными, изготовили трафареты и теперь принимаемся расписывать керамику. Начинаем с мельниц и конькобежцев – их сразу же раскупают. Потом выпускаем в продажу виды Амстердама и Делфта – и спрос на них превышает даже мои собственные ожидания. Наш «голландский фарфор» становится настолько популярным, что к этим городским пейзажам мы добавляем другие, а также польдеры и морские корабли.

Квирейн и Энгелтье следуют нашему примеру. Мы друг другу не мешаем, спрос настолько велик, что обе наши мастерские еле справляются. При необходимости мы даже обмениваемся заказами и одалживаем друг у друга работников.

Вдохновленные нашим успехом, тут и там открываются новые гончарни, часто в заброшенных пивоварнях. Пятьдесят лет назад Делфт славился своим пивом, пригодным для длительных морских плаваний, но когда многие другие города приспособились варить свое собственное пиво для тех же целей, большинство делфтских пивоварен позакрывалось. А теперь оказывается, что эти опустевшие здания с цехами и печами прекрасно подходят для того, чтобы устроить там керамические мастерские.

В начале декабря их уже становится пятнадцать, почти все на Гейр. Как будто нанизанные на один шнурок, они стоят в рядочек: лавки со стороны улицы, мастерские за ними. Над крышами поднимаются густые клубы дыма, и в воздухе все время витает характерный резкий запах. Город нашел себе новое производство.

Пятнадцатого декабря у меня рождается девочка, я называю ее Ева. Роды проходят без осложнений. В последующие недели не иссякает поток визитеров и подарков, в том числе от заказчиков. Без Эверта мне тяжело справляться с работой в мастерской, но мне во многом помогают Энгелтье и Квирейн.

Каждый раз, когда я смотрю на личико Евы, на ее темные волосы и крохотные ручки и ножки, я чувствую, что меня захлестывает волна невиданного счастья. Жизнь не всегда была ко мне щедра, но наконец-то у меня есть то, за что я действительно благодарна.

Однажды холодным декабрьским днем я гуляю с Энгелтье по птичьему рынку. Еву я оставила с Хейлтье. Проходя мимо лотков, я вдруг краем уха слышу обрывок разговора. До меня доносятся слова «возвращается корабль» и «Делфсхавен», и я резко оборачиваюсь.

– Что случилось? – спрашивает Энгелтье.

– Ты разве не слышала?

Она мотает головой.

Я иду обратно к группе людей, разговаривающих у лотка со сливочным маслом.

– Простите великодушно, я услышала, о чем вы говорили. Вернулся корабль Ост-Индской компании?

Люди замолкают и смотрят на меня. Один из них кивает.

– С Востока, с трюмом, полным специй. Говорят, груз в огромных тюках стоит на набережной. Но экипажу повезло меньше.

– В живых осталось меньше половины, – продолжает стоящая рядом с ним женщина. – Дорога в тот конец была ужасная: шторма, болезни и нехватка питьевой воды. На Востоке им пришлось нанять новых людей, чтобы вернуться домой.

– А как называется корабль? – Я в напряжении перевожу взгляд с одного на другого.

– «Делфт», – отвечает мужчина.

С этого момента мне нет покоя. Меньше половины! Жив ли Маттиас? Чувства к нему так и живут в глубине моего сердца, и кажется, что мы никогда не расставались по-настоящему. Я бы почувствовала, если бы с ним что-то случилось. Так что я жду, с беспокойством, но и с надеждой.

Большим кораблям до самого Делфта не пройти. Поэтому они швартуются в Делфсхавене, где груз переносят на суда поменьше и уже так перевозят в город. Несмотря на страшный холод, я как можно больше времени провожу на улице и в порту, чтобы следить за последними новостями. В Делфт возвращаются первые моряки, я спрашиваю о Маттиасе и к огромному облегчению узнаю, что он жив. Однако никто не знает, куда он направился, сойдя на берег.

Стоит пасмурный зимний день, и работу из-за туч приходится заканчивать раньше. Все уже разошлись по домам, кроме истопников, и я навожу порядок в конторе, когда в проеме двери появляется чья-то фигура. Еще не успев обернуться, я знаю, что это он. Чувствую его присутствие.

Я резко поворачиваюсь и вижу его, изменившегося до неузнаваемости: загорелое лицо, волосы до плеч и борода. Только глаза остались такими, как прежде, ярко-голубыми. И еще то, как он на меня смотрит, с какой-то ненасытностью, от которой во мне вспыхивают все затаенные желания.

Мы подходим друг к другу, и я наконец-то чувствую его объятия. Он держит меня крепко, от его одежды исходит солоноватый запах.

– Я так часто мечтал об этом, – тихо произносит он. – Боялся, что ты уехала, бесследно пропала, но вот она ты.

Он гладит меня по волосам, по спине, а потом берет за талию и чуть отстраняет от себя. Его глаза вбирают в себя каждую черту моего лица. Потом он наклоняется, и вот я уже чувствую его губы на своих губах. На меня обрушивается волна желания. Я вцепляюсь в него и необузданно целую. Я почти не верю, что он вернулся и я могу на него смотреть и к нему прикасаться. Мы целуемся, дотрагиваемся друг до друга, смеемся, опять целуемся и не можем остановиться. И тут я слышу, как плачет Ева. Звук приближается, и в поле зрения появляется Хейлтье с ребенком на руках.

Я тихонько отталкиваю Маттиаса. Он оборачивается, а затем опять смотрит на меня, теперь вопросительно.

Чувствуя некоторое смущение, я подхожу к Хейлтье и беру у нее свою дочь.

– Маттиас, это Ева.

Кажется, до него постепенно доходит, что я хочу сказать.

– Ева, – повторяет он.

– Моя дочь. – Немного помедлив, я добавляю: – И Эверта.

Он смотрит на меня непонимающим взглядом. Мне приходится сперва сглотнуть, прежде чем я чувствую, что в состоянии продолжать.

– Мы поженились в прошлом году.

Лицо Маттиаса полностью меняется. Страсть уступила место потрясению, и сейчас в его глазах появляется также гнев.

– Ты обещала меня ждать.

– Этого я не обещала. Полтора года – долгий срок, Маттиас.

– Я все эти месяцы думал только о тебе, раскаивался, что уехал, и молил Господа, чтобы ты не повстречала кого-то другого. А ты, оказывается, вышла замуж за моего брата, как только я уехал.

– То, что ты говоришь, несправедливо, дело было не так.

– Но ты же вышла за него замуж, да? Значит, так все и было. Даже ребенка от него родила. – Вдруг он начинает что-то соображать. – А где Эверт?

Наступает неловкое молчание. Я отвожу взгляд от Маттиаса и набираю в легкие побольше воздуха.

– Присядь, – говорю я.