Я еще никогда так быстро не раздевалась. Прямо посреди двора, на виду у всех, кто случайно может идти мимо.

Вот, значит, как Бог решил со мной поквитаться – через брата Говерта. Ловко! Но я так просто не сдамся. Я моюсь водой из водокачки и тороплюсь назад в дом, чтобы одеться в новое. К тому моменту, когда я вновь выхожу, от моей старой одежды не остается ничего, кроме горстки обгорелых клочков, которые мама сметает и выбрасывает в мусорную кучу.

Как раз в это время возвращаются отец с Дирком и Лау.

– Я видел дым, – говорит он с непонимающим взглядом в сторону черного пепелища.

Мама подзывает его к себе и открывает дверь амбара, которую до этого заперла на замок.

– Он напал на Катрейн. – Мама кивает на тело Мартина. – У него чума.

При этих словах отец, который собирался войти внутрь, замирает.

– Чума?

– Что ему здесь было надо? – спрашивает Дирк.

– Он пришел за Катрейн.

Мы все собрались вокруг Мартина и смотрим на него. Отец молчит, братья тоже. Мартин постепенно приходит в себя и издает стон.

– Что нам с ним делать? – спрашивает Лау.

– Ничего. – Отец резко оборачивается. – Это его дело. Не подходите к нему.

Несмотря на запрет, в конце дня я пробираюсь к амбару. С безопасного расстояния смотрю на Мартина: он лежит на спине и глядит в потолок. Он медленно поворачивает голову в мою сторону и открывает рот. Становится видно его черный распухший язык. Я с содроганием отступаю назад.

– Не уходи, – его слова едва можно разобрать. – Пожалуйста.

Не обращая внимания на его приглушенные стоны, я разворачиваюсь и беру с полки деревянную миску. Наполняю ее у водокачки и возвращаюсь обратно. Близко подойти не решаюсь; ставлю миску на пол и шваброй подвигаю ее к Мартину. Он приникает к ней губами и пьет.

Тем временем я его с ужасом разглядываю. Изо рта и носа у него идет кровь, глаза блестят от жара. Там, где куртка задралась, видны бордовые и черные подкожные пятна. И бубоны, еще больше, чем днем.

Рядом с его головой стоит пустая кружка, то есть кто-то еще приносил ему попить. Больше мы ничего не можем для него сделать.

– Катрейн, – хрипло произносит он, когда я отворачиваюсь.

Я вопросительно смотрю на него.

– Говерт… это была ты?

Сначала во мне происходит внутренняя борьба, а потом я тихо отвечаю:

– Это еще важно?

Он медленно мотает головой и смотрит наверх, будто уже видит краешек того места, где скоро окажется.

Утром отец находит Мартина мертвым. Вместе с Лау они заворачивают тело в простыню и оттаскивают на обочину. Оттуда его на следующий день заберет телега, на которой увозят умерших от чумы.

Мы с мамой отмываем пол горячей водой, а затем сжигаем всю нашу одежду. После этого закрываем амбар на засов и возвращаемся к привычным делам.

Много дней мы внимательно наблюдаем за собой и друг за другом. Любое покашливание, малейшее повышение температуры тела или легкая головная боль – уже причина для серьезного беспокойства. Особенное внимание уделяется мне самой. Проснувшись, я первым делом проверяю паховую область и подмышки. Рука раз за разом скользит по телу, ощупывая и на всякий случай надавливая. Когда и под кожей ничего не обнаруживается, я всякий раз вздыхаю с облегчением. Но и днем и вечером я остаюсь настороже, потому что чума может проявиться в любой момент. Как и остальные, я по три раза в день принимаю настойку. Она меня успокаивает и слегка затормаживает. Не знаю, за счет чего: благодаря настойке или же милость Божия еще простирается на меня, но я не заболеваю. Никто из семьи также не заболевает, и через неделю уже есть основания полагать, что от чумы мы спаслись.

По деревне чума прошлась как порыв ветра, забрав там и сям несколько жертв. Иногда мы получаем передаваемые из уст в уста известия об обстановке в Алкмаре. Однажды, увидев коробейника, я подхожу к дороге, идущей вдоль фермы, и спрашиваю, не знает ли он чего о трактире «Тринадцать балок».

– Это тот, что у Песчаных ворот, барышня? Он закрыт. К дверям приколочена большая буква «P».

Я смотрю на него с ужасом.

– Они ведь не могли оба…

– Когда чумой заболевает один, то и у другого времени остается в обрез. Но кто знает, барышня. Бывает, что люди не умирают. Не отчаивайтесь.

Я пытаюсь не отчаиваться, но это дается нелегко.

На следующий день другой прохожий подтверждает, что «Тринадцать балок» закрыты и трактирщик с женой умерли. В ту ночь я засыпаю в слезах.

В середине августа число новых случаев заражения в Алкмаре снижается, и я начинаю подумывать о возвращении в Делфт.

Маме хотелось бы, чтобы я осталась у них до родов, но для меня это слишком долго. Живот все больше мешает, если ждать еще дольше, то путешествовать будет тяжело. А после родов, с ребенком на руках, так и вовсе. К тому же я очень хочу вернуться: скучаю по Эверту и беспокоюсь, не только за него, но и за моих друзей. Вести о том, как обстоят дела в разных городах, настолько противоречивы, что я и не знаю, чего ожидать.

Одним пасмурным ветреным утром я готова к отъезду. Прощаться с родными тяжело, ведь мы не знаем, когда увидимся вновь. Отец жертвует рабочим днем, чтобы проводить меня на телеге.

На подъезде к землям вдоль реки Зан отец не выдерживает:

– Мне совсем не нравится, что ты путешествуешь одна. В твоем-то положении. Ты собираешься идти до самого Делфта пешком?

– Хочу в Харлеме сесть на трешкоут.

– Если они узнают, откуда ты едешь, то ни за что тебя не посадят. Кто едет с севера, все под подозрением.

– Я знаю. Если придется, пойду пешком.

Погрузившись в свои мысли, я смотрю на проплывающие мимо пейзажи.

– Пап, а тебе не кажется странным, что в Харлеме и других городах не было чумы?

– Наверное, люди в тех городах, куда пришла чума, больше грешили. И Господу в какой-то момент это стало невыносимо.

– Такое ощущение, что к одним Он проявляет куда больше терпения, чем к другим.

Отец смотрит на меня искоса.

– Я тоже не знаю, доченька. На такие вопросы не найти понятного ответа, даже в церкви. Просто нужно пытаться жить как можно праведнее.

– Этого достаточно?

– Думаю, да. Мы живы, здоровы, чума обошла нас стороной. Значит, мы что-то правильно делаем.

Мы проезжаем деревушку Спейкербор и сворачиваем на дорогу в Кноллендам. Оттуда я буду добираться одна. Я смотрю перед собой, сомневаясь, стоит ли говорить то, что я собираюсь.

– Пап, мне нужно тебе кое-что рассказать.

Он опускает поводья и мотает головой:

– Не надо, дочка. Тебе не нужно мне ничего рассказывать.

На дороге вдоль насыпи у реки Зан мы прощаемся. Обнимаемся, целуемся, и отец разворачивает телегу. Он кивает мне и отправляется в обратный путь. Я стою у колышущегося тростника и смотрю ему вслед. Лишь когда он исчезает за деревьями, я разворачиваюсь и поднимаю свой мешок.

Если идти быстро, можно до темноты успеть в Харлем.